и я на память оставлю... свои сигареты.

. Городок, название которого созвучно с марихуаной, никогда не был спокойным или трезвым. Город и поля разделял мост, что служил неким магическим телепортом в разные миры. Старому мосту и дороге, ведущей в горизонт, отдавали свои жизни. О подношениях Гаон слушал будучи ребёнком, сидя на грязной кухне на коленях, чтобы достать взглядом до маленького телевизора, затаив дыхание. В городе было много опасностей, а за ним десятки километров полей, которые так манили парня. Но страх увидеть кого-то за ограждением на мосту останавливал его, запирая дома. / Гаон сидел в своей комнате за столом и рисовал что-то не членораздельное в старом блокноте с железной пружиной на переплёте листов, на обложке которого красовался красивый синий дракон. На полке над столом стояли картонные стаканчики с пестрыми узорами, что он когда-то стащил в школе, а дома одарил одноразовые белые сосуды разноцветными разводами акварели и наклеек с котами. Рядом стояли несколько томов манги и фото рамка. На фотографии была девушка лет двадцати, что солнечно улыбается, прижимая к груди букет жёлтых тюльпанов в белой обёртке. Квак был самым обычным подростком в неудачно необычных обстоятельствах. Среди фломастеров и разноцветных ручек в пестрых стаканчиках лежали спички, а в бедро больно упиралась синяя пачка сигарет в кармане джинсовых шорт, криво вырезанных из старых джинс с зелёными пятнами от травы на коленях. У каждого свои зависимости. Внезапно, в дверь глухо постучали. Гаон вздрогнул, и под звук собственного сердцебиения, что неприятно отдавался в ушах, поспешил закрыть блокнот со скрипом старой пружины, спешно убирая его в стол. В дверь постучали ещё пару раз перед тем, как зайти. На пороге показалась скрюченная фигура. Острые плечи оборачивал старый платок противно-синего цвета со странными висюльками по необработанным краем. Квак любил синий цвет. Цвет моря, неба и гуаши, что прячется в столе. Хотя он никогда не видел море своими глазами, в недавно просмотренной аниме про девушку в мире призраков оно выглядело потрясающим. Но цвет платка был другим: серым, холодным, чужим. заставлял поморщиться. Фигура стояла в старом домашнем платье темно-серого цвета с жирными пятнами на груди, облокотившись бедром об дверной косяк, и смотрела на Гаона пустым взглядом. Сомкнутые губы издалека казались старой железной губкой для мытья посуды и других поверхностей из-за сухости, отеки словно днями не сходили и только накапливались от нескончаемых таблеток невероятной дозировки и выпитого алкоголя, что можно было измерять в пустых звенящих бутылках на кухне, а затуманенные глаза оценивающе осматривали комнату, что была наполнена солнечным светом из открытого нараспашку окна, бегая по стенам и полкам, наконец дойдя до парня. Стоило их взглядам встретиться, как руки фигуры вздрогнули и спрятали желтоватую коробочку за спину, а стеклянные глаза заинтересовались старым порогом в комнату с торчащим гвоздиком. Фигура сухо откашлялась. — Джисок, ты опять надымил? — фигура покосилась на мальчика. — Сколько раз говорить, чтобы ты проветривал комнату? — растерянный взгляд зацепился за родинку на ухе Гаона, заставив фигуру поморщиться. Гаон не любил, когда его называли его именем. Это имя ему присвоила мать, чтобы потом называть неблагодарным и мерзким. Таким, каким был отец. — Да, мам... Но я курил в окно. — мальчик ответил сразу, бросив взгляд полный надежды на фигуру, заставив женщину помять не обработанный край платка свободной рукой. — Ты что-то хотела? — Гаон с трудом заглянул в глаза фигуре с непритворным интересом. — Да, я... — Взгляд фигуры растерянно бегал по стенам, осматривая солнечные лучи и не заправленную кровать, после чего направила свой взор на мальчика, зацепившись за его родинку на ухе, бусы из мелких бусин и кулон в виде полумесяца, что свисали с шеи, покоясь на гладких ключицах. Перебирая взглядом каждую бисеринку, её взгляд скользнул вдоль его рук, спотыкаясь о браслет из бисера на бледном запястье, наконец дойдя до локтя, торчащего из-под выцветшей футболки. На хрупкой коже красовалась клякса синей краски, в которой Квак испачкался, погрузившись в вымещение своих неуместно для его возраста и обстоятельств в его жизни детских фантазий на пожелтевшую бумагу. Глаза фигуры расширились. Того и гляди выпадут и ударятся о деревянный порог, а один из них, может, вонзиться в торчащий гвоздь. Одна лишь мысль об этом вызывает отвращение и восторг одновременно. Извилины слишком быстро постаревшего лица и морщины расправились в возмущении. — Квак Джисок, что это такое? — фигура вскрикнула, заставив Гаона вздрогнуть, услышав, как мать назвала его полным именем, что не предвещает ничего хорошего. — Что ты тут делал? Женщина преодолела несколько метров комнаты, старательно шагая ровно и быстро, после чего встала вплотную к мальчику, сидящему на стуле настолько близко, что Квак мог чувствовать её дыхание на своём лице. Хотелось умыться. — Что это такое? — Фигура агрессивно схватила парня за локоть, поднимая к лицу и рассматривая краску, после чего впилась грязными ногтями в бедную кожу Гаона. — Что это такое? — Более истерично вскрикнула женщина, очерчивая очередной отрезок между его глаз злобным взглядом. — Больно... — сжался Квак. Гаон пищал, почти умоляя. — Я просто... Прости, прости, пожалуйста. Я больше не буду, — Женщина впивалась ногтями, словно выжимая извинения. И без того хрупкая кожа трещала и зудела под крепкой хваткой. Женщина бесцеремонно кинула жёлтую коробочку на стол перед Гаоном. — Пей. — Она сжимала локоть мальчика сильнее, пока тот не взял пачку и не проглотил послушно несколько серых капсул под повелительным взглядом матери. — Ещё. — голос касался чужим, а ногти, что сжимали руку Квака и холодный взгляд, заставляли лишь молча проглотить ещё несколько звенящих таблеток. — Это больше, чем обычно... — Врач звонил, повысил дозировку. — Сухо выкинула женщина первое, что пришло в голову, отпустив чувствительную руку. Мальчику оставалось только кивнуть, потирая покрасневшую кожу с выделяющимися бледными отпечатками ногтей. «Наверное, останется синяк или гематома». — только и мог думать мальчик. Глаза женщины оценивающе бегали по лицу Гаона, пока тот давился горькими таблетками, попутно смахивая скопившиеся слезы с уголков глаз. Взгляд обогнул тёмные, глаза, дрожащие губы, аккуратный нос, пухлые губы и родинку на самой мочке уха. Женщина всегда чувствовала себя лучше и могущественнее, видя Квака в таком состоянии, а он это понимал. В таком состоянии, когда она заставляла его пить эти странные таблетки, которые берёт со склада в аптеке, где и работает. Но любовь к матери не позволяла дать ей отпор, позволяя использовать себя для понижения агрессии, отчаяния и боли, что отражались в её глазах, и копились на её душе вот уже четвёртый год, делая её гнилой. Четыре года Гаон скрывал все свои художественные принадлежности в столе от собственной мамы, а принадлежностей немало: испачканные случайно, или специально разукрашенные акварелью старые кисти, что парню отдал учитель рисования в школе; пожелтевшая палитра из дешёвого пластика; ножницы, ушки которых были сделаны в форме розовой бабочки; почти застывшая гуашь, но Квак каждый раз отчаянно разбавлял водой, в надежде возобновить цвет и вышеупомянутый старый блокнот, в котором уже стёрлись клеточки. Четыре года отца Гаона не было дома. Четыре года назад он ушёл навсегда, будучи художником, что начинал с рисования открыток на пике известности в сети, а теперь работает в крупной компании дизайнером. Четыре года, как родная мать ненавидит своего ребёнка за родинку на ухе и тягу к искусству, что больно напоминали ей о кинувшем её и сына муже. Даже осознавая всё это, мальчик всё равно говорит всем, кто спрашивает, что четыре — это его любимое число, напоминающее ему парус корабля. Гаон был ребёнком, что оказался в не тех обстоятельствах, чтобы неуместно не взрослеть. Женщина вышла из комнаты, оставив за собой лишь зудящий синяк на руке и горький привкус капсул на языке, из-за которых тянет ко сну. В коридоре скромной двухкомнатной квартиры послышался тихий всхлип старых полов под весом тощей фигуры, после чего хлопнула входная дверь. Последовала пронзительная тишина, что радовала мальчика, потирающего зудящее место у локтя. Квак встал со стула, смахнул рукавом мокрую дорожку с щеки и побрел к окну. Открыв скрипящую затворку дрожащей рукой, он выглянул в окно, обводя взглядом знакомый двор. Вид из окна с первого этажа в комнате мальчика падал как раз на детскую площадку во дворе, на которую забили с самой постройки дома, поэтому посередине горки красовалась дыра, карусель не крутилась из-за ржавого основания, а дорожный знак рядом с предупреждением о возможности встретить ребёнка на дороге кто-то украл. На небе скопились облака, закрывая солнце, чьи лучи так раздражают бледную кожу Гаона. Вдалеке виделась арка, что позволяла выйти из двора к магазинам и аптеке. К арке брела, пошатываясь, старая фигура, вынуждая парня спрятаться за оконную раму. Когда женщина исчезла за углом, Квак вновь выглянул в окно, и прищурил глаза, всматриваясь в детскую площадку на скрипящие качели, пытаясь разглядеть фигуру на них. Подросток катался на качелях не высоко, отрываясь от земли ногами буквально на пол метра, разглядывая стену дома. Стена была изрисована разноцветными граффити и не приличными надписями маркером. Гаон, узнав мальчика на качелях, вскочил с места и, метнувшись к шкафу, стянул со старой деревянной вешалки ярко-зеленый свитер с пестрыми жёлтыми узорами и побежал к входной двери, забыв о разноцветном синяке. Мальчик выбежал из подъезда, после чего остановился и посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было, кроме пожилой женщины на балконе пятиэтажки, курящей красненькие сигареты. Квак, выдохнув с облегчением, в припрыжку попрыгал к мальчику на качелях. Гаон подошёл к мальчику с широкой улыбкой, встав перед ним на такое расстояние, чтобы не смутить и случайно не получить ногой по животу. Мальчик качался в оранжевой толстовке с капюшоном на голове, что сливалась с огненными волосами, а половину лица закрывала тканевая чёрная маска на подобии медицинской. Мальчик отлип взглядом от стены и вздрогнул, вглядываясь уже в лицо Гаона, а после нескольких секунд молчания узнал знакомое лицо и выдохнул с облегчением. — Привет, Сынмин! — Квак застенчиво раскачивался с пятки на носок, с улыбкой смотря в глаза мальчика. — Привет-привет, — Как дела? — Гаон уселся на качели рядом, изучающе проводя взглядом по стене, пытаясь понять, что рассматривает его друг. — Всё круто, твои? — Неплохо. Чем занимаешься? — Смотри, — Мальчик указал на одну из надписей на стене — Ты видишь, что там написано? — Нет... — И я нет. Пытаюсь разглядеть. — Так... — Квак из всех сил прищурился, и наконец смог сфокусировать свой взгляд, чтобы понять, что написано черным маркером на кирпичной стене. — Есть! Ой... — Что? — Сынмин повернул голову, смотря на профиль Гаона. — Ты прочёл? — Да. Кто-то относит нашу соседку к женщинам, которые... — Гаон немного поёжился, стараясь подобрать максимально подходящие слова. — Которые делают непристойные дела за деньги. — Быстро протараторил мальчик и покраснел, отводя взгляд от стены, стараясь всё своё внимание уделить рыжеволосому. Где-то на балконе женщина закатила глаза и ушла восвояси. — Понапишут тут... — Слушай, — Мальчик повернул голову и застал Сынмина, внимательно смотрящего в его глаза в ожидании его слов. — А... сколько ты тут уже сидишь? — Часа полтора. Думаю уже собираться в домик. — Мм... — Потопаешь со мной? — А? Гаон чуть не свалился с качели от удивления, но вовремя схватился за ржавую цепь качелей. — В тот домик? — Ага. Не думаю, что ты сейчас пойдёшь домой, если я уйду, а собирать тебя потом по косточкам в подворотнях я бы не хотел, — Сказал Гаон, не скрывая смех, стягивая душную маску с лица. Квак тоже издал смешок, после чего радостно улыбнулся, тряся ногами в воздухе. — Пошли. .