Расцвет

             Голова раскалывалась, в глазах всё плыло и ноги слабо подрагивали. От запаха ладана тошнило, речь Батюшки доносилась словно через вату и Соне мельком подумалось, что она словно контуженная, потому что, как удалось когда-то вычитать — контуженные слышат именно так.       Она не смогла дождаться конца Литургии и вышла из храма за минут двадцать до него. В лицо ударил свежий воздух, но легче не стало. Она стянула с волос шёлковый платок, аккуратно сложила его и ещё долго пусто глядела на свои руки, в которых сжимала кусочек ткани. Мысли куда-то разбегались, Соня отчаянно пыталась их ловить, но выходило с трудом и она растерянно старалась сообразить хоть что-то. К горлу подступила тошнота, ярко стало морозить. Девушка шатко спустилась с невысокой лестницы и всё ещё глядя на бордовую косынку, вышла с территории церкви, пытаясь припомнить сколько ей придётся добираться до дома( а неизменный путь дом-церковь знаком ей уже лет десять).       Она убрала платок в сумку, запахнула пальто и засунула руки в карманы, пытаясь согреться. Пару минут тупо глядела на развилку дорог и с трудом сообразив куда ей всё-таки надо, медленно побрела в сторону дома. Разум чуть прояснился. Нехотя вытащив ладонь из нагретого кармана, она пощупала лоб и с разочарованием признала, что у неё температура. Это, на самом деле, было ясно с самого пробуждения, но Соня безнадежно не хотела это принимать.       Накатила тоска и злость на осень. Тоска оттого, что придётся идти домой, а злость оттого, что треклятые холода начинали играть злые шутки. Потом злость на осень сменилась злостью на саму себя: «теплее одеваться надо было, никто бы и не заболел».       Во дворе было непривычно тихо и спокойно( в десять утра воскресного дня мало кого тащило на улицу), что очень даже радовало, потому что от излишней динамичности в глазах и громких криков, голова точно разболелась бы сильнее. Соня зашла в подъезд, краем глаз глянула на сомнительный скрипучий лифт, работавший лишь на божьем слове и свернула на лестницу, готовясь к долгой прогулке до восьмого этажа.       Домашние уже во всю бодрствовали. На кухне гремела посудой мама, признаки жизни которой Соня заметила впервые за последние пять дней, и оттуда же был слышен голос брата. Она тихо сняла пальто и прошла к семье. Без особой дружелюбности махнула им рукой и замерла, безрадостно на них уставившись в ожидании какого-то ответа. — Опять в церковь ходила? — первой обратила внимание мать, кинув на неё мимолетный взгляд. — Да. — Снова позоришься, Сонька, — брат подошёл к ней и схватился за крестик, висящий на её груди поверх кофты, про который она, в общем-то, забыла. Он повертел его, усмехнулся чему-то своему и спрятал под одежду, хлопая сестру по месту чуть ниже яремной впадины. — Лёх, не трогай, а, — буркнула Соня и отступила назад. — Я спать пойду. Никому ничего не надо от меня? — Ночью не спала что ли? — Голова болит, — Соня коротко повела плечами и развернулась, не дожидаясь отклика.       Она переоделась и сразу залезла под одеяло без задних мыслей. Морозило даже под ним и она легла на бок, сжавшись в позу эмбриона. На груди что-то скатилось и перевернулось — Соня почувствовала там что-то холодное, но не сразу сообразила, что именно. Потом всё таки дошло и она вынула из под футболки крестик. Потупила на него взгляд и сжала в ладони. Стало спокойнее и она наконец прикрыла глаза.       Всю свою недлинную жизнь Соня имела странные отношения с религией. Мать всегда верила в коммунизм, а где коммунизм — там непременно и атеизм. Религию избегали, прятали и Соня не раз задумывалась о том, что она вполне могла бы дожить до своих лет и ни разу не услышать о вере в Бога всерьез. Если бы верующей не была её бабушка. Соня до десяти лет практически жила у неё — ветреная мать забирала только на выходные, а отец предпочитал делать вид, что его статус отцовства подделан недоброжелателями. Соня считала бабушку самым близким человеком и искренне восхищалась ей, убежденная, что именно так должен выглядеть идеальный человек. Бабушка не навязывала ей веру, даже не говорила о том, что такое существует. Соня сама нашла маленькие иконы и псалтирь в прикроватной тумбочке её спальни. Сама поинтересовалась, сама напросилась впервые в церковь в шесть лет. Сама захотела стать крещеной и рвалась на воскресные службы.       Конечно, тогда она мало чего смыслила, но было интересно. Бабушка соглашалась с ней неохотно и долго, потому что мать-то была против. Рассказывала извилисто и на сонины вопросы отвечала с уклонами. Так, как-то раз она сказала ей, что в Бога верят только потому, что так проще жить и Соня сохраняла эту позицию до сих пор, хотя в этом вопросе была просвещена уже достаточно.       Соня читала Библию( а читать она, в общем, ненавидела), по своей воле ходила на Литургию, носила над сердцем крест и ей действительно было проще. До отрочества её мир был очень правильным и она панически боялась согрешить. В подростковом периоде что-то в ней изменилось, стало понятно, что жизнь не такая радужная. На время она перестала посещать церковь и очень злилась на всё подряд. Но так было сложнее, ярче ощущалось всеобщее разочарование. Так что к вере она всё-таки вернулась, несмотря на свой не то, чтобы самый правильный образ жизни. Она сквернословила; отрицала наличие духовной связи между людьми, которые не связаны кровно и исходя из этого, возможно, была блудницей( она сама не до конца могла оценивать это предположение, а до исповеди не доходила); и самым главным её пороком было жестокосердие, с которым она никак не могла справляться( да и не хотела). Она уже не боялась согрешить, потому что погрязла в грехах по горло. Но ходила на службы, молилась, тихо верила в покровительство Всевышнего и ей так действительно было проще.       Мать с братом укоряли её за это, кидались колкостями, но никак иначе не препятствовали. Поэтому Соне было на них глубоко безразлично: они не были для неё авторитетами ни в один период её жизни.       Соня прошептала короткую молитву за здравие, искренне надеясь, что это хоть на чуточку приблизит её к выздоровлению и уснула с зажатым в ладони нательным крестиком.       Спала она неспокойно, просыпалась каждый час, ворочалась от головной боли. Выпила парацетамол, но и он сильно ситуацию не скрасил. Тело бросало то в жар, то в холод и Соня была готова лезть на стену, когда находилась в сознании. К вечеру ко всему букету симптомов прибавились разболевшееся горло и заложенный нос.       Часов в семь, в комнату заглянул Лёша. Он безразлично оглядел валяющуюся в жаре сестру и спросил: — Чё, всё ещё киснешь? — Кисну, — односложно отозвалась Соня, кашляя и отворачиваясь к стене. — Щас пацаны зайдут ненадолго, — хмыкнул брат, опираясь на дверной косяк. — Не выйдешь? — Нет, — она шумно выдохнула. — Мама опять ушла? — Ушла, — подтвердил он. — Сказала у мужика своего переночует, завтра вечером зайдёт. — Понятно. Можешь воды принести? Умру сейчас. — Не, Сонька. Давай сама. Итак валяешься целый день, — Лёша скрылся за дверью, несильно ей прихлопнув.       Сил на то, чтобы дойти до кухни не было. Она не могла даже встать, потому что тут же в глазах всё плыло, как в центрифуге и ноги сносили в сторону. Сон больше не шёл и она без мыслей пялилась в тёмный облезлый потолок, страстно желая в данный момент лишь избавиться от засухи во рту.       Отношения с братом тоже с самого начала жизни были странными. Соня родилась на рассвете дефицитов, а их мать имела за спиной только еле-еле законченные восемь классов, ПТУ и, как следствие, нестабильный заработок. Она была и остаётся безалаберным человеком, в приоритет которого семья не входит. Лёша начал понимать это лет с семи и Соню ненавидел буквально за то, что она просто появилась на свет. Им с матерью и вдвоем худо было после семидесятого года, а тут ещё кто-то третий, кого тоже надо как-то обеспечивать. До сониных трёх лет ещё как-то худо бедно помогал отец, а потом след простыл и его — спился, да и мать своей ветреностью доконала. Она была самой натуральной кукушкой и Соня, до своих лет шести была под ответственностью брата, по большей части. Помогала бабушка, но и ей, чтобы их как-то вытянуть, приходилось работать после пенсии. Так что, золотое время детства, Лёша вбухал в Соню. Совесть не позволяла её бросать, но вместе с тем, неумолимо росла к ней гигантских масштабов ненависть — жгучая и не имеющая предела.       В детстве он всегда на неё огрызался, лупил и Соня боялась его до чёртиков. Она его нелюбовь к себе ощущала с самого начала, но дикий животный ужас в ней поселился после ампутации пальца. Лёша всегда говорил, что не хотел этого делать, что всё тогда было на эмоциях; но Соня и по сей день ловила его удовлетворенный взгляд, когда он смотрел на её руки.       С сониных тринадцати начался более дурной период в их отношениях. Она начала показывать характер и Лёша, который тогда уже был здоровым восемнадцатилетним лбом, не уступал ей в этом. Они ссорились и дрались, и силы, конечно, были неравными. Тогда в нём была неописуемая жестокость к сестре, которую Соня, даже сейчас боится просто запустить в воспоминания. Иногда она задумывалась о том, что её брат — клинический психопат.       Сейчас Соня старается не говорить лишнего и вообще дома не появляться, чтобы не прилетало лишний раз. Она услужливо ввязалась в его дела на районе в прошлом году, потому что он сказал, что просто надо; старалась выгораживать его перед «своими пацанами», когда нужно было. Он принимал это как должное и снисходительнее к ней не становился.       Мама никогда внимания на их отношения не обращала. Она Соню, в общем-то, недолюбливала( это можно было понять исходя ещё из того, что та посчитала хорошей идеей назвать дочь именем достоевской проститутки). Соня была нежеланным ребёнком, случайным. К тому же, в отличии от брата, пошла в отца рыжиной и как мать любила говорить при любом удобном моменте — была его мерзкой копией. Она, если и выслушивала их жалобы друг на друга, всегда становилась на сторону брата и Соня не припомнит ни одного момента, когда чувствовала от неё защиту.       Как-то так и вышло, что ни материнской, ни братской любви она не ощущала ни разу. Семья была для неё чем-то странным, непонятным и точно не тем, на что можно было положиться. Нормальные семьи, которые транслировались в фильмах или в рассказах знакомых раньше казались какой-то выдумкой, чем-то, чего вовсе нет и априори быть не может. Потом стало понятно, что это просто ей не повезло по-крупному и долгое время в ней теплилась жгучая зависть ко всем, у кого всё было по-хорошему. А сейчас Соня была просто рада, что у неё есть бабушка — единственный человек, к которому она испытывает тёплые чувства. И ей этого хватало. — Ой, Сонечка, болеешь, да? — девушка взглянула на щель рыжего света у двери и увидела Машу — девчонку общего пользования в лёшиной моталке. Маша была откровенной дурой, верила в то, что все пацаны её уважают. Но была до боли доброй; искренне доброй, что к себе всё-таки располагало. — Привет, — хрипло отозвалась Соня, повернувшись к ней лицом и чуть привстав. — Болею. Будь сестрой, принеси воды, а? — Сейчас-сейчас, — Маша засуетилась, аккуратно прикрыла дверь, а через мгновение снова зашла с полным стаканом воды. — Храни тебя Бог, — хмыкнула Соня, перенимая дрожащей рукой это подношение и жадно отхлёбывая воду. — Ты хоть лечишься? — участливо поинтересовалась Маша, оглядев в сумраке комнату и не найдя на видных местах никаких лекарств. — Да это… — Соня поставила пустой стакан около кровати и шмыгнула носом. — Я первый день только. Щас отлежусь, потом куплю что-то. — А Алик чего? — А Алик ничего, — отозвалась девушка, глянув на свою собеседницу украдкой. — Так а чего у тебя? Простуда? Давай я в аптеку сбегаю? — Да не надо, Мах, — Соня слабо улыбнулась. — Завтра оклемаюсь уже. — У тебя нос совсем не дышит, — девушка сочувственно покачала головой. — Давай хотя бы «Звёздочку» дам? У меня в сумке лежит. — Не надо, я же гово…       Но Маша слушать не стала, подорвалась с места и снова на миг затерялась за дверью. Оттуда же, к слову, уже слышалось приличное количество мужских голосов и гогот. — Вот, — девушка присела перед Соней на колени, откручивая маленькую крышечку бальзама «Золотая звезда». — Подвинься ко мне.       Соня показательно шатнулась назад, но Маша только закатила глаза и силой придвинула её к себе, пользуясь слабым состоянием. Провела большим пальцем под её носом и Соня невольно шмыгнула от резкого жжения. Косо глянула на Машу и прошептала краткое «Спасибо».       Маша убрала мазь и так и осталась сидеть на полу, обняв свои колени и оперевшись спиной к кровати. — Чего ко всем не идёшь? — Не хочется, — Маша повернулась и добавила тише: — Пьют. — Вот и все пацанские кодексы, — совсем не удивляясь, отозвалась Соня с шумным вздохом. — А чё, кстати, у нас-то? Почему не в гараже? — У них вообще всё сейчас странно, Сонь, — Маша опустила глаза и отвернулась, уставившись в стену. — Воду мутят. — В плане? — Я точно не знаю, но, — Маша тяжело выдохнула. Соня смотрела на её тёмный силуэт, на её часто-часто вздымающиеся плечи и было ясно, что она колеблется: говорить или нет. — Они от района хотят отделиться. — А Алик, я так понимаю, зачинщик этой умной идеи? — Ага. — Жить надоело, что ли, — Соня вздохнула и повернулась на спину. — Серый чернуху толкает, — сделавшись ещё тише, сказала Маша. — Они собираются развивать это. — На черта? — Денег заработать. — А нормально теперь не работается? — с некоторой претензией буркнула Соня и Маша пугливо пожала плечами: — Не знаю. — Вали, Мах, — Соня уставилась в потолок, кусая губы. — Всё равно Колян поматросит и бросит тебя. А ты из-за него жопу подставляешь кому попало, а потом может и сядешь. И так вся эта уличная тема мутная, а теперь ещё и наркота назревает. — Не хочу, — хмыкнула Маша. — И не могу. — Ну и дура, — открыто усмехнулась Соня. — Ебанутая.       Маша, действительно оскорбившись, встала, иступлено поглядела на Соню и вышла из комнаты, слабо хлопнув дверью.