Расцвет

             Школа для Сони всегда была одновременно любимым местом и ненавистным. Ей нравилось докапываться до учителей( особенно молодых), стрелять сигареты у параллели за пищеблоком, сплетничать с ними же и отшивать пацанов, которые почему-то страстно желали ей вечно чем-то подсобить.       Но она критически не любила свой класс. Отчего-то общение не клеилось вообще ни с кем. С параллелью, когда они воссоединялись, у них открывался клуб весёлых и находчивых, можно было смеяться с ними до судорог в животе и не важно с кем: с парнями или девушками. А собственный класс Соню недолюбливал. Точнее: недолюбливала женская сторона класса, точно убежденная, что Соня оправдывает свою фамилию. Пацаны верили в то же самое, поэтому не видели в ней чего-то иного, кроме красивой фигуры, обаятельной улыбки и мнимой доступности.       Соня понимала, что по большей части виновата в этом сама. Сама создала себе такой образ, сама проявляла обольстительность и некоторую распущенность, которая советским девочкам никак не соответствует. Но неприязнь со стороны одноклассников началась ещё раньше, ещё тогда, когда Соня была совершенно спокойным и прилежным ребенком. Сначала всех смешила её яркая рыжина; раньше её веснушки покрывали лицо не равномерно, как сейчас, а нерадивыми пятнами, словно их просто кто-то сыпанул на авось: Соня была уязвимой и ранимой, поэтому над этими её деталями внешности можно было измываться как угодно, поэтому они вообще казались другим смешными. Потом одноклассники доросли до того, чтобы услышать о Достоевском и к девчонке прицепились ещё более нелестные слова( она, отчаянно не понимая к кому её приравнивают, прочитала «Преступление и наказание» ещё в классе четвертом и литературную Сонечку Мармеладову признала хорошим и восхитительным человеком, но ровно с того же времени питала к ней, Достоевскому и вообще художественной литературе необъяснимую, ничем не выводимую ненависть).       Соня выросла на улице, среди друзей брата, которым бы только подраться да по оврагам попрыгать. Сам Лёша учился в Суворовском училище. Поэтому Соня была негласно приучена к тому, что все конфликты — решаются кулаками. Она была вспыльчивой, предельно легко воспламеняемой и все провокации со стороны одноклассниц почти всегда кончались синяками, ссадинами и кабинетом ПДН, в котором каждый раз почему-то оказывалась только она.       Сегодня с утра было жуть как холодно и Соня плелась до школы еле живая. Первый день после пятидневного больничного должен был быть хорошим, но всё уже катилось под откос. Она проспала, не нашла свой любимый шарф и вылезла из дома только ко второму уроку. Девушка усердно куталась в тонкое старое пальто, которое намеревалось в ближайшем будущем просто разойтись по швам, пихала руки поглубже в недра карманов и увлеченно пинала грязевой камушек, который с каждым прокатившимся сантиметром становился только худее и худее. Путь до школы был каким-то ужасно длинным, она брела без привычных толп таких же школьников и от этого казалось, что вновь тут что-то не так.       Зайдя в школу без происшествий, Соня закинула вещи в раздевалку и под действием резко накатившей сонливости, была вынуждена подняться в класс математики, чтобы доспать оставшуюся перемену. Но сон сняло как рукой, когда она увидела на своей излюбленной первой парте среднего ряда незнакомую девушку( а к этой парте никогда не подходили даже и близко, относясь к ней как к прокаженной). — Здрасьте-здрасьте, товарищи, — Соня кинула сумку на пол и плюхнулась рядом с нежданной гостьей. — А Вы, уважаемая, собственно, кто? — Привет, — отозвалась девушка, подняв на неё большие выразительные глаза. — А ты Соня? — А я Соня, — девчонка подпёрла голову рукой и закусила губу, сощурившись. — Я Капитолина, — дружелюбно сказала она и протянула Соне руку. — Ух ты, добро пожаловать в товарищество тупых ФИО, — она украдкой пожала её ладонь. — Новенькая, что ли? — Новенькая. — Прикол, — Соня усмехнулась. — Поболела пять дней, называется, — она уставилась на новую знакомую, быстро пробежалась взглядом по её лицу и подытожила: — Чё, за имя в изгои записали? — А с чего ты это взяла? — Да симпотная же вроде. У нас в классе все любители коммунизма, а ты по чистой случайности сидишь за изгоишной партой, с именем Капитолина. — Крутая теория, — улыбнулась она. — Но у вас тут просто… крысятник один огромный, не сильно хочется с кем-то общаться. — Ну и отлично. Сгинь тогда с моей изгоишной парты до конца дня, пожалуйста. — Это ты типо обиделась? — Нет, ты всё сказала по факту. — Мда, — вздохнула Капитолина, отворачиваясь. — Ну и коллективчик.              Прозвенел звонок и Соня скучающе улеглась на парту, не доставая учебник( если честно, она даже не была уверена взяла ли с собой алгебру и точно ли сейчас именно она). Девушка уставилась на новую соседку, без стеснений разглядывая её. Капитолина действительно была симпатичной, ничем не выделяющейся: аккуратные черты лица, смуглая кожа. Правда прическа была «наэлектризованной», мода на которые Соню жуть как раздражала и она, присоседившись к ворчливым бабкам, называла такие «я упала с самосвала». — Да что ты пялишься-то? — не выдержала Капитолина, растерянно взглянув на девушку. — Да ничего. Красивая просто, — хмыкнула Соня и подняла глаза на доску.       Капитолина ничего не ответила. Только поджала губы, шумно отчаянно вздохнула и отвернулась.       Излюбленная, в кавычках, Тамара Фёдоровна — учительница всех великих математических наук, пришла с опозданием. Она с ходу начала кидаться страшными словами, окликая это «новой темой» и Соня со спокойной душой растянулась на парте, зная, что ей в математике уже ничего не поможет: слушай, не слушай — так и так ничего не поймёт. Капитолина активно что-то писала, а потом они вдвоем с Фёдоровной ввязались в активную дискуссию о функциях. Соня почти уснула, когда вдруг осознала, что в кабинете стоит гробовая тишина, если вычесть голоса двух собеседниц. Она заинтересованно приподнялась, уставилась на красную от то ли напряжения, то ли злости Капитолину и в этот момент та с чувством, но негромко выпалила: — Идите-ка, Вы, нахер!       Потом она свалила учебник с тетрадкой в портфель и унеслась из кабинета, как в солидных кинокартинах. Соня азартно улыбнулась и последовала за ней, напоследок кинув растянутое: — По-о-оддерживаю!       Одноклассница шла прямо к дальней лестнице и Соня, теперь полностью заинтересованная её личностью, понеслась за ней. — Да погоди ты! Капитолина, я твоя поклонница! Оставайся за изгоишной партой! — Соня сравнялась с ней и та остановилась, окидывая её раздражённым взглядом. — А чё случилось? Я просто немножко спала. — Да… дура она, — ответила девушка и лицо её смягчилось. — Я её просто поправила: все же ошибаются, с кем не бывает. А она… чуть ли не матом, — Капитолина махнула рукой и шумно выдохнула. — Ты куришь? — Не-а, но за компанию могу. — Где у вас тут место для перекуров? — За пищеблоком, — Соня взяла её за руку и потащила по лестнице на первый этаж. — Ну это вообще откат, конечно. С ней вообще никто не спорит никогда! А ты тут её… вот та-ак! — восхищенно трепетала она, стуча по лестнице маленьким каблучками старых туфель. — Я за капитализм!       Соня завела одноклассницу в туалет и распахнула деревянное скрипучее окно. Пропустила её вперёд и вылезла следом. Тут в этом плане всё было очень непродуманно: окно было невысоким и прямо под ним стелилась асфальтная возвышенность. Странное архитектурное решение, но для курильщиков — настоящий подарок судьбы.       Капитолина поделилась дешёвыми «Ява» и они молча закурили. Она ходила туда-сюда, топчась по маленькому островку слепой зоны: окна, выходящие сюда были только со стороны кухни из столовой, покрытые слоем вековой грязи, через который ничегошеньки видно не было; и со стороны фойе, где не располагались никакие кабинеты. Соня об этом оповестила, но Капитолина всё равно была напряжена, готовая в любой момент убегать от блюстителей порядка. — А тебя как называть-то? — поинтересовалась Соня, кинув окурок в грязевую лужу. — Капа? — Можно и Капа, — слабо кивнула та. — Но лучше просто Лита. — Ландыш, — согласилась Соня и уставилась в затянутое свинцовыми тучами небо. — Чёт дождик намечается, что ли. — Ага, — Капитолина слабо дёрнула плечами в короткой усмешке. — Небо будет реветь, от того, какая эта ваша Тамара идиотина.       Соня улыбнулась и взглянула на новую потенциальную соратницу в мыслях с некоторым благоговением. Со школы послышалась трель звонка. Они переглянулись и вдвоем побрели назад в школу через чёрный ход.       Весь день они просидели вместе, Соня даже познакомила Литу со своим любимым десятым «А». После подвига на алгебре, у них сорвались все спусковые крючки и они целый день просто пинали балду на одной волне. С последнего урока их вовсе выгнали и они плелись с кабинета русского на третьем этаже словно пьяные: шатаясь от приступов смеха и глупого хихиканья.  — А я это… — чуть притихнув, начала Соня. — Учиться-то тебе не мешаю? Ты ж там чего-то понимала ещё в начале дня.  — Да не особо, — девушка пожала плечами. — Меня с прошлой школы за неуспеваемость и хулиганство попёрли, так что всё на своих местах. Я только в алгебре и физике смыслю. — Прикол, — хмыкает Соня. — А я только в русском и истории. Но так, по-дилетантски. Могу только про дворцовые перевороты рассказать или красивое письмецо наваять. Оценками там тоже не блещу.  — А куда идти после школы собираешься? — вдруг спросила Капитолина, сбивая их общую атмосферу разгильдяйства.  — Не знаю, — отзывается Соня. — Я планирую умереть весной, так что, — она пожимает плечами, улыбается и не ясно — шутит или нет.        Капитолина смеётся и говорит, что это «очень по-подростковому».        Напоследок они курят за пищеблоком второй раз и бредут домой в одну сторону. Капитолина живёт за две улицы до сониной и зовёт к себе на чай. Соня качает головой: — Не, у меня художка.  — Серьёзно? — удивляется Лита.  — Ты ахуеешь ещё больше, если я скажу, что уже имею среднее художественное образование?  — А ты скажешь? — Уже сказала.  — Тогда я в ахуе.        Соня улыбается краем губ и не дожидаясь, когда Капитолина задаст следующий вопрос, ради которого уже открыла рот, машет ей рукой в прощающемся жесте и сворачивает во дворы.       Соня действительно не обманывает и ей действительно нужно в художку. Художественная школа — маленькая сонина страсть и, наверное, действительно второй Дом( именно в трепетном понятии и с большой буквы) после бабушкиной квартиры. Мама, когда-то очень воодушевленная тем, что сплавила Лёшу в Суворовское училище, усердно начала пытаться сделать из Сони «человека». У неё тогда был год затишья в личной жизни и она таскала её во все места, куда только брали: Соня могла быть и балериной, и спортсменкой, и вполне себе певичкой. Но танцы и спорт она усердно прогуливала, потому что не нравилось, а в музыкалке говорили, что у неё нет ни слуха, ни голоса и заниматься ей там никто не хотел, да и в ней самой музыка желания трудиться не вызывала — она хотела подпевать Пугачёвой по магнитофону, да и только. Под конец Соню отдали в художку, только бы куда-то деть. Мать в этом чего-то серьёзного не видела, рисование не уважала, но её устраивало, что после первого класса уроки идут от трёх до шести часов, а дочь прогуливать не тянет — на том гармония и нашлась. Соне рисовать кувшинчики понравилось, а матери нравилось не видеть её целыми днями. Соня поначалу ходила туда бездумно: просто нравилось и всё. Потом стала интересоваться историей искусств и нашла в творчестве своих кумиров, стараясь равняться на них. Именно поэтому она сейчас и ходила туда на вечерники для поступающих дальше, будучи выпускницей уже как год. Она не думала о будущем, но ей хотелось превосходить себя в настоящем.

***

      Наталья Александровна — сонина преподавательница, с которой она раньше виделась чаще, чем с семьёй — ставит новую красочную постановку. Соне нравится, хотя вся остальная группа болезненно начала изнывать ещё на том моменте, когда появилась лишь одна цветастая драпировка с тысячей складок. На пятнистой ткани вскоре возник устрашающий кувшинчик на лад романтизма. Потом, нагнетая обстановку, в него прилетел букет засушенных бархатцев, который по итогу( и к большому счастью) был заменён тремя нежными, тоже засушенными, розовенькими пионами. У Натальи Александровны настроение было весьма и весьма неплохим, воодушевленным и вдохновенным, поэтому вдобавок к одной драпировке на нижней плоскости появилось ещё две, а позади, на заднем плане — три. — Господи, это кто ставил? — возмущается на всю аудиторию опоздавший Миша и раскатисто громыхая, тащит к Соне мольберт, усаживаясь рядом с ней. — Судя по твоим восторженным глазам — ты, — вздыхает он и улыбается, когда девушка пихает его в плечо.       С Мишей они познакомились около года назад, хотя формально знали друг друга уже лет восемь. Учились в одной художке, в одном потоке, но в разных группах. Оттого и не особо друг другом интересовались. А потом, по окончании обучения, все (без преувеличения) с их групп сбежали с художки, сверкая пятками, потому что для кого-то — это было персональным адом и многолетним страданием, и никакие вечерники нужны им не были и подавно. И как-то так обстоятельства их и свели — общаться на вечерниках было не с кем, а они в самое первое занятия по большой случайности сидели вместе — так их дружба и завертелась.       Миша был чуть постарше, ему было восемнадцать. Школу уже миновал и теперь очень усердно пытался поступить в художественную академию: в первый раз не взяли, поэтому теперь его ждал целый год лишь «упорного рисования» — как он сам пояснял. Соня, если совсем уж откровенно, втихую радовалась такой его первой неудаче: ей с ним было слишком комфортно, чтобы куда-то его отпускать. Они виделись и помимо художки, но и сама художка без Миши такой домашней уже и не будет.       Миша был слишком хорошим. Понимающим, деликатным и с какой бы ты стороны ему не открылся — он всегда всё принимал. Любая странность и откровенность, за которую Соня самолично бы вмазала или осыпала насмешками — была для него нормой и никак не удивляла, не трогала и вовсе не злила. Оттого он ей и нравился в роли друга. Соня тихо им искренне восхищалась, потому что сама на подобное была неспособна. — Чё с рукой? — интересуется тихо Миша и Соня мельком на своё предплечье смотрит, где ближе к запястью краснела полоса содранной кожи.       Она, на самом деле, и сама не знала, что с рукой. Сегодня она шваркнулась об подоконник, когда вылезала с Литой на перекуры, но повреждение свежим не выглядело, так что Соня в этом вопросе ответа не имела. — Не бери во внимание, — отозвалась она. — Ну смотри.       Это в Мише Соне тоже нравилось. Внимательность и чуткость. Она себя от такого отгораживала, потому что считала, что ведёт это к неминуемой пропасти, но с Мишей проявляла слабость. У них были неоднозначные отношения. Соня считала его своим единственным другом, а он, наверное, относился к ней, как к младшей сестре в самых светлых смыслах такого статуса. Если Лёша всегда искал повода как бы поднасрать, то Миша старался сделать Соне лучше и нередко какими-то неведомыми способами вытягивал из неё ужасные откровенности, которые её тревожили, за что она себя сама потом очень корила. Он делал это без корыстных намерений; Миша видел в ней личность, а не плоть, как все другие пацаны и испытывал к ней исключительно платоническую привязанность. — Занята после вечерника? — после молчаливого получаса снова заговаривает Миша. — Не-а. — У меня есть краски аэрозольные, — улыбается заговорщицки и к девушке совсем склоняется. — Хочу на промзону заброшенную сгонять, порисовать. Ты со мной? — Чё? — хмурится она. — Извращение же какое-то. — Сонь, ты вообще меряешь? — вдруг прерывает их весёлый голос Натальи Александровны, которая внезапно оказывается позади девушки и отвешивает ей безобидный шутливый подзатыльник. — Стыдно тебе должно быть такие ошибки делать после выпуска, — берётся она за своё любимое и своим, наверное специально самым мягким карандашом, черкает жирные линии на её аккуратном тоненьком построении, урезая лишнюю высоту всего закомпанованного натюрморта. — Исправляй.       И на том кончает, идя со своим карандашом из преисподней к другим страдальцам. А Миша снова к Соне склоняется и своё отстаивает: — Почему извращение? Ты же даже не пробовала. — И не хочется как-то. — Это уже культура целая, — подмечает он и губы кусает. — Граффити называется. — Звучит ещё хуже. — Это уличное искусство. Его пытались давным-давно создать ещё Малевич с Лисицким — и их извращенцами назовёшь?       И Соне ответить на это особо-то и нечего. Потому что заинтересовало её это, на самом деле, с красивого и интересного слова «граффити». Она на друга ещё с минуту напряженно пялится, а потом соглашается. Потому что домой идти ранним вечером она не будет, а в одиночку морозить задницу не так привлекательно; потому что «уличное искусство» — звучит интересно; потому что Малевича с Лисицким она уважает.

***

— Почему ты не мог подогнать ей нормальную квартиру? — Это не квартира плохая, а ты не спортивная, — Миша на голубую стенку подъездную опирается, наблюдая за мученическими попытками Сони осилить восьмой лестничный пролет.       А девушка и вправду уже готова и лёгкие свои выплюнуть, и диафрагму, и всё прочее, что относится к дыхательной системе, потому что у неё она, очевидно, бракованная. Она, при всём уважении к Сталину, сейчас очень на него сетует, потому что — надо же было такие дома додуматься строить! Ампир сталинский, чёрт бы его побрал! Этажей немерено, так ещё и каждый лестничный пролет выше обычного. Издевательство, да и только. — Давай в следующий раз ей со двора покричим, а? — молебно упрашивает Соня, с горем пополам добравшись до лестничной площадки, миновав треклятые ступени.       И она уже знает, что тот ответит, потому что просит об этом каждый раз, как они заходят за Алёной.       А заходят они за ней почти всегда, когда куда-то собираются. И Соня уже сама даже не помнит как так получилось. Изначально та была подругой Миши и, как потом оказалось, они вообще были едва не одним целым. Парень их познакомил и у них сложилась своя небольшая компания. Соне девушка нравилась: Алёна была то импульсивной и громкой, то рассудительной, взвешенной и тихой. Чаще она соответствовала вторым критериям и безвылазно сидела дома, что позволяло Соне с Мишей вечно ошиваться у неё. Она была не против и вроде бы как рада, потому что никого кроме них у неё, кажется, не было. Когда-то в их компании был Артём — тоже изначально друг Алёны и Миши, но он переехал в Горький полгода назад и всё это время от него ни слуху, ни духу.       Алёне было девятнадцать и училась она в каком-то классном месте, связанном с музыкой, в чём Соня совершенно не смыслила. Это каждый раз наталкивало её на мысли о том, что они ещё более несовместимы, но часто успокаивал тот факт, что все они, зато, люди творческие. А если творческие — то уже посыл в массы они один и тот же несут; так что совместимость у них троих ещё какая.       Соня к Алёне с Мишей относилась трепетно и непривычно для себя нежно. Она осуждала себя за эти чувства к ним, но с ними было хорошо. Наверное, они — единственные, кому Соня разрешает себе доверять и быть рядом с ними не бесчувственной. — На нас потом консьержка покричит, — вздыхает Миша и лишь терпилицу в поддерживающем жесте по плечу хлопает.       Через муки и страдания, они добираются до последнего девятого этажа и Соня размашисто стучит в массивную дверь, чертыхаясь на Алёну за то, что та такая медленная. Потому что ещё пару секунд и она точно умрет от засухи во рту.       Девушка впускает друзей в квартиру молча и только коротко кивает в знак приветствия. На сонины истерические просьбы дать попить реагирует спокойно и графин ей целый притаскивает в компании граненного стакана, мол, пей сколько влезет. — Чего пришли? — спрашивает Алёна и шатко на дверной косяк опирается. — Гулять пойдёшь? — Нет. — Пойдёшь.       Соня, осушив целый стакан, поднимает глаза на Алёну. Выглядела она откровенно не очень: какая-то исхудавшая по-болезненному, с синяками под глазами и сальными волосами. У неё, на самом деле, случилась какая-то трагедия на личном фронте, но Соне выведать все подробности не удалось. В последний раз она приходила к Алёне пару недель назад и та тогда прорыдала на её коленях едва ли не целый вечер, но причину слёз так и не объяснила( и Миша молчал, как партизан: было очевидно, что он-то всё знает, но от неё почему-то усердно скрывал). Наверное, эта трагедия была открытой раной и до сих пор: минувшие недели состояние подруги не скрасили. — Давай-давай, нечего тут в сорняк превращаться, — подключается Соня, разувшись и по-хозяйски подлетев к шкафу с вещами в спальне. Около кровати стоят пустые бутылки из-под алкоголя, но она старается закрыть на них глаза и распахивает шкаф, доставая из него уличные вещи. — Бери балалайку свою, поиграешь нам чего-нибудь. — Это гитара, — тихо поправляет Алёна, стоя позади неё. — Да какая разница, — фыркает Соня и разворачивается, впихивая в алёнины руки стопку её же вещей. — Давай, подруга, одевайся и пойдём.       Алёна, не смея перечить серьёзно настроенной Соне, идёт переодеваться в ванную. Девчонка падает на её кровать и украдкой осматривает комнату в потёмках от затянутых штор.       Алёна жила одна и обычно в её квартире всегда царствовал аккуратный порядок. Но сейчас тут был ужасный бардак: спёртый запах, перемешанный с душком сигарет и алкоголя; вещи были свалены на пианино в углу комнаты( которое, судя по захлопнутой крышке и слою пыли, давно не использовали). Соня связывала это с недавним секретным потрясением и если говорить откровенно — осуждала. Она считала, что забивать на себя нельзя ни при каких обстоятельствах, уж особенно так убиваться из-за кого-то другого. Но к Алёне она была снисходительной, потому что та всегда была снисходительной с ней. Она не могла прийти к пониманию мозгом, но не обледенелые частички сердца говорили, что так нужно, так что от колких высказываний Соня пока что сдерживалась.       Алёна говорит, что играть не хочет, но Соня отвешивает ей щелбан и берёт её гитару сама.       Они с горем пополам выползают из квартиры когда уже начинает темнеть. Соня несёт чушь и пытается всех развеселить, разгоняя атмосферу непонятного ей траура. Алёна даже слабо улыбается, но около подхода к промзоне настойчиво просит завернуть в винно-водочный.

***

      Соне вся эта идея перестаёт нравиться ещё на входе в заброшенный склад. Там сыро, пыльно и пахнет плесенью. Лестницы выглядят так, будто бы развалятся от одного только вздоха на них, как, в прочем, и стены. Но Мишу ничего не смущает, Алёну — и подавно, потому что она глыкает чистую водку прямо из горла, плетясь где-то позади друзей; так что Соня сомнений не высказывает.       Алёна, хоть ничего и не делает, отчего-то Соню начинает очень раздражать. Её бесит запах водки, бесит болезненное понимание, что её подруга медленно, но верно скатывается в пучину алкоголизма. Соню раздражает собственная беспомощность от этой недосказанности и она чувствует себя несколько обделённой, потому что Мише-то — доверились, а она может только ходить тут, как дура, и заглядывать в чужие глаза, выискивая какие-то намёки хоть на что-то.       На втором этаже склада оказывается широкая, чистая, ничем не загромозжденная стена. Её обрамляет тёмная плесень и районы опавшей штукатурки; но Миша всё равно глядит на неё с благоговением и восторгом, и заявляет, что для рисования — это самое то.       Соня травит Алёне длинный анекдот, расчехляет гитару и всучивает её ей. Просит «побрынчать» и наконец-то обращает внимание на Мишу с его вычурным словечком — «граффити». — Ну-с, — она подходит к нему и с интересом разглядывает аэрозольные баллончики с краской через его плечо. — И как этим пользоваться? — Держи, — Миша вкладывает ей в ладонь баллон и кивает на стену. — Держи баллончик вертикально, чтобы краска распылялась равномерно. И встряхивай почаще. В остальном всё как кистями, только приловчиться надо.       Соня оторопело смотрит на пустую стену. Баллончик держать в руке неудобно и его холодная металлическая поверхность на ощупь крайне неприятная. Она оборачивается на друга и с усмешкой спрашивает: — А чего рисовать-то? — Дак, что хочешь. Просто расслабиться пришли ж, — жмёт плечами он, бросая Сонечку на предательский произвол судьбы.       Она долго пялит на высокую стену. Потом тащит из дальнего угла какие-то каменные плиты, тоже полуразваленные, и строит из них лесенку. Встаёт на носочки и вырисовывает красным цветом звезду. Когда фигура замыкается, выходит что-то кривенькое и волнистое, и Соня обреченно вздыхает: — Ну и параша. — Так ты уверенней руку веди, — защищает «уличное искусство» Миша и подходит к ней почти впритык со спины. Её руку своей накрывает и опускает куда-то к низу стены. С силой заставляет надавить на выпускной механизм и резко проводит их сцепленные руки вдоль небольшого участка стены. Получается вполне себе ровная линия, словно по линейке чертили.       Соня тихо благодарит и снова взбирается на свою импровизированную лесенку. С час она пытается выровнять несчастную звезду.       Рука идёт уже более ровно и Соня чёрным вырисовывает силуэт девочки, которая тянулась к этой самой звезде с, завязанными алым платком, глазами. Она этот сюжет никак не трактовала, сама не знала, что именно это обозначает, но рисовала его на любых удобных плоскостях уже пару месяцев.       Алёна говорит, что выглядит прикольно, потому что не видела ни разу, а Миша заявляет о заведомом знании того, что она нарисует. Он рисовал на соседнем огрызке стены чёрно-белого кота с большими глазищами. Алёна затянула знакомую сопливую песню из «Москва слезам не верит» про ясени, дубы, Александру, Садовое кольцо и всё такое прочее. Соню эта песня раздражала, но Алёна играла и пела красиво, так что её исполнению она делала большое жирное исключение.       Когда руки уже полностью были в цветных пятнах, когда кроме запаха красок не ощущалось уже ничего, Соня подсела к подруге, сидящей на низком каменном подоконнике так и не появившегося окна. Та, закончив песню, снова о чём-то загрустила и Соня положила голову ей на плечо, тихо хмыкнув: — А давай что-нибудь весёлое? — Например? — устало поинтересовалась Алёна.       Соня не смогла вспомнить ни одной весёлой песни. В голову лезло всё про любовь и сопли. Алёна играет какую-то мажорную импровизацию и Соня остаётся довольной.       Она свою девочку всё таки дорисовывает и очень даже сносно выходит. Соне нравится, что эта картинка, постоянно вертевшаяся в голове, теперь запечатлена тут, до того момента, пока заброшенный склад не соизволят перестроить или снести.       Ей в общем понравилось всё это действо. Понравилось, что холстом может быть что угодно, что рисовать можно буквально что угодно. Гигантские глазища мишиного кота — хоть и чуть косые, хоть и всего лишь из двух цветов, — смотрят в душу, и она почти умирает от переизбытка счастья, просто понимая, что они — нарисованы.       Слово «Граффити», сказанное пару часов назад Мишей, вертится в голове по замкнутой обманке Эшера и оно кажется Соне идеальным. Идеальным по звучанию, по значению, по сути.       Краска на стене видится совершенно в новом формате. Не в академичном, не в классическом, а в чём-то полностью новом. Это будоражит изнутри, руки приятно немеют и неясная энергия полностью заполняет её тело, вытесняя все тревоги и переживания.       И так проходит пару часов: Соня помогает Мише с котом, потом они просто откровенно ржут со всякой чуши и лезут к Алёне, заставляя её отлипнуть от водки и снова сыграть им. Мишу просто это забавляет; а Соня в том по-настоящему забывается. Пятничный вечер в компании рисования и двух близких друзей — самое лучшее, что могло случиться( а случалось такое до боли редко).       Вскоре Алёна говорит, что пойдёт домой и Миша протяжно стонет: — Да ну-у, мы же только пришли недавно. — Три часа назад, — она резко снова неоднозначно тускнеет и взгляд её пустеет. — Нет, я правда… правда пойду, — она слазит с подоконника и отряхивается от пыли торопливо. — Встретимся на неделе, до встречи, — и когда девушка уже ступает на первые ступени лестницы, к ней подносится Миша с громким ворчанием на то, что она — пьянющая настолько, что мама не горюй, — собралась одна вечером куда-то уходить. Зарекается о том, что проводит и тут же на Соню с виной глядит. — Идите, — усмехается та и плечами жмёт. — Я ещё порисую немного. — Может тоже пойдёшь? Уже, на самом деле, поздно. — Да ладно, мне недалеко тут. — Я вернусь тебя проводить. — Да идите уже, — она выдавливает из себя улыбку. — Я минут через десять уйду буквально.       Миша недоверчиво хмурится и говорит, что на обратном пути зайдёт проверить ушла ли она.       И сонины «десять минут» с её «немного» затягиваются на глобальное «много», потому что Соня серьёзно втягивается. Ни о чём, кроме рисования она думать не может — и это ей нравится до дрожи в пальцах, которые всё не могли выпустить из своей хватки треклятые баллончики с краской.       И хоть сам по себе процесс рисования был не нов, это всё равно было чем-то непривычным. Соня жила творчеством, но творчество на холсте в её видении должно быть правильным. Каноничным, техничным, академичным. А стена будто бы давала разрешение творить на себе всё, что только душе будет угодно: пусть это не имеет смысла, пусть это покажется уродливым. Краски без кистей будто бы сами кричали о том, что рисовать по всем каноном сейчас буквально нельзя! Тут не важна ровная перспектива и построения, тут не важна грамота цвета, тут не важен сюжет — тут просто эмоции; эмоции и мысли, которые не уместятся в словах. И стена выслушивает молча, и точно ясно — что выслушанное ею, не будет выслушано кем-то ещё.       Соня успокаивается, когда заканчивается краска. Она недорогая и Миша рассказал где её добывать, но сейчас, на грани ночи, Соня этим заниматься не собиралась. Возможно, уже был одиннадцатый час. Или даже двенадцатый. Соню немного клонило в сон, а ещё сводило живот от желания есть, потому что последним, что это желание утоляло — была булочка в школьной столовой, которую ей купила Капитолина ещё где-то после четвертого урока.       Она немного посидела на подобии подоконника и собравшись с духом, начала слезать, с намерением уходить. Но со стороны лестницы послышались чьи-то шаркающие шаги и Соня замерла, вглядываясь в темноту проёма. Подумалось, что вернулся Миша. Около двери было такое же несостоявшееся окно, на котором сейчас сидела Соня и в свете фонарей с улицы, который пробивался сюда через то самое окно, появился женский силуэт, вопреки догадкам. Шваркнули спичкой и зажгли сигарету. Незнакомая девушка села на бетонный подоконник, опустив голову и тогда Соня разглядела по кудрям вполне себе знакомую личность. — Жук! — радостно воскликнула она и сайгаком пропрыгала к ней, через всё помещение.       Послышалась нецензурная версия ругательства «жёванный крот» и на Соню поднялись два, сверкающих раздражением, глаза. — Что ты тут делаешь, Рыжая? — Симпатично? — Соня гордо указала в сторону раскрашенной стены. — Очень симпатично, Соня, — нервно отозвалась та, затягиваясь. — Порча государственного имущества и Антисоветская пропаганда — куда уж лучше? — Да ладно, это же заброшка. Кому она сдалась? — Если здание не используется — это не значит, что оно никому не принадлежит. — Ну, можешь составить на меня протокол или какие у вас там ментовские приколы ещё есть, — Соня садится рядом и нагло забирает чужую сигарету. — Эй, ты совсем обалдела? — Жалко, что ли? — Тебе шестнадцать, — хмурится Саша, но обратно своё имущество забирать не торопится. — Да? Ничего себе, — сбоку слышится тяжелый отчаянный вздох и Соня улыбается краем губ и после последней затяжки, возвращает сигарету хозяйке. — А ты-то чего тут забыла? — Дежурство. — А на кой? — Чтоб таких как ты за уши в участок притаскивать. — Притащишь? — Домой отведу, — смягчившись, сказала Саша. — Крутяк, мне одной как раз скучно.       Соня посмотрела на Жука. Её профиль мягко освещался слабым светом с улицы. Она выпустила из губ струйку дыма и выглядело это, Соня не может не признать, красиво. Девчонка разглядывала её с маленьким восторгом, отмечая, что выглядит та сейчас очень картинно. — Можно я тебя когда-нибудь нарисую? — спросила Соня, приметив на её носу маленькую невыразительную горбинку и окончательно не выдержав. — Ты умеешь рисовать? — Блять, Жук! — Соня снова указала пальцем в стену, возмущенно нахмурив брови. — А-а… это ты нарисовала? — Господи, Жу-ук… награда за догадливость точно достается не тебе. Я же самолично призналась в этом минуту назад. Как тебя вообще в милицию взяли? — Я думала просто, мол, «смотри — забавно», — Саша снова смотрит на стену и шумно выдыхает. — Я просто четырнадцатый час работаю, башка не варит… — она бегает глазами по тусклым от всеобщей темноты изображениям и подытоживает. — Красиво. Не одобряю, конечно, но… талантливо? — Не талантливо, а десять лет художки. — Ты художку закончила? — Угу. — Я удивлена, — улыбается краем губ Саша. — Молодец, — она переводит взгляд на Соню. — Только на улицах не рисуй, пожалуйста. — Я подумаю над твоим не заманчивым предложением.       Соня снова разглядывает Жука и вспоминает о так и не полученном ответе на свой вопрос. Шмыгает носом и уже в утвердительной форме заявляет: — Я тебя когда-нибудь нарисую.       Жук усмехается, дёрнув плечами и кидает сигарету под ноги, притаптывая окурок. — А чё ты работаешь-то так долго? — поинтересовалась Соня. — Кадровый голод, — уныло отозвалась та. — Сначала «а давай-ка ты будешь выходить на смены», потом «а кто если не ты?». И это всё за неделю. Боюсь представить, что будет через месяц. Вообще дома появляться не буду, — на одном дыхании выпалила Саша и исподлобья глянула на Соню. — Извини. — Мда, Жук. Вот тебе и жизнь ментовская. А Маяк-то чего? — Кто? — Ну ё-маё! Знаю я, что ли, как её звать? Которая с тобой в кабинете. — А-а… а чего она? У неё свои заботы. — Сложно, — театрально озадаченным голосом ответила Соня. — Ландыш, пойдём, Жучок. Все заброшки-то облазила уже? — Ага. — Ну и здорово. Пошли отсыпаться.       Сказать, что до дома сопровождала Соню Саша — нельзя было. Скорее, было наоборот. Жук шарахалась от любого подозрительного звука, хотя её форма с погонами( которая, к слову, её ещё полностью юношескому лицу не шла) имела эффект весьма отпугивающий и вряд ли к ним кто-то бы полез. — Смешная ты, конечно, — на прощание улыбнулась Соня и под пристальным взглядом соседки проскользнула в свою квартиру. Настенные часы в кухне показывали двадцать минут первого.