Расцвет

— Жу-ук, если я сейчас кое-куда сгоняю, меня за жопу не прихватят твои товарищи из опеки?       Саша лениво посмотрела на наручные часы, отрываясь от книги и хмыкнула: — Кому ты нужна в десять вечера? Не выпендривайся перед людьми в форме, главное. Чтоб без попаданий в участок. — Ландыш. Я через часика два вернусь тогда. — Ключи возьми.       Соня прокатилась с пятки на носок, пялясь на Сашу, сидящую на кухонном подоконнике с сигаретой в зубах и убедившись, что напутствий больше не будет, прошмыгнула в коридор, срывая с вешалки куртку. Наспех закинула на шею шарф, натянула на голову капюшон, обулась и выскочила в подъезд. Опасливо озираясь по сторонам, спрятала нос под воротом куртки и едва ли не бегом вышла на улицу.       Было темно и скользко. Днём снег начал активно подтаивать под последне-февральским солнцем, но с наступлением темноты, мороз всё ещё не сдавался в битве с теплом и подмораживал всё вокруг. Соня осторожно, но торопливо скользила по корочкам льда, наблюдательно всматриваясь то под ноги, то на безлюдный двор. Напороться на брата или кого-то из его друзей сейчас было бы ужасно не вовремя.       К слову, Соня в принципе, была бы очень не против на улицу вообще не высовываться до того момента, как выйдет мать. Там можно будет свалить всё на тёрки с опекой и стоеросовый брат в это поверит, даже не вдаваясь в подробности. А если её заметят сейчас — выйдет несладко, отмазка будет нерабочей и жалеть её никто не станет. Соня знает, что ходит мимо раскрытой клетки с тигром, но определённо точно находиться в одном помещении с Сашей больше не может. Ей нужна разгрузка, поддержка, а ещё рецепт того, как избавиться от острого желания водить дружбу. Соне необходим разговор с Алёной, иначе собственные мысли поделят и съедят её без остатка.       Выйдя за пределы своего района, Соня расслабляется и закуривает на ходу. Морозный воздух свежо проясняет, сигарета и желтоватые огоньки окошек в окружающих хрущёвках расслабляют.       Соня пинает кусок льда, укутанный в грязевую пыль и кусает губы, думая о том, насколько всё сейчас странное. Могла ли сентябрьская Соня думать о том, что в конце зимы будет прятаться от опеки в квартире у смешной новенькой соседки, а потом сбегать от неё от того, что та слишком изводит её одним своим молчаливым существованием? Сентябрьская Соня февральскую Соню бы точно побила и покрыла девятиэтажным матом — «Хочешь быть в близких товарищах у мента? Дурость!».       Путь до подруги нерешительный. Соня каждую свою мысль тщательно обдумывает и всё задается вопросом: «А стоит ли рассказывать?». Потому что Саша — это что-то слишком личное. Саша — это что угодно её.       Но в этом суть проблемы и является. Для Сони эта безумная тяга к Жуку — страшна и губительна. Поэтому, не взирая на смятения, Соня до Алёны кое-как добирается. — Привет, Лёлик, киснешь?       Алёна смотрит на заходящую в квартиру Соню большими круглыми глазами. Ждёт, пока та скинет обувь и заряжает ей слабый подзатыльник. Соня ойкает, хмурится и кидает: — Чё я уже натворить успела? — А-а, точно, это же не ты у нас на две недели пропала и не от тебя всё это время ни слуху, ни духу не было! — Да там дела такие… — Соня, шугаясь, снимает верхнюю одежду, закатывает рукава колючего бордового свитера и подходит к Алёне. Хватает её за руку и тащит в комнату. — Мне нужна моральная помощь, всё совсем-совсем плохо… — Даже не извинишься? — Лёль, прости, больше так не буду. И вообще я вам звонила, ваша вина, что вы трубки не брали! — А я конкретно о нас с тобой говорю. Миша много чего не знает, ему не так волнительно было!       Алёна смотрит на Соню сурово, со строгостью и укором. Руки на груди складывает и смягчаться даже не думает. — Ты… волновалась? — переспрашивает Соня, поднимая брови. — О тебе не волноваться невозможно! У тебя же постоянно что-то происходит, что мне нужно было думать?       Соня тупо пялится на подругу пару секунд, а потом вешается ей на шею, утыкаясь холодным носом в её тёплое плечо: — Прости-прости-прости, — бормочет на одном дыхании, а потом отстраняется. — У меня там херня с опекой была и я кантовалась у своей соседки… — У той ПДНщицы, что ли? — Да, у неё. — А чего ко мне не пришла? — Вот, это я и хотела рассказать! Всё плохо-о… — ноет Соня. В рамках шутки и иронии, правда, но внутренне она и вправду готова завыть в голос от безнадёжности. — Что такое? — Алёна наконец-то делается снисходительней и усаживает Соню на кровать, держа её за руку.       Соня откинулась на спину звёздочкой, нерешительно глядя в потолок. Алёна легла рядом, всматриваясь в встревоженное сонино лицо. — У тебя вот было такое, что ты очень хочешь с кем-то быть, а не можешь? — хмыкает наконец Соня, повернувшись к подруге. Алёна в лице резко переменилась. — Нет, не то, чтобы… Просто… дружить? — Ты… о ком это? — Про Сашу, — с шумным вздохом ответила Соня и на всякий случай добавила: — Это девушка из ПДН. — Я помню. Ты же нам все уши с Мишей прожужжала с ней. — Да? — Соня покраснела, отчаянно не понимая, когда только успела. — Так… так, а если ты живёшь у неё, разве всё не наладилось? — Нет! Всё стало хуже! — Соня подорвалась с места, опираясь на локти. Издала какой-то непонятный вопль и жалобно посмотрела на Алёну. — Я такая дура! Я её так обидела, что… Она видеть меня не хочет, — девушка полностью села и зарылась руками в волосы. — Она мне только из жалости остаться разрешила, понимаешь? Я всем своим нутром чувствую её неприязнь ко мне. И было бы здорово, случись то раньше. А сейчас… я так хочу, чтобы мы были друзьями! А не выходит, понимаешь? Как бы я не пыталась: она мне не верит, — Соня трёт пальцами глаза и стискивает зубы. — А она такая хорошенькая, блять, ты не представляешь… Такая кудря-явая и голос у неё такой красивый, как будто бы листья шелестят! — Соня невольно улыбнулась и глаза её сверкнули чем-то бескрайне добрым. — Сонь, — хмыкнула Алёна, толкнув её в бок. — Ты… не дружить с ней хочешь. — Почему? — Ты влюбилась, Соня.       Соня качнула головой. Отрешённо взглянула на подругу и резко упала в полное отрицание. Мишины убеждения в этом же почему-то казались пустяковыми, шуточными, а алёнины — серьёзными и такими оскверняющими, что руки зачесались. — Ни в кого я не влюбилась, ясно? Я не больная, блять, — заводится она. — Я ведь знаю, что тебе нравятся девушки. — Да никто мне не нравится! Заладили уже, сука. — Думаешь, я не видела, как ты на мои короткие шорты и грудь пялишься? — с некоторой насмешкой спрашивает Алёна. — Я это видела, Миша это видел. А ещё мы видели твою лыбу счастливую, когда ты о своей Саше говорить начинала, да даже сейчас! Ты на неё жалуешься, а всё равно с таким чувством говоришь… — Завались, — рычит Соня, слазя с кровати. — Хватит. Нормальная я. Никто мне не нравится, не Саша, не грёбаная ты! — А чего так завелась тогда? — вставая следом, с полнейшим спокойствием давит Алёна. — Ты знаешь вообще чё с такими делают? Таких только пиздить можно, а ты меня к ним приписать пытаешься. — Ты не из-за этого злишься.       Соню с головой охватывают дворовые инстинкты и собственное отторжение. «Нелюди» — всегда говорил про таких личностей брат. «Нелюди» — всегда считала Соня.       Соня срывается с места, чувствуя, как под кожей кипит резкая злоба. — Ты злишься, потому что принимать не хочешь, — окончательно зарывает себя Алёна, зная, что Соня на пределе.       Соня махом сгребает Алёну за плечи, прибивая её к стене. Не сильно, но приятного мало. Она безостановочно и без разбора обрушивает на неё оскорбления, полностью вверяя всю себя злости. Но Алёна не обижается, даже бровью не ведёт. Только спрашивает: — Зачем ты себя обманываешь?       И Соня бьёт небезопасно больно, чуточку выше солнечного сплетения. Нервно выдыхает и отходит в сторону, переводя дух. — Она тебе нравится, — всё ещё настаивает на своём девушка, как ни в чём не бывало. Она не отбивается и не припирается, даже не пытается. — Заткнись, Алёна. — Тебе бы и не было так плохо, если бы она не была тебе важна в этом плане. — Да завались ты уже! — Соня снова подходит ближе. — Я не…       Не успевает она договорить, как Алёна приподнимается на носочки и накрывает своими мягкими губами её — сонины, потрескавшиеся и сухие. И поцелуй этот такой необычный, такой сладкий и приятный. Женский. Парни так целовать не умеют, Соня думает об этом почти сразу. Соня понимает, что ей это до ужаса нравится, но… она же не больная? — Ты чё творишь? — спрашивает на одном дыхании, резко отвесив подруге пощёчину. Алёна как-то рефлекторно пытается увернуться, но не успевает — удар приходится ровно по губам и мягкая кожа на нижней лопается, оставляя красные росинки. — Тебе понравилось, — не спрашивает — утверждает Алёна. Криво усмехается и кровь с губ слизывает. — Ты сапфистка, блять? — Да, — спокойно и безмятежно соглашается Алёна.       И Соня снова бьёт её куда-то под рёбра, движимая только старыми больными убеждениями. Алёна всё ещё не сопротивляется и не отвечает, и этим злит только сильнее. — Люби, пока можешь, глупая, — с усмешкой пытается донести до Сони Алёна. — Пробегаешь так от себя до того, что потом любить будет уже некого. — Да чё ты мне тут затираешь? — Просто знаю к чему это может привести. — Откуда? Это болезнь, блять, не более. — У меня была такая связь, я знаю о чём говорю. — Да вы… больные просто, что ты, что шлюхи твои. — Приходи, когда остынешь, на чай, — Алёна улыбается с той же насмешливостью и уверенностью, не обращая внимания на ноющую боль под рёбрами и разбитую губу. — Больная, блять, — последний раз бросает Соня и уходит, желая от неприязни ко всему сигануть с алёниного же девятого этажа.       Болезньболезньболезнь.       «Болезнь и не более» — думает Соня и слёзы с щёк остервенело стирает, чувствуя, как горят её губы от поцелуя.       «Болезнь и не более» — старается убедить себя девчонка, чувствуя, как от чувств ломит кости.       «Болезнь и…» — последний раз Соня мысль до конца не доводит, потому что вдруг полностью сознаёт, что это — бессмысленно.