Расцвет

— Привет, — хмыкает Соня, скучающе опираясь на коридорную стенку. Саша молча кивает, стягивает с себя верхнюю одежду. — Что насчёт мамы? — У неё запущенный цирроз печени, — выдохнула Саша, с долей сожаления глянув на девчонку. — Мне жаль. — И чё это значит? Из-за чего эта хуйня?       Саша прошла на кухню. Щёки у неё горели алым, руки тоже. Соня смекнула её желание, обогнала и услужливо поставила на плиту чайник. Жук ей на этот жест только коротко кивнула и села за стол, устало прислоняясь макушкой к стене. Поправила китель и расстегнула первые пуговицы на голубенькой рубашке. — Она пока в сознание не приходила, там ничего не понятно. Не смертельно, вроде, но в больнице её долго помурыжат, — наконец-то пояснила Саша, не обращая взгляда на Соню. — А что это вообще… цир… как там его? — Допилась твоя мать, Соня. — Бля, ахуе-енно, — Соня плюхнулась на соседний стул. — А отдуваюсь теперь я, как всегда. — Ты… за неё не переживаешь? — с некоторыми укором спросила Саша, глянув на неё исподлобья. — Нет. Будто бы она за меня когда-то переживала, — девушка шумно выдохнула и закусила губу. — Так и это… чего теперь делать? — Я тебе помочь уже не могу, — Саша зарылась руками в волосы, взъерошивая их. — Если ты так не хочешь в приют, единственный выход — бегать от опеки и ПДН. Больше нет. В школу тебе соваться нежелательно, в художку и на работу тоже. Но я бы тебе советовала не скитаться, а спокойно дождаться выздоровления матери в приюте. Тогда не будет проблем с учёбой и всем прочим. — Да нельзя мне в приют, Жу-ук… — обречённо протянула Соня и уложила голову на сложенные на столе руки. — Не могу я бабушку оставить. Да и… что с ней будет, если она об этом всём узнает? — сонин голос непривычно дрогнул и Саша снова взглянула на неё, шумно выдыхая. — Тогда, пережди у друзей.       Соня тоже посмотрела на Сашу и взгляды их столкнулись. Она долго смотрела в посеревшие голубые глаза, неуверенно и потерянно кусала губы, а потом неожиданно даже для самой себя, спросила: — Можно остаться у тебя? — Сонь, честно? Видеть тебя не хочу. В жизни не поверю, что тебе больше не к кому пойти. Я не хочу больше принимать участия в твоих глупых играх. — Ты обижаешься? — Нет. Просто нам с тобой не по пути. — Жук, бля, — Соня поднимает голову со стола. — Помоги последний раз, а. Мне больше не у кого остаться, чтобы беспалевно было. Мамка с больницы выйдет и я больше ни о чём тебя не попрошу, честно. Жук, ну…       В переводе с сониного языка, это значит «дай мне шанс всё исправить».       Соне есть к кому пойти, Соня живучая — она сама из любой передряги выкарабкается. Но теперь она остро чувствует то, что ещё чуть-чуть и их с Сашей контакт порвётся окончательно, а она этого не хочет. Мозгом понимает, что нужно стремиться к этому, а что-то, что ей уже не подвластно — просто кричит о том, что нужно вернуть всё назад. Чтобы было как до Нового года, до сониных высказываний, до сашиных изменений. — Последний раз, — ломается Саша, звучно шмыгнув носом. — Но ты ко мне не лезешь, ясно? Живёшь у меня — живёшь по моим правилам.       Соня улыбнулась и радостно подскочила с места, налетая на Сашу с внезапными объятиями. Всегда тактильная Жук теперь сидит глыбой, а потом холодно упирается руками Соне в грудь: — Сонь, не надо. Без этого всего.

***

      Соня, путём тяжёлых переговоров, уговаривает Дмитрия перевести её работу в некоторый накопительный процесс. Он до конца так и не понял, как это( Соня, честно говоря, тоже), но сошлись на том, что Соня будет забирать фотографии по вечерам пятницы и через неделю притаскивать их в готовом виде.       Соня большую часть времени бездельничает и из-за этого слишком много думает. Думает о том, что, может быть, было бы и вправду лучше оказаться в приюте. Соню тревожит нераспроданный вес в её сумке, пропуск школы и теперь отсутствие работы. Соня понятия не имеет, что сделает с ней Лёша, когда увидит. Ей бы хотелось от этого всего оградиться: закончить школу спокойно, дождаться своих заветных восемнадцати и уже не возвращаться в свой район никогда в жизни. Но её удерживает мысль о том, что она нужна бабушке: она помогает ей каждые выходные, а последнее время и по будням. У той часто стало болеть сердце и Соне было необходимо находиться в шаговой доступности от неё, чтобы держать своё и без того шаткое моральное состояние в балансе.       А ещё, Соне горячо хочется снова иметь связь с Сашей. Уже несомненно и точно. Соня не думает о том, что хочет с ней каких-то отношений, кроме дружеских. Соня думает лишь о том, что ей с ней было хорошо. Она думает о том, что Жук очень-очень красивая, когда улыбается и знает, что способна из неё эти самые улыбки вытягивать. Соня больше не хочет быть с ней грубой.       Но одновременно с тем, как шло время, росли и сонины странные неоднозначные чувства. Прошла неделя в таком непривычном режиме жизни и ровно неделю Саша полностью игнорировала факт её присутствия. Её максимумом было ответить на сонино «Как дела на работе?» угрюмым и грузным «Нормально», а в остальном — полнейшая тишь. И чем больше было игнорирования, тем сильнее Соне хотелось разреветься на месте, упасть на колени и молить Сашу о том, чтобы та с ней просто поговорила. Соню никто не держал, она спокойно могла уйти к Алёне или к Мише в любой день, но она оставалась у Саши, упорно пытаясь ей услужить. Соня наказания молчанием всю жизнь терпела от матери, бывало от брата и никогда ещё это так сильно её не изводило.       Соня на Сашу вечно засматривалась, особенно тогда, когда та надевала на себя что-то короткое( а такое случалось только перед сном и девчонка мучала свои глаза в темноте). Активно вспоминался и укреплялся момент понимания, что Соне приятно женское тело. И если Алёна нравилась ей просто как красивая картинка, то с Сашей всё было по-другому. К Саше Соня испытывала что-то совсем-совсем незнакомое и непонятное. Что-то чересчур сильное и горячее до того, что буквально выжигало все сонины внутренности, стоило ей на Сашу только взглянуть. Саша не обладала всеми стандартами красоты и раньше Соня ярко это видела. А теперь Жук была для неё слепым идеалом — со всеми своими недостатками и деталями, которые девчонку всегда раздражали. Соне нравилась её костлявость, бледность, фигура, белый шрам под бровью, горбинка на носу и извечно покусанные губы. Соня излишне её обожествляла, сравнивала с героинями самых красивых и известных картин с многовековым признанием, приукрашивала в ней любые мелочи. Саша казалась ей идеальной во всём и Соня ощущала большую потребность быть причастной к её жизни. Только теперь не портить её, а делать лучше. Соню к Саше тянуло и физически, и душевно, и она совсем-совсем ничего не могла с этим поделать.       Соня всю неделю испытывала большое желание к ней прикоснуться или чтобы та снова проявляла такие желания к девчонке. И были эти желания такими мучительными, такими неисполнимыми, что хоть на стенку лезь. Соне хотелось бы сбежать и от них, и от Саши куда подальше, но не выходило, что-то её держало и в целом, она даже догадывалась что именно, но признавать боялась.       Вдобавок ко всему, исходя из сашиного поведения, к Соне закрадывались мысли о том, что тогда, в январе, случилось что-то похуже обычного расставания, потому что выглядела Саша откровенно патово. Соня влюбленности считала настоящими болезнями и в целом-то знала, что влюблённые люди равны сумасшедшим, но почему-то… не выглядела Саша так, словно страдает по кому-то. Саша выглядела просто разбито, как будто бы у неё все её ценности отобрали. В следствии тщательного наблюдения казалось, что её вообще ни один аспект жизни не радует. Она, не боясь порушить свой образ правильной заправской комсомолки, каждый вечер пила что-то крепкое, Соня пару раз слышала от неё бесцветное «Бля, в пизду», когда та пыталась браться за бумажную работу по вечерам и чаще её можно было застать на подоконнике кухни с какими-то книжками, которых она поменяла всего-то за неделю уже штуки три( а может и четыре, обложки у всех были похожими, а спрашивать Соня не осмеливалась). Все свои чувства она запивала спиртом, а думы смешивала с чужими историями из книг. Глаза её от мыслей о работе больше не горели миссией, они пропитывались видимой ненавистью и некоторым отторжением.       Саша выглядела вечно усталой, унылой, а ещё до ужаса посеревшей. Не было в ней ни прежних красок, ни огоньков, ни света.       Соня, сказать честно, тоже выглядит нехорошо. Она к своей внешности всегда относилась с излишней любовью, комплексов не имела, только торчащие кости иногда раздражали. А теперь воротило от собственного отражения едва ли не до физической тошноты. Веснушки побледнели от малого количества солнца, волосы отрасли до лопаток и нерадиво секлись на концах. Сонины губы вечно напоминали кровавое месиво от частых переживаний и гладкая кожа совсем попортилась. Зелёные глаза теперь почему-то были мутноватыми и извечно опухшими. Соня тоже выглядела серо.       В один из разов своих разглядываний Саши, она подумала, что они обе завяли. На какие цветы они были похожи она не придумала, но это смысла и не и имело: все цветы красивые, пока не завянут и не засохнут. И даже если самые сушёные и завянувшие цветы всё ещё могут быть красивыми до смерти, то их плачевного состояния это ни с какой стороны не отменит.

***

— Я там это… это самое, — Соня мнётся в коридоре, наблюдая за тем, как Саша стягивает с себя куртку. — Ужин приготовила и ещё убралась, и… рассортировала твои бумажки на столе, и… — Я поняла, спасибо.       Соню снова обожгло грубым взглядом и она обречённо поджала губы, прокатываясь с пятки на носок. Неловко хмыкнула, сказала, что ужин на столе и лениво поплелась в комнату, в очередной раз горестно признавая, что её присутствию не рады. Осторожно села на край дивана и пусто уставилась в блестящий намытый пол. — Соня! — вдруг крикнула Саша и девчонка стушевалась, с настороженностью переводя взгляд на проём комнаты. Поднялась с места и думая о том, за что её можно было бы прибить, прошла в кухню.       Чего-то позитивного она от Жука не ожидала совсем, поэтому крайне удивилась, когда та, с мягкой улыбкой на лице, спросила: — Он белый? — Чего? — растерялась Соня, осматривая сначала кухню, а потом и свою сожительницу на предмет трезвости. — Полгода тут живу и всё время думала, что он… ну типа, молочный или цвета слоновой кости, знаешь?       До Сони наконец-то дошло и она улыбнулась краем губ, переводя взгляд на вымытый сегодня кухонный гарнитур. Её скука дошла до того, что она решила перемыть буквально всю квартиру от пола до потолка и внезапно оказалось что все кухонные шкафчики не желтоватые по своей настоящей сущности, а чистые белоснежные. — Я сама удивилась, — пожала плечами Соня. — По-моему, так лучше. Как будто бы больше света, не кажется? — Есть такое, — согласилась Саша и они неловко замолчали. — Ну… как там на работе? — робко спросила Соня, не заметив на сашином лице враждебности. — Пойдёт, — повела плечами Саша. — Разбери, пожалуйста, я ополоснуться хочу, — девушка слабо пихнула её в бок и Соня только сейчас заметила, что пришла она с пакетом. Смятенно кивнула, переняла пакет и проводила Сашу до ванной комнаты взглядом.       Соня медленно разобрала стандартный набор продуктов, слушая размеренный шум воды из ванной. Переложила всё в холодильник и застопорилась на пакетике со сладкими орехами, прикидывая в какое время Саша успела зайти к Юле, если по сониным наблюдениям, смена у неё закончилась от силы минут тридцать назад. — Ты у Юли была, да? Как у неё дела? — с чересчур ярым дружелюбием в голосе затараторила Соня, как только Саша вышла в коридор.       Саша, кажется, не парилась с использованием полотенца и её несколько влажная домашняя футболка чётко облепила очертания небольшой груди, ярко выделяя стоящие соски. Соня замерла и тут же отвернулась к окну, будто бы так, между прочим, и с силой стиснула зубы, разгоняя сашин образ из головы. — Нет, а что? — спокойно отозвалась Саша и прошла к Соне, прочёсывая пальцами слегка влажные волосы. Соня осторожно кивнула на пакет со сладостями, всё ещё отчаянно отводя взгляд от девушки. — А, это для тебя взяла. Ты же… любила? — Серьёзно? — Соня, сочтя положение своей головы уже чересчур подозрительным, отвернулась от окна и уставилась ровно в голубые глаза. — Ну… да. — Спасибо, — улыбнулась краем губ девчонка.       Она с кухни не ретировалась, да и Саша не прогоняла. В безмятежном молчании Саша лениво гоняла по тарелке макароны, а Соня глупо пялилась на неё, всё не в силах насмотреться. — Юля замуж выходит, — вдруг сообщила Саша, поднимая на Соню взгляд. — Господи упаси. За того… Филиппа? Или как его там. — Федю, — поправила Саша. — Да, за того. — А-а, точно. Ну… — хотелось съязвить, но вместо этого, Соня буквально содрала с языка: — Счастья им. И когда… свадьба? — Летом. — Прико-ольно…       Ещё пара минут напряженного молчания и Соня решилась спросить: — Можно нарисую тебя? — Эм… рисуй? — Попозируешь мне? — Сегодня? — Соня кивнула. — И… долго это? — Полчасика, может.       По Саше было видно, что особым желанием она не горела, да и паузу она выдержала чересчур уж длинную. Долго молча смотрела на молящие сонины глаза, кусала губы, но всё-таки согласилась.       Соня впервые за последние месяца рисовала с таким вдохновением и упоением. Рука ложилась удивительно легко, грифель шёл плавно, а сашины черты лица были подозрительно складными и простыми для измерений. И впервые Соня свою натуру чувствовала настолько хорошо. Она людей рисовать не любила — только очень особенных. Соня была до ужаса фанатична к передаче всех чувств, а это давалось ей тяжело, потому что во-первых: она чужие чувства зачастую игнорировала, а во-вторых: это вытягивало из неё все моральные силы. Выстраивалось сильное противоречие, но ничего Соня с собой поделать не могла: пустое копирование натур ей не нравилось, ей нравилась жизнь в любом проявлении художественного изображения, будь то полномасштабная картина, графика или быстрый этюд.       Но Сашу она сейчас видела насквозь и слишком уж отчётливо переносила это на бумагу своего измученного жизнью и временем альбома. И снова, и снова, в голове возникала ассоциация с завядшим цветком. Выглядела-то Саша красивой, на бумаге выходила красивой, но жизни — жизни-то в ней было совсем с каплю. Когда-то Соню её эмоции не волновали, а сейчас били под самое сердце, сейчас Соня ощущала их так сильно и так неприятно, пропускала через себя и буквально хотелось сквозь землю провалиться, чтобы этого не ощущать. Соню сашины чувства волновали. — Ты из-за меня такая? — решается спросить Соня, когда спокойно сидящая Саша в очевидной раз кидает на неё особо печальный взгляд. — Какая? — Жук, ну не глупи, ты же знаешь о чём я. — Больше нет, чем да. — А из-за чего ещё тогда? Из-за Гаврика?       Саша смотрит на неё пронизывающе. Соня своим дрянным языком снова роет себя могилу. — Опять мне про бесцельность отношений затирать будешь? — Ну, если ты так себя изводишь до сих пор из-за расставания, то… — Он меня изнасиловал. Тебе будет этого достаточно, чтобы перестать выставлять меня влюбчивой дурой? — Он тебя… чё?       Соня наблюдает, как по сашиной щеке стекает быстрая внезапная слеза. Та тут же её стирает и отрешённо отворачивается к окну. Соня быстро отмечает её на бумаге и откладывает всё в сторону, пересаживаясь через весь диван к девушке. Руку её от лица оттягивает и в глаза пронизывающе заглядывает: наверное, может показаться, что с издёвкой, но на деле — со всей полнотой своей искренности. С такой удивительно чистой, с какой могла лезть разве что лишь к Алёне или Мише. — Жук… — Отстань, Сонь, блять, просто отстань… — Да ты чё, Жучок? Ну, не реви, а. Больше же не тронет? — Соня пытается её обнять и сама не может сообразить зачем. А потом окончательно заводит в полное непонимание и себя, и Сашу добивающим: — Если на районе увижу — урою его нахуй. Пидор гнойный. С такими знаешь, как пацаны обходятся?       Саша только безвольно поддаётся объятиям и тихо проливая слёзы укладывает голову на сонином плече. Соня все свои ошибки в стократном объёме осознаёт, корит себя за них ещё сильнее. Это было бы отличным моментом, чтобы извиниться, но злокачественная гордость душит, отнимая дар речи. Соня вместо этого только делает вид, что вовсе и не причастна, что она чем-то от нехороших людей отличается: — И ты вот так вот из-за него, да? Он твоих страданий ни капли не заслуживает. Нахуй его, а? Ты ж нормальная девчонка, ровная на самом деле… — Я забеременела, Сонь, — шепчет Саша куда-то ей в плечо. — А я всегда детей хотела, просто попозже… Семью, знаешь? Ты опять наверное скажешь, что это дурость, но как есть. — И чего, родишь? — Я аборт сделала, не смогла бы ребёнка от насильника вырастить… — Ну и зачем грустить? Всё ещё будет. Тебе же двадцать всего. — Это была первая беременность, Соня. Вряд ли я когда-то буду ещё способна иметь детей. — Я отказываюсь верить в то, что Бог тебя этим обделит. В церковь походи, грех замоли и всё у тебя будет. — Бог перед медициной беспомощен, — пассивно-агрессивно бросает Саша. Соне, следуя её устоям, стоило бы на это набычиться, но она лишь спокойно выдыхает: — Бог не перед чем не беспомощен. Если к нему обращаться, он тебя услышит. Тем более… ты… светлая такая? И матерью ты была бы хорошей. Ты бы… не бросала, — Соня иронично хмыкает, вспоминая о своей родительнице. — Он это знает. — Если так, то почему он не слышит тебя? Почему ты так мучаешься? — Я? Я за грехи своих родителей отвечаю. В конечном итоге я выберусь из этого всего, когда всё искуплю, а пока так. Ты тоже, наверное, отвечаешь. Может, за свои недостатки. Это просто испытание жизни, понимаешь? Ты его принять должна и дальше пойти, а не стопориться. — В толкованиях Бог справедлив и каждого судит за свой личный грех и выбор в жизни. Ты себя обманываешь. Был бы Бог и все невинные были бы счастливы. Как ты можешь отвечать за чьи-то грехи, будучи ребёнком? — У меня и своих грехов много… — Мы говорим о разном, Соня. Ты пытаешься исказить реальность. Давай прекратим?       Соня, перебарывая себя, кивнула. Саша от неё отстранилась, когда совсем успокоилась и снова сделалась холодной. По-ледяному глянула на Соню заплаканными глазами и выдохнула: — Этот разговор ничего не значил, ладно? Мы друг другу… никто и ты перестаёшь мне напоминать об Антоне. Надеюсь хотя бы для этого у тебя человечности хватит. И… прости за это… я не должна была идти против твоей веры.       Соня засыпает с ещё бóльшим набором внутренних конфликтов. Соня думает о том, что она была ничем не лучше Антона. Соня думает о том, что ей Сашу жалко. Соня долго пялится на неё спящую в темноте и до боли хочет её поцеловать.

***

      Саша с утра находит на кухонном столе свой законченный портрет. Снизу, сониным размашистым почерком написано «Цвети». Под листом с рисунком лежат переписанные молитвы на церковнославянском( Саша его не понимает, но примерно смекает о чём они просят). Портрет красивый, всё-таки Соня до ужаса способная. Схожесть почти стопроцентная, но Сашу это скорее отталкивает: что-то в ней самой такое мрачное, что дурно становится.       Ей приятно, но она на сонины потепления реагировать не хочет. Соня сначала позволяет к себе привязаться, а потом одним моментом сталкивает с высокой многоэтажки, все связи перерезая. Саша разбиваться от сониных рук больше не хочет, потому что чувствует к ней запредельно много всего. Ещё одного удара от неё она не переживёт.