Расцвет

      Мать Сони с концами поправляется, Саша улаживает все вопросы с девчонкой и Соня, нехотя, её квартиру покидает.       Для Саши это одновременно приятно и нет. Присутствие Сони, особенно такой изменившейся, сводило её с ума. Ещё немного — и она точно бы сдалась ей полностью, точно бы поверила в её искренность. Но опыт, скребясь под рёбрами, не позволяет забыть, что Соня — искренность играет хорошо. Саша раниться вновь не хочет, но всё же, по Соне скучает, когда та уходит. Снова в квартире пусто, снова нигде не разбросаны рыжие волосы, снова тихо.       На работе инцидент, наконец-то, был полностью отпущен. За руки, правда, с ней по-прежнему мало кто здоровался, но такого пренебрежения как в январе уже не было. Настало обещанное повышение, мирная полоса в отношениях с Ариной и завалы уже не переносились так сложно. Но уже ничто, казалось, не было способно вернуть Саше прежнее желание помогать всему живому. Она делала всё механически, не по совести, по плану и не более.       Дни сливались в один, перестали иметь какой-либо окрас. У Саши появились товарищи среди коллег, с которыми они часто встречались, ей стало проще находить с кем угодно общий язык, но ничего из этого её не радовало. Становилось лучше только тогда, когда на разговор вытягивала Соня, но это — была полная обманчивость и развивать её нельзя.       Чувства к Соне, к слову, так и не потухли за пару месяцев. Саша пыталась находить себе компанию среди противоположного пола, перебарывая свой дикий страх, но даже самая приятная, вежливая и интеллигентная — ничего, кроме отвращения в ней не вызывала. Любой намёк на что-то большее, любой неверно брошенный взгляд — и интерес к человеку сразу пропадал, заставляя вспоминать раз за разом треклятую рыжую девчонку с восьмого этажа. Это, в целом, было одной из причин сашиных холодностей в сторону Сони. Нельзя было позволить этому разрастись.       Саша скучающе покачивала ногой, сидя на скамейке и глядя на фонарь над головой. Горло уже саднило от чёрт знает какой за день сигареты, но она настойчиво курила, пытаясь заглушить своё внутренне извечное беспокойство. Был одиннадцатый час вечера, пятница. С козырька подъезда звонко оттачивала удары капель, с детской площадки шумели пьяные школьники. Их следовало бы разогнать, но сил на это критически не хватало( ни моральных, ни физических).       Рядом вдруг кто-то присел и девушка опустила задранную голову, глянув на гостя. Рядом сидела Соня, с художественной папкой и свёрнутыми листами, которые она заботливо прижимала к груди. Девчонка откинула голову на спинку скамейки, прикрыла глаза и спросила, шмыгнув носом: — Знаешь какой единственный плюс у физического тела? — Даже догадок не имею. — Можно есть шоколадную колбасу.       Саша улыбнулась краем губ и тоже положила голову на спинку скамьи. Соня смотрела куда-то в небо, всё время шмыгала носом и подтирала его тканевым платком, который не выпускала из рук. Болеет, наверное. — Приходи на следующих выходных на выставку на Профсоюзной, у станции «Беляево», а, — вдруг сказала Соня, повернувшись к ней. — Зачем? — Ну, посмотришь на потуги своей подопечной выбиться в интеллигенцию.       Саша вновь подняла голову и выпрямилась. С сомнением посмотрела на Соню и пихнула её в бок, призывая глянуть на себя. Девчонка послушно приосанилась и уставилась на неё большими глазами, медленно хлопая ресницами. — Серьёзно? Там будут твои работы? — Всего пять. — Всего? — Саша нервно усмехнулась. — По-моему было бы уместнее сказать «Аж целых пять». Нет, ты не врёшь? — А зачем мне? Просто… недавно предложили в художке поучаствовать с прошлогодними работами, я за пару недель ещё две картины дописала и… ну, как-то так.       Соня почему-то выглядела, как зашуганный котёнок. Пугливо смотрела на Сашу с высоты своего маленького роста( теперь их разница в десятку сантиметров казалась нереально великой), теребила в руках платок и была такой нежной-нежной, будто бы совсем другим человеком. Саша затянула своё молчание, не зная, что сказать и Соня неуверенно затараторила: — Бля-я, просто приди, пожалуйста! Это не шутка, не прикол, это… Я просто хочу, чтобы ты пришла, — она шумно выдохнула и поднялась с места. — В субботу, с шести до десяти. Придёшь? — А… — неловко начала Саша. В голове вертелись вежливые отказы, но Соня смотрела таким молящим и жалобным взглядом, что ничего иного, как «Приду», Саша выразить и не смогла.

***

— Ты сегодня красивая, — само собой вырывается у Саши, когда к ней подскакивает радостная Соня и пытается отвести от общего шума галереи.       Соня выглядит сегодня наряднее обычного, аккуратно; её внешний вид чем-то смахивает на образ, который был в их первую встречу. На Соне бордовый свитер с широкими рукавами — она в нём всю зиму проходила, но теперь, в сочетании с чёрной юбкой, обрывающейся чуть выше колен, он выглядел куда изящнее и приятнее. На ногах были такие же бордовые колготки. И снизу, не давая с концами уйти в стереотипную женственность, сверкали блестящие берцы. Волосы её заплетены в две толстые косы. Губы сонины тоже пестрели бордовым.       Вся Соня в общем, была похожа на живой пожар! Горели её щёки, растягивающиеся в радостной улыбке, горели губы( не горели разве что оголённые белые зубы), горела эта безумная и уже так полюбившаяся россыпь веснушек на её лице. И рука, сжимающая сашину ладонь была такой нестерпимо горячей, и сонин взгляд, устремлённый из под бледных ресниц тоже обжигал теплом. — А обычно — нет? — улыбается пуще прежнего Соня. — Ты всегда хорошенькая, но… — Я шучу, Жучок, — мягко, без тени насмешливости говорит Соня. — Спасибо. Ты тоже… — Соня приподнялась на носочки и поправила выделяющуюся прядку сашиных волос. — Красивая. А я сегодня впервые в жизни губы накрасила, представляешь? Спиздила у мамки помаду. — Тебе… идёт. — Да? А мне не понравилось. Я просто стереть эту херню не смогла, пришлось оставить. Ну, пойдём? — резво тараторила Соня и Саша успевала только удивляться тому, как легко всё сегодня было. — Пойдём, — согласилась она и полностью доверилась девчонке, которая, как выразилась, потащила её к «самым истокам».       Вокруг всё пестрело. Картины были непривычно яркими и все-все-все броскими. Мало было того, что было привычным для глаз. Всё очень обобщённое, цвета гиперболизированные, формы или упрощены до абсурда, либо усложнены до немого ужаса. Людей в выставочном зале не слишком много, но обсуждения со всех сторон яркие и звучные. — В общем, ты наверное в ужасе, — начала Соня, остановившись у большой картины. Картина — это Саша узнала по подписи снизу — была написана маслом. Изображала она отдалённую человеческую фигуру, цветастую и состоящую из геометрических фигур с множеством граней. — Но это… направление такое. По большей части, тут всё — сплошной московский концептуализм. — А… обычный концептуализм это что, для начала? — Обычный… это постмодернистское направление в искусстве, которое… провозглашает верховенство идеи произведения над формой его художественного выражения. Понимаешь? Идея выше исполнения.       Саша неловко огляделась по сторонам. Мельком осмотрела картины. Где-то был откровенный сюрреализм, где-то нечто среднее между плакатом и детскими рисунками. Она взглянула на Соню, скептически выгибая брови: — У этого всего есть идея? — Конечно, — нахмурилась Соня. — Вот здесь, — она указала на цветного человека перед ними. — Разве непонятно?       Саша при взгляде на картину думает лишь о том, что художник чего-то накурился прежде, чем сесть за работу. — Честно? Не очень. — Я объясню! — резво заявляет Соня, но Саша мягко её обрывает: — Постой… мне… мне не близко такое искусство, — она неловко повела плечами. — Что-то более классическое — это интересно… — Соцреализм? — пренебрежительно скривилась Соня. — Нет, но… в общем, — Саша выдохнула и улыбнулась краем губ. — Покажи мне свои картины. Я только ради тебя сюда после работы примчала, ей-Богу, а ты мне людей из кубиков показываешь. — А вдруг мои работы — это тоже люди из кубиков? — В тебе потенциала больше.       Соня не обиделась. Она только улыбнулась — так удовлетворённо! — и вновь куда-то потянула Сашу за руку. Выставочный зал был не то, чтобы большим, но количество красок со всех сторон всё же вызывало некоторые сложности в ориентировании. Но у Сони такого не было — Соня вела уверенно, даже умудрялась передвигаться вприпрыжку, лавируя между посетителями выставки.       Где среди всего этого извержения творческой лавы творения Сони — понятно из далека. Пять её картин( совсем небольших, по сравнению с некоторыми, все не больше формата А2) висят следом друг за другом, и на каждой прослеживается её особенная манера письма.       Первая работа выглядит странней всех остальных. Она… не дописана и завершённости в ней не видно. Маслом записаны только края, а центр — светится чистым холстом. Саша не сразу складывает посыл. Для этого приходится присмотреться в название и карандашный набросок внутри красочной окантовки. Работа подписана немногословным «Родственники», карандашный рисунок изображает силуэты трёх человек — два мужских, один женский. Лиц нет. — Печально как-то, — хмыкнула Саша, оборачиваясь на девчонку. Соня невинно пожала плечами и отозвалась: — Как есть.       Вторая картина была чем-то вроде панорамы: формат был урезан в высоте. Это было что-то необычное — как совмещение живописи и плаката. Был запечатлен городской пейзаж, с дореволюционной архитектурой, огоньками фонарей и машин, людьми. Был он очень детальным и живым, только преимущественно в тёмных грязных оттенках. Пейзаж пересекали размашистые плакатные буквы алого цвета: «Москва слезам не верит». — Это… красиво, — Саша снова неловко повернулась к девчонке, которая на удивление, в непривычно для себя тихой и спокойной манере, просто стояла позади, с интересом разглядывая сашины эмоции. — Это что-то вроде новых форм? Я такого не видела… — Честно? Я не знаю. Мне просто пришло это в голову — и я это написала, — Соня шагнула вперёд, поравнявшись с девушкой. — Я не стремлюсь к новым формам. Я даже… ну, всё больше и больше убеждаюсь в том, что дело вообще не в старых и не в новых формах, — девчонка поджала губы, будто бы стыдясь отсутствия своих стремлений к установленному апогею творчества. — Я хочу капельку свободы хотя бы в своём искусстве. Это странно, да? — Нет, — Саша тоже поджала губы, вновь глянув на картину, напротив которой они стояли. — У тебя это, выходит, от души. А разве не в этом смысл? — Наверное, в этом. Я, если честно, — Соня отвела взгляд в лакированный пол. — Я до этого года боялась отходить от канонов, — она указала на работу с пейзажем и на соседнюю — там была такая же панорама с фонтаном «Дружбы народов» на ВДНХ, которую пересекала нарочито кривая розовая надпись «Мир. Дружба. Жвачка.». — Эти две работы были просто… просто пейзажами, они прошлогодние. Мне зимой пришла идея с надписями. Дорогого стоило перешагнуть себя и сделать вот это. Но оно того стоило.       Саша осторожно кивнула и шагнула к оставшимся двум работам. Пятую с прежнего ракурса было не видно, потому что свежее масло ужасно бликовало — и было это, пожалуй, хорошо, потому что теперь, кроме как немого вопроса и бескрайнего удивления Саша выразить не могла.       Соня вся побагровела, натянула на лицо до ужаса неестественную улыбку, но ничего не сказала, только с большей силой приковала свой взгляд к девушке.       На холсте в полном реализме была изображена она — Саша. С мягкой улыбкой и взъерошенными кудрями. Совсем-совсем в неформальной обстановке. Соня изобразила её в коричневом свитере с мелкой вязкой, а позади — было что-то отдалённо напоминающее её же кухню. Меж двух пальцев была сигарета, а на плече — выглядело это одновременно смешно и жутко — сидел нарочито миловидный пушистый майский жук. В названии работы значилось: «Моя милиция меня бережёт».       Саша перевела взгляд на девчонку. Соня дёрнулась так, словно та на неё замахнулась. — Эм… это? — Саша неловко поправила волосы, чувствуя, как стремительно наливаются алыми красками её щёки. — Это извинения. — За что? — За всё. — Я боюсь майских жуков. — Да? — Соня повернулась к ней и сдавленно улыбнулась. — Как так? Ты же деревенская.       Они погрузились в ещё более неловкое молчание. На заднем плане стоял яркий гул, но он вдруг почему-то стал очень приглушённым, словно слышимым сквозь вату. Саша чувствовала, как дико горит что-то внутри и как яро в неё впивается сонин взгляд. Стало слишком душно. — Ты не злишься, что я так, без спроса? — Не злюсь…        — Ты классная. Правда. А я дура малолетняя, — Соня сцепила руки за спиной. — Почему здесь только я? — медленно сознавая все обстоятельства, спросила Саша. — В плане? — Ты больше никого не встречала. — Я хотела видеть сегодня только тебя.       Соня вдруг оказалась непозволительно близко и Саша не успела понять, как так вообще вышло. Соня стояла совсем-совсем рядом, они смотрели друг другу в глаза и выглядело это так, словно ещё чуть-чуть — и они точно поцелуются. Соня молчаливо взяла её за руку и было это настолько нежно, настолько горячо, что Саша — резко отшатнулась в сторону. — Сонь… — дыхание спёрло, к горлу подкатил мерзкий ком. — Сонь, не надо, пожалуйста. — Что именно? — Чего ты хочешь добиться?       Соня растерялась и глаза её сделались до ужаса жалобными. Саша, чувствуя, как невыносимо сильно выжигает грудную клетку, опередила её ответ: — Картины замечательные, ты ужасно талантливая, но пожалуйста, перестань втягивать меня в свои… я даже не знаю, как это назвать… игры? Правда, найди уже кого-то другого… — Эй, я… — Сонь.       Саша видит, как Соня вся сжимается, как опасно начинают поблёскивать её глаза от лишней влаги, но позволить себе снова поддаться ей не может. Стоит ей принять извинения, стоит вновь поверить в их необычную связь — и она точно безвозвратно сойдёт с ума от переизбытка чувств. Чувств неправильных и совсем-совсем порочных.       Саша, плохо ориентируясь в пространстве, галерею покидает. Москва слезам не верит и Саша тоже, в особенности сониным.

***

      Соня от скуки, как бы невзначай, пишет на подъездной стенке второго этажа «Нахуй мусоров». Соня от скуки, как бы невзначай, курит три сигареты подряд. Соня от скуки, как бы невзначай, мажет по щекам слёзы и трясётся от негодования мелкой дрожью. — Привет, малая, чё трёшься здесь?       Соня голову поднимает нехотя. Смотрит в упор на товарища брата и только нервно со ступеньки встаёт, давая пройти дальше. Влад дальше не проходит и хватает её за плечи, приобняв. Улюлюкает раздражающе, а потом серьёзнее делается: — Чё, обидел кто? — Нет… — А чё ревёшь тогда? — Потому что день прошёл, число сменилось, нихуя не изменилось! — нервничает Соня и вырывается из мужской хватки. — Иди куда шёл. — Сонька, это не дело. Пошли-пошли, расскажешь чё случилось. Выпьешь, — он поднимает руку с пакетом, звякая содержимым. — Чё как не родная-то? — Что там? — смягчается Соня, покосившись на пакет. — Обижаешь, сестра, — хмыкает Влад и достаёт из пакета дешёвую водку. — Всё по классике!       Соня с сомнением смотрит на стеклянную бутылку. На Влада. На сашину дверь за возвышенностью ступеней.       Ей хочется провалиться в бессознательность и она соглашается.       Ей от всего вокруг мерзко, но следующие часы она вливает в себя такое же мерзкое пойло, нарочито активно влезая в разговоры брата и его друга. Мамы дома как обычно нет, но Соня, наверное, не постеснялась бы напиться даже в её присутствии. — Сонь, в гараж пойдёшь?       Соню от слова «гараж» корёжит, она качает головой отрицательно. Брат с другом только жмут плечами — они вдобавок к алкоголю, накуренные до невменяемого состояния, им сейчас не до Сони.        Квартира резко пустеет. Соня от скуки бродит по ней: заходит в комнату брата, воняющую травой; разглядывает безделушки в спальне матери. Комната матери выглядит, как комната, не вышедшей из подросткового возраста девчонки. Какие-то любовные письмена, фотографии, бутылки из под дешёвого алкоголя и много-много бычков. Соня читает её пьяные записи и искренне завидует. Может у матери и нет кого-то постоянного, может её мозги и пропитаны с концами спиртом, зато она может признаваться во всём открыто.        Соня звучно шмыгает носом. Недавно настигнувшая её простуда, всё никак не хотела отпускать. Сверлит взглядом исписанный тетрадный лист и нервно отбрасывает его на пол. Тупит взгляд в нерадивые доски под ногами. Почему кто угодно может выражать свои чувства, а Соня — нет?        Соня смотрит в окно. Темно. Время около одиннадцати вечера. Поздновато, но Саша в такое время всё равно ещё не спит.        Соня осознаёт глупость и опрометчивость своих возникнувших мыслей, но ей настолько всё равно, что она их полностью игнорирует, перекрывая их душевной пустотой. Соня возвращается в коридор, натягивает куртку и ботинки; не считая их — она выскакивает в подъезд в одной юбке и майке на тонких бретельках — это результат неудавшихся переодеваний, от которых она отвлеклась.        Всё равно. Соне очень всё равно буквально на всё! Ей хочется только высказать то, что крутится в голове по кругу, хочется освободиться от обременяющих мыслей и пусть будет, что будет.        Она даже не боится лифта, только промахивается мимо кнопки второго этажа и нажимает на первый. Думает, что так даже лучше и выскакивает сразу на улицу.         Там становится невыносимо жарко, и она стягивает с себя куртку. Бросает её на скамейку, усыпанную снегом, быстро оглядывает двор. Подхватывает маленький ледяной камушек и по подтаявшим сугробам проскакивает под сашино окно. Всего секунда на раздумье — и камушек летит в него. Звонко ударяется, но стекло, как Соня и задумывала, остаётся невредимым. В комнате тут же загорается свет, а потом Соня наблюдает недовольную сашину физиономию, скептически и зло глядящую на неё.  — Жу-ук! — кричит Соня, размахивая рукой.        Окно распахивается и проносится громкое, но флегматичное: — Ты дура совсем?  — Я хочу прожить с тобой всю весну и ещё пару штук столетий, прости меня!        Саша осекается и на Соню теперь смотрит из своей настоящей оболочки. Глаза её делаются такими большими-пребольшими, а сама она — какой-то до ужаса маленькой и потерянной. — Жук, честно! Я… нет у меня никаких игр! Пожалуйста, перестань меня избегать, ты сможешь считать нас кем захочешь: хоть подружки, хоть жёны! Я в участок попадать больше не буду и в школе перестану выёбываться! Я твоему пидору ебало набью, хочешь? Ради тебя! — Ага, покажешь коронный удар: своим носом об чужие кулаки?  — Пусть даже так! Бля, вообще похуй! — Соня выдыхает тяжело, прокашливается. — Жук, дай мне всего один шанс!  — Сонь, оденься, простынешь… — Ну и ладно! Простыну и сдохну, это лучше, чем…       Саша не дослушивает. Она из виду теряется и Соня просто стоит в непонятках, пока подъездная дверь с шумом не открывается, а длиннющие пальцы не хватают её за шкирку.  — Дура, Господи! Ты пьяная? — бормочет Саша, кажется, и не рассчитывая на ответ.  Она сонину куртку второй рукой подхватывает со скамьи и тащит их обеих в подъезд. Соня не сопротивляется, покорно шатко бредёт за ней, пока под рёбрами кишат склизкие черви тревоги.        Ещё одно мгновение — и Соню усаживают в прихожей. Десяток секунд — и она слышит, как Саша ставит на плиту чайник. Минута — и Саша сверлит её взглядом, после чего изрекает свой вопрос: — Чего ты хочешь, Рыжик?  — Я? — глупо переспрашивает Соня. — Я хочу быть с тобой!        Саша всё ещё конфузится и Соня продолжает: — В мире та-ак много мест, а я всего-навсего просто хочу быть рядом с тобой… здесь или где-то ещё, или… да неважно! Будем друзьями?        Ещё одна мучительная молчаливая минута — и Саша падает рядом на узкую скамеечку прихожей, укладывая на сонином плече голову. Она всё молчит, и молчит, и Соня продолжает свой монолог дальше: — Я же тебя нахуй послала, хотя знала, что ты очень мне помочь хотела… И ты помогла, и… так просто вышло, понимаешь? А потом… а потом мне нет оправданий; ты ждала от меня поддержки, да? Ждала, знаю… А я так хваталась за свои тупые принципы, что выдала… ну ты сама помнишь, что я там выдала, — Соня выдыхает, шумно шмыгает носом. Руку на сашино плечо кладёт, чуть её к себе прижимая. — Просто прости. Я лошара полнейшая — к тебе привязалась. Мне теперь без тебя никак. Простишь? — Прощаю.        Соня разворачивается полубоком, улыбается пьяно и целует Сашу в щёку. Совсем-совсем коротко. По-дружески — это сознаёт и первая, и вторая. Но ни одна из них не узнает, как пылала сашина щека и сонины губы, ни одна из них не узнает, как синхронно на мгновение замерли их сердца.  — В Третьяковку сходим? — спрашивает Соня и вновь глупо улыбается.  — Сходим.  — Пустишь переночевать? — Пущу. — Уснём в обнимку?  — Да.        С кухни раздаётся свист чайника. Ещё пара минут — и Саша вливает в Соню обширные объёмы чая с мёдом и лимоном в рамках протрезвления и согревания.        И Соне бесконечно теплотеплотепло.