Кто-то о чем-то

«А есть совсем иной род любви — самый жестокий. Такая любовь не оставляет своим жертвам надежды. Это безответная любовь… И тут я настоящий профессионал. В любовных романах люди в основном влюбляются друг в друга. Ну а как же мы, все остальные? Кто расскажет про нас, про тех, кто одинок в любви? Мы жертвы одностороннего чувства. Мы проклятие мира любимых. Мы нелюбимые. Мы ходячие больные. Мы инвалиды без преимущественного права парковки».

      Первыми словами, сказанными ею в мой адрес, стал приказ: «заткнись, пожалуйста».       Мне было шестнадцать лет, и всего за час до этого я бросил свою мать в Искренности, чтобы посвятить свою жизнь служению фракции Огня. Щурясь от бьющих в глаза лучей осеннего солнца, я стоял на крыше Ямы, раздумывая о том, как много свободы и вольностей допускает Бесстрашие, в отличие от той же Искренности. Едва оказавшись за стенами Церемониального зала, я смог, как минимум, расстегнуть душащие верхние пуговицы белой рубашки. Как максимум — будучи уже на крыше Ямы, я вдоволь нафантазировал себе интересное, наполненное яркими событиями прошлое, создав в глазах новых софракционников обманчивый образ великолепного мерзавца и дамского угодника.       Двое Лидеров Бесстрашия стояли тогда на краю крыши перед толпой неофитов. Отталкивающий, высокомерный Эрик с глазами — непотопляемыми льдинами и простая, добродушная Алекс, в глазах которой, казалось, бушевали грозовые облака.       Что тогда я знал о девушках и том, как с ними обращаться? Мало чего стоящего и эффективного. Старые знакомые в Искренности с экспертной уверенностью рассказывали, что девочкам нашего возраста нравятся плохие парни с темным прошлым или искалеченной в детстве душой. Предположим, хорошим парнем назвать меня было бы сложно, да и мать мастерски изуродовала мой внутренний мир своими требованиями к идеалу. Но отчего-то я сильно сомневался, что с таким набором мог бы претендовать на внимание Алекс.       Она уже давно не была подростком, и, пожалуй, семилетняя разница в возрасте между нами играла решающую роль. Пускай для меня она едва ли не с первого взгляда стала объектом вожделения, Алекс в мою сторону иначе как на очередного неофита не смотрела.       Я часто задавался вопросом: почему, живя в огромной комнате, наполовину заполненной относительно доступными для меня девушками, я хотел недоступную её? Ответ на этот вопрос, может и был совершенно очевиден, для меня стал чем-то, в чем я первое время отказывался признаваться даже самому себе.       Аделина Хейнс, моя достопочтенная мать, женщиной была сильно завышенных стандартов. Всегда и ото всех она требовала идеала — будь то плохо замытое в прачечной пятно на белоснежной блузке или достижения её единственного ребенка в его жизни. Я не мог вспомнить ни дня, ни часа, ни мгновения, когда мать не смотрела на меня, как на свой из рук вон плохо организованный проект. Это подчас сводило меня с ума.       Если я не получал самый высокий балл за научную работу во всем классе, мать могла неделями игнорировать мое существование в своем доме; если в школьном рейтинге успеваемости я не занимал первое место, мама, бывало, «забывала» приготовить мне обед или оставить незапертой дверь в квартиру, чтобы я смог попасть домой вечером.       И такое случалось практически ежемесячно. Но дело не в том, что это я был слишком глуп или недостаточно трудолюбив, чтобы учиться на «отлично». Всегда и во всем дело было в Софи Сент-Клер. Несносная девица с не менее несносным характером и такими же несносными друзьями — близнецами Прайор.       Вероятно, моя неприязнь к троице Убогих строилась скорее не нашем соперничестве, а на их взаимоотношениях. По понятным причинам, фракция Искренности никогда не славилась крепкими дружескими, романтическими или семейными связями — необходимость всегда и везде говорить правду подчас разрушала на корню только зародившиеся отношения. По этой причине в моей жизни не было ни понимающей, любящей матери, ни близких друзей, с которыми можно было бы поделиться чем-то для меня важным.       А мне было чем поделиться. Во-первых, меня до одурения раздражала Молли Этвуд со своей наивной влюбленностью в Джеймса Сент-Клера. Во-вторых, больше чем Молли, меня раздражал только её старший брат, который, будучи тоже Искренним, неведомым мне образом сумел построить романтическую связь с Софи-Сент Клер. И наконец, в-третьих, будь Софи Сент-Клер не такой заносчивой гордячкой, я и сам был бы не прочь обратить на неё свое внимание. Пускай она и была симпатичной в самом типичном понимании этого слова, остроумия и жизненной энергии ей было не занимать.       Должно быть именно поэтому я так отчаянно хотел Алекс. В ней не было тех же отталкивающих черт, присущих Софи, и красота её была иной — меня привлекали не хрупкие плечи и глубокие серые глаза, а внутренняя сила, видимая в ней даже невооруженным глазом.       Было кое-что еще. Алекс была доброй. Весьма обыденное и непримечательное качество в человеке, не правда ли? Возможно, для кого-то доброжелательное отношение в его адрес было нормой, но для меня, выросшего под гнетом материнского достигаторства, подобное было в новинку.       Я не был падок на нарочито женственных, кротких и ласковых девиц, и в Алекс первым делом меня задели именно твердость и сила. Но в ночь, когда я бесповоротно разрушил жизнь Эдгара, я ощутил эту, доныне мне неизвестную, женскую нежность. Пока я ответственно изображал из себя отъявленного пьяницу, который не в силах передвигать ногами от количества выпитого алкоголя, Алекс аккуратно вела меня до общей комнаты, закинув мою руку на своё плечо и удерживая меня за пояс. Она осторожно опустила меня на кровать, стараясь не разбудить других неофитов, и заботливо стащила с меня ботинки, а затем, перевернув меня на бок, укутала одеялом.       Как я уже сказал, я не был падок на ласковых девушек, но в миг, когда Алекс бережно закутывала мое пьяное тело в жесткое одеяло, я отчетливо осознал, что балансирую на тонкой грани, переступить через которую означало бы окончательно влюбиться.       В любом случае, эту грань я переступил в ту же ночь. Тогда, ведомый мучащей меня с детства боязнью второго места, в кромешной темноте я воткнул украденный из бара нож в глаз Эдгара, максимально приблизив себя к строчке первого места в рейтинге неофитов Бесстрашия. Алекс первой прибежала на истошные крики Эдгара; Алекс была единственной, кто догадался, кто сотворил подобное с ним. Она не подняла шум и не арестовала меня за нанесение тяжких увечий. Лидер Бесстрашия с усталым пониманием в глазах дала мне шанс объясниться. И вот, стоя в каменном коридоре один на один с ней и буквально давая ей явку с повинной, я действительно влюбился.       Влюбился в Алекс, велевшую мне заткнуться в первую встречу; влюбился в Алекс, заражающую окружающих своей внутренней силой; влюбился в Алекс, давшую мне шанс, хоть я и поступил совершенно кошмарно и недопустимо.       Правда ли, что первая влюбленность в девяти случаях из десяти бывает невзаимной? Правда ли, что первая любовь настолько сильно отпечатывается на твоей личности, что через много лет, даже будучи в крепких отношениях с другим человеком, ты все равно будешь готов вернуться к объекту первой любви?       Моя первая влюбленность взаимной не была. И, вероятнее всего, я знал, что так оно и будет, с самого начала. У Алекс всегда был Эрик. Хмурый, неразговорчивый Эрик, отталкивающий от себя людей одним лишь взглядом. Мне не была ясна природа этой странной привязанности. Противоположности притягиваются? Чушь.       Такому как Эрик идеально подошла бы поверхностная, глупая Молли, вместе с которой они бы создавали идеальную недалекую парочку, активно пользующуюся физической силой и лишь изредка интеллектом.       Поэтому я был рад, когда Эрик предал Алекс. Как по мне, всё тогда встало на свои места — она освободилась от неподходящего ей человека, он окончательно подтвердил свой статус конченного мерзавца.       Я должен был воспользоваться сложившейся ситуацией и расположить Алекс к себе, но всякий раз от активных действий меня останавливал её разбитый вид. Сколько бы плюсов в предательстве Эрика не видел я, для Алекс их не было вовсе. Да, никто не хочет быть брошенным человеком, которого он любил.       В конце концов ситуация приобрела самые неожиданные и неоднозначные обороты. И в душе мне тошно от того, чем все завершилось. Будь моя воля, я никогда бы не произносил имя Эрика и ни за что не стал бы вспоминать о нем, случись ему исчезнуть из наших жизней. Скажу лишь коротко: Алекс едва не погибла, и я спас её, рискнув собственной жизнью, пока её недопарень-недопредатель молча наблюдал за этим; я вступил в сговор с Калебом Прайором, и вместе для Алекс и её людей мы выкрали у Джанин Мэтьюз послание от Основателей Города; я окончательно занял поприще положительного героя и закрыл собой от пули Софи Сент-Клер.       А затем Эрик застрелил Софи, и Алекс отчего-то поверила в его невиновность.       Первыми словами, сказанными ею в мой адрес, стал приказ: «заткнись, пожалуйста». И сейчас, с тошнотворным отчаянием слушая пустые слова Эрика о любви к Алекс, я хочу лишь приказать ему то же самое.