Шаблон персональной трагедии

Его воспоминания о детстве были очень смутными. Рейн помнил только бесконечную дорогу, ведущую в никуда, неопределённость завтрашнего дня и крохотную ладонь, доверчиво сжимающую его собственную. Финн всегда был рядом, всегда послушно следовал за ним, всегда зависел от него, и, наверное, только поэтому Рейн находил в себе силы двигаться вперёд. Финн всегда был позади него: семенил лёгкой поступью, пытаясь поспевать за его шагами, или прятался за его спиной от незнакомцев и бездомных собак, пытался окликнуть его в коридорах Истона или намерено был отброшен подальше, чтобы не попасть под удар. Так было и так должно было оставаться, но… Рейн видит перед собой клетку из собственной магии, а за ней — сверкающего на темноте ткани золотого орла. Фигура Финна в отдалении казалась крохотной и невероятно хрупкой под россыпью вражеских алебард. Мгновение застыло, отголоски произнесённого заклинания растворились в воздухе, и время снова начало свой ход. Десятки лезвий обрушились вниз, вонзились в тело Финна, в землю вокруг, и пыль от раскрошенного пола скрыла за собой знакомый силуэт. Рейн бросился в бой: развеял свою магию и призвал её вновь, сорвался с места и устремился в атаку. Заклинание, выпад, прыжок. Уворот, шаг, контратака. У него не было времени думать о Финне — только о крохотном шансе на победу, который тот ему подарил. Рейн сражался, не жалея себя, терпел боль от глубоких ран, прекрасно осознавал превосходство врага и всё равно стремился к победе. Рейн отказывался признавать, что Финн вновь погибнет. Он наверняка ранен, но это не страшно. Когда они одолеют Делизастера, Финн сможет залечить свои раны и сбежать. Рейн заставит его сбежать, а если не получится — сбежит вместе с ним, даже если это будет значить похитить его с поля боя и оставить всех их товарищей позади. Плевать на всё: если город будет разрушен, они переберутся в другой, если все люди, которых они бросят, погибнут, они познакомятся с новыми, и пусть гордость и честь Рейна будут запятнаны, а угрызения совести будут преследовать его до конца его дней, это не будет иметь абсолютно никакого значения, если Финн выживет. Рейн готов был пойти на что угодно, чтобы защитить его. Поэтому он продолжал сражаться. Делизастер ехидничал и плевался едкими фразочками, совсем не воспринимая происходящее всерьёз. Он сыпал заклинаниями и играючи отбивался от выпадов Рейна, однако с каждой его неудачной попыткой убить свою триста первую — для него, правда, уже триста вторую — жертву его взгляд мрачнел. Рейн не отступал и, как на зло, отказывался умирать. Делизастер не помнил прошлые таймлайны, и Рейну это было на руку, ведь именно в воспоминаниях крылся ключ к победе. Обдумав все прошлые битвы, Рейн составил новый план действий. Он избавился от шприцов с кровью Невинного Истока: прикарманил один себе и разбил все остальные. Ему претила идея использовать эту мерзкую эссенцию, но прямо сейчас победа была важнее брезгливости, потому что Финн всё ещё был ранен. Инъекция никак не поспособствовала регенерации, однако значительно увеличила запас магии. Энергия била ключом, наполняла каждую клеточку тела и рвалась наружу несокрушимыми заклинаниями. Рейн по-прежнему был сильно ранен и физически едва стоял на ногах, но его временного магического превосходства хватало, чтобы теснить лишившегося главного козыря врага. Победа стала лишь вопросом времени. Когда вражеская магия развеялась, обозначив конец битвы, Рейн поспешил к Финну. Тело не слушалось, отяжелённое кровопотерей и болью от ран, в голове был туман, ноги подгибались, и Рейн, сделав несколько хромых шагов, с запозданием опомнился и призвал «Партизан Сёрф». Заклинание в считанные секунды доставило его к Финну. Широкое лезвие растворился под подошвами, и Рейн упал на колени рядом с младшим братом. Финн был в ужасном состоянии, но всё ещё был жив. Он крепко сжимал палочку и бродил невидящими глазами по залу, но, заметив перед собой Рейна, усилием воли сфокусировал на нём свой взгляд. — Дорогой брат, ты жив, — мягко проговорил он. — Какое счастье. Его губы дёрнулись в слабой улыбке, а в уголках глаз заблестели слёзы. — Я жив только благодаря тебе, — ответил Рейн, дрожащей рукой убирая с его лица мокрые от крови пряди. В этот раз Рейн попытался всё сделать правильно. Скрепя сердце, он отпустил Финна одного за барьер, теперь, правда, сказав ему слова поддержки в надежде, что это поможет ему поверить в себя. Финн поверил, а после вернулся с победой. Перед битвой с Делизастером Рейн убедился, что у Финна осталась волшебная палочка, чтобы он смог защититься от атак, которые Рейн мог пропустить. Персональная магия Финна как нельзя лучше подходила для этого: если прочности «Партизана» не хватало, чтобы противостоять «Аскалону», то единственным выходом были попытки увернуться от него, и в этом «Ченджез» был незаменим. После битвы Рейн планировал сбежать: отыграть труса, показать на примере четвёртого сына, что дети Невинного Истока были слишком сильны, и уберечь Финна от того, что с ним мог сделать Дум, но… Вместо того, чтобы защитить себя, Финн защитил его. Принял на себя удар, который Рейн точно не пережил бы. — Финн, сейчас ты должен исцелить себя. Хорошо? Рейн с надеждой взглянул на него. Его раны выглядели серьёзными, и даже думать не хотелось о том, что произойдёт, если их сейчас же не исцелить, однако Финн только озадаченно нахмурился. — Кальдо же научил тебя восстанавливающей магии, помнишь? — подсказал Рейн. Он чувствовал, что что-то было не так. Финн не был глуп и даже под давлением страха всегда принимал рациональные решения, так почему он до сих пор не догадался излечить себя? Неужели без призыва Секондза это было невозможно? Секондз лишь усиливал магию и, в случае Финна, ускорял её эффект, значит, даже без него он всё ещё мог использовать исцеляющие заклинания, просто на достижение результата потребовалось бы больше времени. Битва длилась достаточно долго, чтобы он успел остановить кровь, тогда почему он по-прежнему был в таком состоянии? Рейн чувствовал подступающую панику. Финн внимательно осмотрел его и, наконец, слабо кивнул. — Да, действительно, — протянул он, будто только сейчас вспомнив о том, чему научился. — Можешь, пожалуйста, дать мне руку? Финн через силу придвинул свою руку ближе к нему и поморщился от боли, но его лицо быстро расслабилось вновь, когда Рейн подхватил его ладонь своей и слабо сжал. — Тебе нужна магия? — предположил он. Это бы многое объяснило. Может, в битве со стражами ворот Финн потратил слишком много энергии и прямо сейчас ему её попросту не хватало? Но Финн лишь покачал головой. — Всё в порядке, дай мне немного времени. Он на секунду прикрыл глаза, сконцентрировался и произнёс заклинание. Рейн сосредоточился на глубоком порезе на его груди, но ничего не произошло. Ни мелкие царапины на его лице и кистях рук, ни глубокие раны на его теле не исчезли. Плечи, грудь, живот, ноги — красные рваные полосы продолжали кровоточить, пачкая белую кожу Финна и тёмную форму Истона. Прошла минута, две, три, но ничего не поменялось. — Заклинание не работает, — подавляя накатывающее волнение, сказал Рейн. — Финн, пожалуйста, постарайся. Я знаю, что ты можешь это сделать. — Хорошо, я попробую снова, — послушно кивнул он и повторил заклинание. И снова ничего. Рейн вновь осмотрел его открытые раны и с запозданием кое-что осознал. Его собственные больше не болели. — Финн?! Он одёрнул руку, с ужасом осознавая, что его провели. — Почему?! Всё же шло хорошо. Если бы только Финн послушался… — Прости, — тихо выдохнул Финн, слабо сжимая опустевшую ладонь. — Я не хотел врать, но иначе ты не позволил бы мне помочь тебе. Рейн чувствовал, как дыхание сбивается из-за охватившей душу тревоги. Он знал, чем это закончится. Он уже пережил это несколько раз. Он не хотел проходить через это снова. — Почему ты не излечил себя? Глубоко в душе Рейн уже знал ответ, просто отказывался смотреть правде в глаза. — Потому что я не могу, — признался Финн, переводя мутный взгляд на высокий потолок. Магия восстановления требовала от него огромной концентрации, больших энергетических затрат и, что было наиболее проблемно, обширных знаний. Для успешного применения заклинания он должен был понимать, с каким вид животной ткани имел дело, разобрать тип её деформации и выбрать способ обновления. С базовым уровнем магии только обладая всей этой информацией и имея возможность видеть рану, он мог что-то сделать. Восстанавливать же себя в ситуации, подобной этой, было бы всё равно что пытаться провести операцию на собственном сердце. Риск был слишком велик: в лучшем случае он попросту зазря растратил бы остатки своих сил, в худшем неправильно срощенные раны — особенно та, что на груди — могли убить его быстрее, чем кровотечение. Рейн догадывался об этом, но до последнего хотел верить в лучшее. Теперь же, когда Финн подтвердил его опасения, он больше не знал, как стоило поступить. — Дорогой брат, — Финн ощущал, как холод прокрадывался всё глубже в его израненное тело. Он уже не чувствовал ног и едва ли что-то перед собой видел. Рейн вновь осторожно взял его за руку. — Дорогой брат, пожалуйста, — Финн сделал короткую паузу и взглянул на него, — помоги остальным. Мэшу. Лансу и Доту. Господину Лайо и господину Ортеру. Без тебя им не победить. Ты нужен им. Рейн с трудом проглотил вставший поперёк горла ком и кивнул. Если таким было желание Финна, он его исполнит. Финн тихо выдохнул, удовлетворённый его ответом. Он поддался охватившей его усталости и прикрыл потяжелевшие веки. — Знаешь, — мягко произнёс он, — я так счастлив, что ты сейчас рядом. Мне в самом деле очень повезло родиться твоим младшим братом. Рейн покачал головой. Если бы это было правдой, сейчас он не был бы в таком состоянии. Рейн не мог не винить себя: он постоянно совершал ошибки и принимал неверные решения, он пытался сделать мир лучше, расплачиваясь счастьем того, кто и был для него всем миром. Он был глупцом, который, как бы ни старался, не мог защитить то, что было ему дорого, но, даже зная это, Финн всё равно смог сказать ему нечто настолько искреннее. Он не заслуживал этих слов. — Финн… — Рейн глубоко вдохнул, закрыл глаза и прижался лбом к холодным пальцам. Он терял Финна уже множество раз. Когда-то Финн умирал мгновенно, когда-то — долго и мучительно. Иногда его последние слова едва прорывались сквозь шум сражения, а иногда — были единственным звуком в оглушительной тишине. В одних временных повторах свои последние мгновения Финн проводил в окружении друзей, в других рядом не было никого, кроме Рейна. Из раза в раз трагедия повторялась: она доходила до своей кульминации, неясной развязки и возвращалась к началу. Финн не помнил своих смертей, как и не помнил ничего, что было до них, но, даже зная, что в новом повторе Финн ничего не вспомнит, Рейн хотел сказать ему нечто важное. — Финн, я… Конец фразы растворился слабым эхо под высоким потолком. Сколько бы Рейн ни ждал, ответа так и не последовало. Рейн не был уверен, был ли услышан, однако, когда он открыл глаза, Финн улыбался. Это была слабая, едва заметная улыбка, которая придавала лицу такое умиротворённое и спокойное выражение, будто Финн спал и видел какой-то приятный, длинный сон. Рейн поджал дрожащие губы и осторожно отпустил его ослабшую руку. Он снял с себя мантию и накрыл ей Финна, стараясь спасти его от бесконечного холода. — Подожди здесь немного, хорошо? — тихо, едва сдерживая дрожь в голосе, сказал он. — Я помогу остальным и обязательно вернусь за тобой, а после мы вместе пойдём домой. Он наклонился ближе и оставил короткий поцелуй у него на лбу. — Я обещаю.

***

Рейн не знал, когда он успел проснуться и как долго уже не спал, просто в определённый момент понял, что больше не видел перед собой ни просторного зала, ни яркого света, ни чужой крови на своих руках. За окном бушевала гроза: ливень хлестал по стёклам, вспышки молний освещали ещё не обжитую комнату, а раскаты грома гуляли коротким эхом под потолками нового дома. Сквозняк тихо свистел в невидимых щелях, и, прислушавшись к его завыванию, Рейн чуть выше натянул одеяло, укрывая спящего рядом Финна. Была середина лета. До начала учебного года в Истоне было ещё много времени, поэтому большинство студентов покинули академию на время перерыва и лишь единицы предпочли остаться в общежитии. Раньше они с Финном были в числе последних, — никогда прежде у них не было места, куда можно было вернуться — однако теперь, когда Рейн закончил своё обучение и начал работать в Бюро Магии на полную ставку, у них появился дом. Пока это было полупустое место без истории и уютной атмосферы, но они с Финном работали вместе, чтобы это исправить. Финн немного поворочался во сне и придвинулся к нему, обвил руками его плечи, притянул его голову к своей груди и опустил свой подбородок на его макушку. У него всегда была эта привычка: Рейн не знал, было ли это попыткой согреться или попыткой справиться со страхом, но в детстве, засыпая, Финн всегда вот так же доверчиво прижимался к нему и отказывался расцеплять объятия до самого утра. Рейн удобнее устроился рядом, обнимая Финна в ответ. Раньше им приходилось ночевать на жёстких, неудобных кроватях, на продуваемых всеми ветрами чердаках или на холодных, сырых улицах. Сейчас же у них была мягкая постель, хорошая комната и тёплый дом, из которого уж точно никто не прогонит, но отпускать Финна всё равно не хотелось. Отголоски кошмара ещё отзывались в Рейне приглушённым страхом. Пытаясь развеять свои сомнения, он прижался ухом к груди Финна и прислушался. Мерный стук успокоил его лишь самую малость. Рейн прикрыл глаза и попытался снова задремать, но ничего не вышло. Он знал, что ему нужно было отдохнуть, но напряжение никак не покидало его тело: сердце заходилось в бешеном ритме, грудь будто что-то сдавливало, холодный пот покрывал лоб и спину, жутко хотелось пить. Рейн боялся засыпать. Ему было страшно вновь оказаться в мире, где Финна больше не было. Его кошмары преследовали его и во снах, и наяву, но как бы часто он ни переживал утрату, легче не становилось. Момент смерти Финна всегда был болезненным, однако, пережив его множество раз, Рейн всё чаще задумывался о том, что самое худшее всё же осталось за рамками пройденных таймлайнов. Там, где обрывалась временная петля, заканчивался кошмар, потому что там, где она продолжалась, начинался ад. Если бы Невинный Исток хоть раз решил не отматывать время вспять, сейчас Финн был бы мёртв. Совсем. Навсегда. И Рейн не знал, как смог бы жить дальше, зная это. Он никогда больше не смог бы с ним поговорить. Он никогда бы не смог попросить прощения. Он никогда бы вновь не увидел его улыбку. Каждый день он вынужден был бы жить в опустевшем мире, полном сожалений и боли, и, должно быть, поэтому же он всё никак не мог увидеть перед собой настоящее. Реальность, которой он так боялся, всё ещё могла наступить. Жизни Финна больше ничего не угрожало, и Рейн был бесконечно благодарен за это, однако тяжёлые мысли не оставляли его. Теперь, когда их отношения вновь наладились, страх потерять Финна стал лишь сильнее, и смерть была не единственной причиной, по которой это могло случиться. Сложно было сказать, когда именно Рейн всё понял. Эти чувства были с ним всегда, и они были настолько естественными и привычными, будто являлись неотъемлемой его частью. Это был трепет и любопытство: когда Финн появился на свет, Рейн был ещё слишком мал, чтобы в полной мере осознать, что в их семье появился новый человек, однако, став немного старше, он не мог унять свой интерес, постоянно наблюдая за крохотным созданием, зовущимся его младшим братом, и спрашивая себя, как нечто настолько маленькое и хрупкое могло быть реальным. Это было сожаление и тяжесть ответственности: когда их родителей не стало, у них не осталось никого, кроме друг друга, а Рейн так и не нашёл в себе смелости рассказать об этом Финну. Их родители не бросили их и не разлюбили, просто не могли больше вернуться, но признать это значило разбить Финну сердце, поэтому Рейн продолжал молчать. Он держал всё в себе, не давая ни единой эмоции вырваться наружу, потому что кому-то нужно было заботиться о них, кому-то нужно было искать дом и еду, успокаивать Финна и уверять его в том, что однажды всё наладится, и кроме Рейна не было никого, кто мог бы это сделать. Это была тоска и желание защитить: когда Рейн стал Божественным Провидением, он выбрал путь, полный опасностей и испытаний, и он не мог взять Финна с собой. Он не мог позволить, чтобы из-за его решений с Финном что-то случилось, и поэтому он оттолкнул его, искренне веря, что так будет лучше. Это был его собственный выбор, однако это не значило, что Рейн легко мирился с тем, что не мог быть с Финном рядом. Ему хотелось поговорить с ним и выслушать его. Ему хотелось помочь ему и поддержать его. Ему правда хотелось, чтобы он мог оставаться для Финна старшим братом, но идти на такой риск было нельзя. Благополучие Финна всегда оставалось для него на первом месте. Это была невысказанная привязанность и желание баловать: даже не имея возможности общаться с Финном, Рейн делал всё возможное, чтобы его младший брат ни в чём не нуждался. Он выдумывал стипендии и гранты, покрывая расходы Финна на обучение, он создавал правдоподобную ложь, снабжая его всем, что ему могло понадобиться, и разыгрывал нелепейшие истории, через знакомых и знакомых знакомых передавая Финну анонимные подарки. Это было меньшим, что он мог для него сделать, и это было ничем по сравнению с тем, сколько Рейн на самом деле желал дать Финну. Это была скрываемая за семью печатями нежность и неискоренимое обожание: теперь, когда они общались как прежде, давно отрицаемые желания становились сильнее. Рейн хотел быть с Финном днями напролёт. Хотел чаще держать его за руку и обнимать, когда вздумается. Хотел, как сейчас, засыпать и просыпаться вместе. Хотел больше разговаривать с ним и обсуждать всё, что Финну хотелось бы с ним обсудить. Хотел чаще видеть его улыбку, слушать его голос, касаться его. Хотел украсть его первый поцелуй и каждый после него. Хотел, чтобы они вновь стали семьёй, но в этот раз по-иному. Хотел создать с Финном будущее, в котором они могли бы быть счастливы, прожить вместе ещё много-много лет и однажды, как бы это ни было эгоистично, первым уйти из этого мира. Это была любовь. Каждое из этих чувств было её частью — одной из сотен граней столь необъятного и необъяснимого явления. Рейн раскрывал Финну лишь часть того, что на самом деле испытывал, а остальное прятал глубоко внутри, опасаясь разрушить их хрупкое воссоединение. Финн желал нормальной жизни, а Рейн желал Финну счастья. Рейн должен был оставаться для него хорошим старшим братом и ни в коем случае не мог позволить себе пересечь черту дозволенного, потому что, если однажды Финн узнает о его неправильных чувствах, всему придёт конец. Рейн станет ему противен, и Финн вновь начнёт его бояться, теперь, впрочем, по совершенно иной причине. Если правда станет ему известна, Финн никогда не заговорит с ним снова. Он будет презирать его и избегать, пока однажды не сможет навсегда вычеркнуть его из своей жизни. От одной мысли об этом сердце болезненно сжалось. С каждым днём скрывать эти чувства становилось всё сложнее, а вместе с тем сильнее становился страх вновь остаться одному. Рейн не хотел больше терять Финна, но он понимал, что не сможет вечно хранить этот секрет. Однажды Финн узнает правду, — это было неизбежно — и тогда всему придёт конец. Всё больше безрадостных мыслей появлялось в голове. Они смешивались с воспоминаниями, кошмарами и страхами, разрывая искалеченную душу на части. Боль от пережитого ужаса и тоска от безответных чувств казались невыносимыми в темноте штормовой ночи. За раскатами грома и шумом ливня Рейн различил чьё-то сбивчивое дыхание, и не сразу понял, что это были его собственные тихие всхлипы. В носу защипало, кожа вокруг глаз горела, слёзы текли по его щекам, и как бы он ни старался, остановить их не получалось. Рейн неосознанно сильнее прижался к Финну, вслушиваясь в мерный стук сердца. Он не плакал с самой смерти их родителей, но прямо сейчас больше не мог сдерживать рвущиеся наружу эмоции. Он рыдал, не зная, как остановиться, и молился, чтобы буря за окном была достаточно громкой, чтобы скрыть его непозволительную слабость от Финна. А Финн был достаточно догадливым, чтобы продолжать притворяться спящим.