не готова

Я бежала. Непривычная обувь безжалостно натирала ногу, одежды путались в ногах, правый бок отчаянно кололо. Шум в ушах и присвист дыхания не перебивал звуки лая, которые все приближались и приближались. Я выдыхалась. Капля пота, чуть помедлив, упала со лба, повисла на ресницах. Расплывающийся вокруг мир не обнажил ни единого дерева или подходящей постройки. Мне попросту некуда было залезть: вокруг высились гладкие стены домов. Едва ли занимался рассвет, и людей на улице не было. Это все было похоже на затянувшийся кошмар; на глупый хоррор или концовку сказки братьев Гримм. Кричать было бесполезно: уже пыталась. Я успевала умчаться далеко от места крика, желая сохранить себя в целости, когда вслед раздавались гневные окрики. Людям не нравилось просыпаться в ночи — звезды еще сияли на понемногу бледнеющем полотне. Мне на пятки наступала смерть. Позорная — умереть от пары бродячих собак, подумать только. В любой другой момент я бы в красках передразнила брата и его презрительно поднятую бровь, но, когда выживание действительно становится задачей, на хихи-хаха уже не тянет. Сейчас строгое лицо Ши Уду вспоминалось с тоской. Его крепкая хватка и широкая спина, за которой было очень удобно прятаться. Подумалось, что, будь рядом брат, беги он сбоку от меня в скромных одеждах крестьянского сына… Брат бы выкрутился. Было в Ши Уду что-то такое — позволяющее решать буквально любые проблемы. Потрясающее чутье вкупе с острым умом, благодаря которым он выбирал всегда лучшие варианты из имеющихся. Хотя о чем тут говорить? Брат не вляпался бы в такую глупость. Скрежет когтей по мостовой и многозначные порыкивания все больше били по ушам. Проклятые псы прекратили лаять — возможно, тоже устали. Мне не помогало. Засаднило левое предплечье — им я закрылась от острых клыков в первый раз. С тех пор не успела даже взглянуть на царапину, лишь отмечала, что в какой-то момент перестала чувствовать руку вовсе. Думать о брате было приятнее, чем о ситуации вокруг. Я все хуже переставляла ноги, но не могла остановиться, и несколько раз удерживалась от полета кубарем только чудом — и хорошо развитым чувством равновесия. Наконец, оно дало сбой. Столкновение с землей выбило из меня стон; поспешно перекатившись, потянулась встать, отмечая, что псы выруливают из-за угла. Отчаяние уже не придавало сил, и все же я вновь бросилась вперед: невозможно было остаться недвижимой. Я не могла просто ждать, пока меня загрызут заживо. Внезапно из-за спины донесся обиженный, короткий вопль. Не рискнув обернуться, я обнадеженно припустила вперед, почти пропустив мимо ушей чей-то окрик: — Сюда! Эй, ты! С очередной высокой пристройки, на которую не было смысла даже пытаться залезть, свешивалась изящная рука. Я притормозила, растерянно глядя на нее — и что это?.. — Хватайся! — прикрикнули сверху; я разглядела чернявую макушку. — Быстрее же! Над плечом пахнуло псиной, ощутимо шелохнулся воздух — я инстинктивно присела, и клыки щелкнули невдалеке от шеи. Теперь пес преграждал мне дорогу к единственному шансу спастись — я была реалисткой. Далеко сейчас не убежала бы. Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша. Я не могла даже обернуться, хотя исчезновение второго пса не на шутку беспокоило. Впрочем, вскоре перестало — я услышала все то же дыхание с присвистом со спины. Медленно, панически медленно развернулась вполоборота, пытаясь удержать их в поле зрения. Сверху что-то кричали, но я слышала лишь стук сердца в ушах. Мгновения растянулись в часы. Псы прыгнули одновременно.

***

Когда ему исполнилось шестнадцать, Ши Уду взял меня в охапку, и мы покинули родовое гнездо. Признаюсь честно — с огромной радостью. Я абсолютно не помнила, было ли такое в книжке прошлой жизни, но предпочитала не заморачиваться. Смерть родителей окончательно загубила это место. Матушка скончалась от болезни: тихо и ненавязчиво. Однажды легла спать в своей просторной темной комнате и не проснулась. Ее нашла я, когда аккуратно заглянула в обед. Прислуге было запрещено без спросу нарушать покой госпожи, лишь по вызову. Однако и этой возможностью она пользовалась раз в полгода, предпочитая помощь родных. В основном — меня. Брат был вечно занят. Семейные дела, обучение, какие-то сторонние исследования, в которые меня никто не посвящал. Я не осуждала. Просто забегала сама, садилась на край постели и беззаботно смеялась, старательно не замечая, как медленно тлеет женщина напротив. Начинает чадить. Она всегда была такой — сколько себя помню. Слабой, излишне изящной, красивой какой-то фарфоровой, ненастоящей красотой. Ее кожа никогда не сияла, очаровательные карие глаза почти не складывались полумесяцами, а движения бледных рук были медленными и неловкими. Матушка умирала уже очень давно. Я плохо знала ее, несмотря на все попытки исправить это. Не знала, почему она вышла за отца. Не знала, где ее родня и почему мы никогда не видели дедушку с бабушкой. Не знала, что за брошь она неизменно прикалывала на свое платье, даже если не намеревалась сегодня вставать. Зато видела, как может светлеть ее взгляд. Как сквозь темную обреченность, слабость и подступающее безумие просвечивало что-то теплое, похожее на пламя костра в зимнюю ночь. Я видела, как она боролась каждый день. Как училась улыбаться мне, как показывала сочетания цветов, как… Матушка любила меня. Нас всех, но меня — сильнее. Если бы принятие было человеком — это была бы она, была бы она. Я рассказывала ей все на свете: она шутливо грозила пальцем — когда могла поднять руку — и чаще всего одобряла позицию брата, но никогда не осуждала меня. Иногда мне казалось, что, принеси я ей мертвое тело, матушка бы махнула рукавом на свой шкаф — мол, спрячь пока туда. Я знала, почему меня воспитывал брат. Почему он заботился обо мне, почему стал единственной опорой в тот далекий и страшный период. Нашим родителям самим нужна была опора. Они жили вместе, но порознь, и уже давно. Матушка, окруженная заботливыми слугами, видела отца лишь на семейных обедах. Его любовь сквозила вокруг: в отдаленной темной комнате (чтобы не провоцировать мигрени), в периодически появляющихся на тумбочке цветах (аромат — неизменно тонкий, чтобы не грузить сенсорику). В лучших свитках на ее полках, в самых прославленных врачах, которые приезжали… В любви отца не было его самого. Я подозревала, что ему невыносимо было видеть болезнь жены — а после и дочери. Тем более, что я постепенно превращалась в ее копию. Я не винила родителей. Никогда. Но, молча прижимаясь спиной к спине брата поздно ночью, сидя в пустоте, благодарила богов за него. Я не справилась бы одна. И матушка — однажды — перестала справляться. Что-то насторожило меня тогда в ее восковом лице. Я подкралась ближе. Рот был приоткрыт, а грудь не вздымалась — но матушка всегда спала так, едва дыша. иногда она забывала дышать. я пугалась и будила ее тихим шелестом ткани, делая вид, что снова ищу что-то в ее одеждах Я поднесла дрожащую ладонь к ее губам. Дыхания не было. Не помню, как пыталась ее разбудить. Не помню, как кричала в истерике, сжимая холодные пальцы трупа. Как билась в руках прислуги, пытаясь дотянуться до нее, потому что они не понимают, ее просто нужно разбудить, у матушки такое бывает, отпустите, прочь!.. Отец ушел за ней следом. Ему хватило нескольких месяцев. Мы никогда не были близки так, как с ней, но, глядя на черный гроб второй раз за эту долгую осень, я не могла даже плакать. Внутри догорало пепелище. Мы с братом не расплетали пальцы часами. Не знаю его причин, но я боялась отпускать. Боялась, что он истает рассветной дымкой, едва перестану удерживать. Мы горевали, молча и безжизненно, пытались справиться и жить дальше. А наша семья уже жгла костры на кладбище и танцевала на могилах, выбивая каблуками искры о надгробные камни. Ветви семей грызлись за право стать Главой Семьи. Никого не волновал мой брат, законный наследник — слишком молодой и неопытный для того, чтобы вести за собой. Как-то, вопреки своим принципам, Ши Уду широко и страшно ухмыльнулся мне, словив взгляд в зеркале. Его руки продолжали расчесывать мои волосы, а губы спокойно произнесли: — Мы обнищали, Сюинь. Давно и окончательно. Они дерутся за прогнивший фасад, за которым — пустота. Ветхие залы, где от голода сдохли даже мухи. И больше мы к этому не возвращались. А вскоре не вернулись и домой — одним вечером брат без улыбки сказал, чтобы я приготовила вещи. Сказал, что мы отбываем завтра. Половина одежд в моем багаже была женской и пахла духами матушки. Я была уверена, что Ши Уду доложили, но он не сказал ни слова. В городок, лежащий у изножья горы, мы пришли засветло. Тем же утром брат ушел наверх — один, настрого запретив мне даже смотреть в ту сторону. Где-то там стоял монастырь, из-за которого мы оказались здесь. Так началась новая страница жизни — с отдраивания ветхого домишки и закупки продуктов. С раскладывания вещей и промораживающей нутро пустоты. Небольшой, древний дом был равнодушным. И таким безумно тихим. По углам не шептались слуги. Я не могла за несколько часов добраться до бабули Аято и сплести с ней пару корзинок. Не могла проскользнуть к матушке или докучать лаоши. Брат ушел наверх, а я осталась в окружении бытовых проблем. К позднему вечеру оказались решены и они, но мне стало лишь более одиноко. Я плакала весь день, изредка делая перерывы. Рядом не было брата, ради которого стоило сдерживаться — его откровенно пугали мои слезы. Ши Уду и так принял на себя основной удар, позволив мне погрузиться в горе за двоих. И я до дрожи не хотела мертвым грузом висеть на его шее. К его возвращению ужин был готов, а вещи — разложены. Не были решены вопросы стирки и заработка (денег у нас оставалось лишь на пару недель), а мое лицо было неприлично красным и опухшим — но я снова могла смеяться и болтать глупости. Брату иногда нужно было именно это, и разве я могла отказать? Я и так могла дать ему немногое. С тех пор прошло несколько месяцев. Миновала тяжелая зима, на деревьях начали лопаться первые почки, а в лесу, неподалеку отсюда, зазвенели первые ручьи. Я решила выбраться в ближайший городок, ведомая потребностью узнавать этот мир. Много лет прошло с моего попадания сюда, но восхищение яркостью реальности оставалось неизменным. Мне нужно было к людям. К незнакомым широким улицам и звонким голосам, к свежести, бьющей ключом, к тайному истоку живой воды. Наш городок, тусклый, крошечный, съежившийся в тени горы, не подходил до этого. Потому я сбежала из дома ночью, надев самое простое платье. Воспользовалась испытаниями брата, его отсутствием, чтобы точно успеть исследовать все и вернуться к закату. А в итоге — оказалась тут. Прижатая к стене двумя псами, которые подступали все ближе, без возможности спастись. Прямо надо мной сидел мой шанс на спасение. Уверена, отчаянно продолжал свешивать руку, но я не могла даже пожать ее в благодарность — боялась утянуть за собой, в пасть к песьим. Разбег помог бы мне забраться, ухватившись за протянутую ладонь. Но у меня не было возможности разбежаться; не было даже лишней минуты. — Эй, — внезапно звонко выкрикнула, вспомнив кое-что важное. — Передай моему брату- Веревка, стукнувшая по голове, оборвала мысль. — Держись крепко, — хрипловато скомандовали сверху — и меня рывком дернуло. Затылок с силой ударился о стену, кожу на спине рвануло тупой болью. Зато собаки, среагировавшие на движение, клацнули челюстями под моими пятками. Взвились в прыжке снова, огромные и беспощадно голодные машины, но я уже скребла руками по крыше, отползая от края. Собаки внизу оскорбленно лаяли, грозя перебудить всю округу. Неосознанно поежилась, тут же растекаясь по холодному дереву. Болело все тело. А на небе как раз занимался рассвет. Мне не хватало сил повернуть голову, чтобы увидеть солнечный полукруг. Так и лежала, бессмысленно глядя вверх и улыбаясь, пока надо мной не выросла тень. Чернявая девчонка внезапно заслонила и небо, и солнце, закрыла собой весь мир — и я могла только вздрогнуть. — Кто ты такой? Голос у новой знакомой был низковатый. Чуточку хриплый, словно она разговаривала раз в вечность и совсем отвыкла. Приятный. Я засмеялась, разглядывая аккуратные черты лица, скулы, о которые можно порезаться, и темные глаза. Тогда они показались мне черными. — Меня зовут Цинсюань! Как мне обращаться к своей спасительнице? Девчушка промолчала, отодвигаясь — и легла рядом, рукавами задевая правую кисть. Я наконец поняла, что тогда она склонилась, опираясь на руки, расставленные по сторонам от моей головы. Повернула голову, пытаясь отследить реакцию. Девочка молчала; в уголках губ играла добрая полуулыбка. — Неужели не заслужил знать? — счастье выжившего все еще пузырилось внутри, не давая как следует надуться. — Нет, — усмехнулась она. — Ни к чему. Я снова рассмеялась, радостно прищурив глаза. Если так подумать… Гулять по городу вдвоем куда веселее, не так ли?