не готова

Я никогда не задумывалась об этом раньше. Подобным мыслям просто не было места в моей голове. Сперва меня окружали названные братья и другие деревенские дети — все, как один, несколько старше. Мой несколько более взрослый взгляд приемная семья списывала на аристократизм и заморочки богачей, на дрессуру с детства — это было очевидно. Я никогда не давала повода думать иначе. Потом было семейство Ши — и взрослые вокруг. Мой рано постаревший брат, двоюродные сестры, которым уже тогда исполнилось пятнадцать. Был городок-под-горой. Очень небольшой, очень тихий, он тоже не радовал сверстниками. Их просто… не было. И только сейчас, сидя рядом с Риэ, болтая босыми ногами, я отчего-то задумалась. А сколько мне лет? Первая жизнь — вспоминать не хочется, вспоминать и не нужно — закончилась в семнадцать. Новая по-настоящему началась в три. Сейчас мне десять. Чувствую ли я себя на двадцать четыре? Сбоку оживленно возится с куклой а-Чжун — младшая сестренка Риэ. Ей, кажется, недавно исполнилось восемь. Мне настолько легко и просто с ней болтать, как ни с кем другим. На сколько же лет меня омолодило новое рождение? И когда эффект спадет, боже мой? Вчера я чуть не попалась Божку-Пустослову. Это было… страшно. Страшно вспомнить, отчего я всегда ношу мужскую одежду и привыкла ходить, не выпрямляя ногу до конца. Страшно понимать, что даже сейчас, в жгучий полдень, он может быть где-то здесь. Кто знает? Витает себе над морским заливом, прячется под водной гладью и треплет непослушные пряди волос. Страшно знать, что я никогда не смогу от него избавиться. Путь, может, и есть, но он автоматически закрыт. Моя шаткая мораль выдает ошибку 404 и отказывается даже рассматривать вариант перевесить этот кошмар на другого. Хэ Сюинь, Хэ Сюань… Кто бы он ни был, где бы он ни был, этот человек должен прожить свою жизнь. Честно вознестись. Быть счастливым. Со своими проблемами разбираться буду я сама. Риэ под боком громко чихает, сбивая мысль. Утирает точеный нос, запачканный маслом, еще более грязной рукой. Сердито хмурит брови и что-то бурчит себе под нос. Мы с а-Чжун переглядываемся и прыскаем от смеха. Она торопится к сестре; я прячу улыбку в ладони. Риэ не любит, когда над ней смеются. Пусть и совсем беззлобно. На какое-то время я забыла о проклятье. Совершенно искренне выкинула из головы. Это не то, о чем хочется помнить, а я всегда была хороша в упрямом избегании проблем. Особенно таких сложных. Если можно верить новелле — она выцвела, потеряла многие детали, но еще жила в моей голове — то способ лишь один. Если новелле не верить, то искать ответы стоит не в приморском городке, а где-то у самых старых и прошаренных: на небесах и в аду. Брат вознесется. В этом я уверена. Уверена, что если там ответ существует, если божества что-то об этом знают — Ши Уду вызнает тоже. И в этот момент меня охватывает совершенно дурное предчувствие. А… кто в каноне рассказал ему о подмене судеб? Ши Цинсюань должен был попасться вчера. Я вспомнила этот эпизод слишком поздно, уже оцепенев от ужаса в том темном лесу. Робкий, неуверенный голос позвал меня — меня — по моему имени. На оглушительную секунду я подумала, что это призрак матушки. Могла ли ее задержать на земле любовь? Такое же… бывает? Меня спасли сухие, склеевшиеся от страха губы. Я замешкалась с ответом. И поняла, что что-то здесь не так. Просто потрясающе не так. Старый фонарь в моих руках не давал достаточно света. Вокруг высились огромные, темные деревья, и листья угрожающе вились на ветру. Меня снова позвали — голос был близко. И раздавался со всех сторон сразу. Мгновенное осознание было сродни ушату холодной воды в лицо. Страх зародился изнутри и волной прошелся по всему телу, вымораживая внутренности. Я замерла. Не знаю, сколько так простояла. Это было моей давней бедой — реакция «стой». В минуту опасности мне не хотелось драться (никогда не хотелось) или бежать. Я просто… застывала. Замораживалась. Будто, если я притворюсь, что меня тут нет, все обойдет стороной. Летящая на меня машина. Падающая на голову булава — слишком неожиданно, слишком близко. Чужая рука, сжатая в кулак. Когда отмерла, все оставалось таким же: невыносимо пугающим. Огляделась, нервно облизала губы и пошла вперед. Убегать от духа не было смысла, а моя первая задача все еще не была решена. Брат до безумия задерживался. Я переживала. Тварь пыталась по-разному — запугивала спецэффектами, ныла в уши: «Ну же, отзовись, Ши Сюинь», в конце концов… Вышла мне навстречу. Честно, сперва я снова повелась. Дурацкую доверчивость и веру в лучшее я пронесла в новую жизнь и с радостными гиками подвесила над сердцем, внутри грудной клетки. Знаете, хотелось верить, что человек, внезапно выступивший из глухой чащи, просто заблудился. Или это лесник. Или охотник. Или заклинатель. Кто угодно. Подумать, что это брат, не получилось — брат ступал совсем по-другому. И это же меня насторожило — фигура в темном плаще шла неслышно, почти скользила над хрустящей травой и обломанными ветками. — Эй, девочка, — протянул мужчина; у него было простое, грубое лицо. Я остановилась в метре от него, заулыбалась. Почти хотела ответить — посмеяться, сказать, что он обознался, предложить подсказать дорогу. Глаза-бусины, выглядывающие из-под лохматых бровей, смотрели на меня с непонятной эмоцией. Я смотрела тоже. Улыбка медленно стекла с моего лица. Что-то во всем этом безумно не так. Промолчала. Наконец подняла фонарь повыше и пошла дальше, огибая его по дуге. Слыша злобные ругательства, ощущая чужое недовольство кожей — вокруг буквально вихрилась злая энергия. Обжигающая. Противная. Хочется отмыться. Я не знаю, как вести себя с духами. Отзовись я, но начни протестовать — какие бы выводы он сделал? Не знаю. Как работает их мозг? Почему ему нужно подтверждение, что я — это я? Подглядывают ли духи за смертными? Как мне теперь вообще мыться? В моей первой жизни не было духов, зато было три общеизвестных правила, чтобы выжить при встрече с ними: не ходить одной (провалено) в подозрительные места (провалено), не оборачиваться и не заговаривать. Не знаю, что именно меня тогда спасло, но домой я вернулась. Там меня ждал безумно злой брат.

***

Ши Уду любил свою сестру до потери пульса. И также сильно боялся потерять. Он был готов на все ради ее счастья, и всегда отдавал себе в этом отчет. Она была всем, что у него было, она была его миром. И если Сюинь смогла забыть о проклятье — откинуть, как что-то незначащее, игнорировать, расти мальчиком, то он — нет. Это было глубинно неправильно, это вызывало в нем вечную злость пополам с болью и служило главным двигателем. Называться чужим именем? Всю жизнь притворяться? Быть обреченной на одиночество? Ши Уду будет рядом. Он никогда не оставит сестру, просто не сможет. Однако Сюинь была обречена на отсутствие мужа и детей. Отсутствие честной свадьбы. Все это может звучать не так плохо. Но как же его злила, бесконечно злила эта несправедливость. Сюинь ничем не заслужила. Почему его сестра должна расплачиваться за грехи столь давние, что о них никто и не помнит? Кому есть дело до тех картежников? Почему- Эти мысли не оставляли его ни на секунду. Ради этого он отправился в храм на горе. Ради этого он трудился отчаянно, отринув все земное, полностью посвятив себя совершенствованию… Не считая Сюинь. Она была, есть и остается единственным исключением. У Ши Уду не было друзей. Не осталось семьи и внушительного бизнеса. У него не было ничего, кроме цели и бесконечного упорства. Небожители должны знать ответы. Он всему научится и все сделает, ему только нужно немного времени. а времени не осталось. Он понял это, едва увидел сестру на пороге — бледную до синевы. В серо-голубых глазах кристаллами застыл животный ужас. Она даже не разрыдалась, против обыкновения. Не бросилась к нему. Тихо, неловко поставила фонарь на пол и в никуда, в воздух опустила: — Так что там с проклятьем? Тебе не кажется, что мне пора знать? Сюинь было десять. Ши Уду не успел. Не справился. Не решил. В этом беда всех умных людей — они привыкли решать то, что считается неразрешимым. Привыкли выскальзывать из ловушек, топтать новые тропки и выходить сухими, пусть и потрепанными, из моря, полного акул. Он так надеялся успеть. Он так отчаянно хотел, чтобы этого разговора никогда не было. У него не вышло. Ши Уду поймет позже, что настоящее отчаяние куда страшнее. Поймет, что у него не было шансов. Такие осознания ничего не меняют. Только в груди что-то мерзко хрустит.