V.I
21 сентября 2025 г., 00:37
— Когда я смогу уехать? Две недели почти прошли, — Натаниэль Веснински наглым образом вошел в маленький зал — укромное место Рико, куда он запретил заходить всем. В Замке Эвермор об этом маленьком не прописанном нигде правиле знал каждый, чья нога ступала в Гнездо. И за нарушение Рико лично выбивал границы на теле нарушителя.
— Кто тебе сказал об этом месте? Жан? — Морияма нахмурился, чувствуя нарастающее раздражение. Четвертый номер махнул в сторону двери. Поэтому капитан решил лично проверить, кто сбросил молодого птенца на съедение хищнику. В коридоре стояли Жасмин и Коллин, которая скорее всего была инициатором с подачи Зейна. Девушки испуганно переглянулись, сразу понимая, что их план провалился.
— Подожди меня здесь, — бросил Рико, закрывая за собой дверь. Сегодня у него совсем не было настроения, и эта глупая шутка над Натаниэлем его окончательно вскипятила. — Ну что, посмеялись? — уточнил капитан, подойдя к девушкам. Коллин дернулась, но, будто упрямо не желая показать страх, шагнула вперёд.
— Мы просто объясняли ему его место, — произнесла она, стараясь звучать уверенно. И этого хватило, чтобы злость в Рико прорвалась. Его рука, не терпящая ни секунды промедления, схватила её за лицо, резко впечатав голову в бетонную стену. Глухой удар, за ним — вскрик Жасмин. В коридоре повисла мёртвая тишина, от которой становилось только страшнее. Рико навис над Коллин, удерживая её так легко, словно она весила меньше перышка. Но в каждом движении чувствовалась готовность сломать больше, чем только её хрупкое упрямство.
— Интересно, и какое место вы решили ему объяснить? — его голос был спокоен, но от этого только страшнее. — Номер четыре должен ясно всем его показать. Но вы всё равно посмели тронуть того, кого выбрал хозяин.
Коллин дышала прерывисто, слёзы текли по его ладони, а Рико всё ещё не отпускал, будто решая — оставить ей жизнь или нет. Жасмин не выдержала и шагнула было ближе, но один взгляд Рико заставил её вжаться в стену. Он медленно разжал пальцы, позволив Коллин рухнуть вниз. Она покачнулась, прижимая ладонь к лицу, но не посмела даже вздохнуть громче. Опустив голову, она стояла молча — и это молчание было самой полной формой покорности. Гул удара и крик девушки привлекли внимание: в коридоре один за другим начали появляться вороны. Несколько человек замерли у дверей, наблюдая с тем же уважением и страхом, которые всегда сопровождали капитана. Никто не посмел вмешаться. Никто не рискнул сделать и шага вперёд.
— Может, хотите сами пойти и сказать хозяину, что его выбор вас не устраивает? — голос Рико был почти ленивым, но этим спокойствием он страшил сильнее любого крика.
Коллин замотала головой, слишком испуганная, чтобы вымолвить хоть слово. Рико смотрел на неё ещё пару секунд.
— Жалкие, — сказал он тихо, но так, что звук разнёсся по коридору, пробирая каждого до костей. Его взгляд выхватил из толпы Жана, замершего среди зевак. Он не прятал лица, не оправдывался, но факт был очевиден: его напарник ускользнул от него, и за эту ошибку он ответит. Рико задержал взгляд чуть дольше, чем на остальных, и этого было достаточно, чтобы Жан понял — разговор между ними состоится позже. И он будет болезненным. Рико развернулся, его шаги звучали гулко и тяжело, будто каждый был ударом сердца, которое он сдерживал, не позволяя ярости прорваться окончательно. Напряжение в коридоре осталось после него, тягучее и густое, словно дым после пожара.
Рико быстрым шагом вернулся в зал и рывком распахнул дверь. Натаниэль стоял у камина, рассматривая альбом с газетными вырезками — маленькое увлечение капитана. Но шум заставил его обернуться. Выражение его лица не имело значения — Рико кипел, и вся ярость, что он сдерживал снаружи, теперь искала выход здесь. Он подошёл к Веснински слишком быстро, хватая его за край футболки и вытирая о неё ладонь. Движение было резким, грубым, словно каждое прикосновение к чужой коже вызывало отвращение, от которого он хотел избавиться любой ценой. Он продолжал агрессивно тереть место соприкосновения, чтобы избавиться от неприятных липких ощущений, которые фантомом остались на коже.
— Для такого людей не используют, — подметил Натаниэль, наблюдая за лицом парня, словно читая каждую эмоцию.
— Замолчи. Это всё из-за тебя. Как можно быть таким идиотом?! — несмотря на завершение ситуации, пар не был выпущен. Сдерживаемое раздражение продолжало вскипать, но, дай он волю этому чувству, его защитница уже лежала бездыханным телом. Поэтому он и ненавидел эти гребанные чувства, которые невозможно было контролировать.
— Почему из-за меня? — в отличии от пылающего рядом огня, рыжий парень был подобен глубокому тихому океану, которого никак не беспокоил небольшой пожар рядом. Он накрыл своей рукой уже покрасневшую ладонь, чтобы прекратить попытку разодрать кожу до крови.
— Почему?! — словно услышав глупый вопрос, удивился Морияма. — Если бы ты давно дал им отпор, то не ходил побитой крысой по коридорам! Ты действительно настолько немощный?! Почему просто даешь себя использовать?!
— А ты думаешь, на моём месте ты бы смог? — голос Натаниэля оставался ровным, но глаза вспыхнули. — Думаешь, это так просто?
— Ударить стулом человека не так тяжело!
— Но он есть не в каждой комнате.
— Тогда любым другим предметом, если своих сил не хватает! Но ты не должен просто давать избить себя! Разве не ты говорил, что будешь бороться?! И где эта хваленная бравада закончилась?!
— А тебе какая к черту разница?! — наконец-то вспылил Веснински. — Тебе должно быть только в радость, что твои марионетки издеваются надо мной!
Рико замолчал, пытаясь найти нужные слова. В груди всё сжалось от этой наглости, но ещё больше от того, что в словах Натаниэля было слишком много правды. Он ненавидел это ощущение — когда не мог держать контроль. Он знал за собой многое: жестокость, равнодушие, умение закрывать глаза на чужую боль и всегда считал, что цель оправдывает средства. Именно он всегда игнорировал происходящее в команде, пока это не грозило выйти за стены или вывести нужного игрока из игры. Даже когда видел все страдания Жана, он ни разу не пошевелил пальцем, чтобы как-то защитить его. И в этой ситуации он был одним из тех, кто винил его в произошедшем, ведь Моро не смог справиться со своей задачей напарника. Но сейчас все было иначе. Его раздражало, что кто-то смеет причинять вред Натаниэлю. Выводило из себя за считанные секунды, словно внутри взрывались маленькие бомбы.
— Ты не прав, — наконец произнёс он, резко выдернув свою руку. — В новогодние праздники будет тяжело найти рейс, но я постараюсь отправить тебя на первом свободном. А теперь уходи.
— Почему? — Натаниэль удержал его ладонь, заглядывая прямо в глаза. — Почему? –повторил он с нажимом, будто скрывал за этим сотню других слов.
Рико перевёл взгляд на чужую ладонь, задержался на секунду, будто борясь сам с собой. Слова застряли в горле — слишком много, слишком острых, и ни одно не могло выразить то, что клокотало внутри. И тогда он сделал то, что всегда умел лучше всего — действовать, а не объяснять.
Одним резким движением он перехватил запястье, шагнул ближе, сокращая расстояние до минимума. И прежде чем Натаниэль успел отшатнуться или задать ещё один вопрос, Рико накрыл его губы своими. Это не было нежностью — скорее взрыв, вспышка, ответ на всё разом: на раздражение, на страх, на непонятное притяжение, которое вызывал этот рыжеволосый мальчишка. Поцелуй был резким, почти грубым, но в нём звучало то, чего Рико сам не мог уловить словами. Он был как удар током. Горячий, резкий, лишающий контроля. Рико сорвался на это движение прежде, чем успел осознать, что делает. Натаниэль, вопреки всему, ответил на него. Рико ощутил этот отклик слишком ясно, и именно он заставил его резко отпрянуть, будто его ударили.
— Убирайся. Сейчас же. — Голос дрогнул, но в нем звенела сталь. Не просьба — приказ, выплюнутый сквозь зубы. Он стоял, стиснув кулаки, и каждый вдох отдавался болью в груди. Внутри бурлила злость на собственную слабость. На то, что он позволил себе сорваться. — Я сказал — вон, — тише, но тяжелее.
Рико резко отвёл взгляд, словно именно это — встреча с глазами Натаниэля — и было главным доказательством его слабости. Он не мог позволить себе ещё раз увидеть отражение того, что только что сделал. Но Натаниэль застыл у камина, опираясь о холодный камень рукой, чтобы не выдать дрожь. Его глаза были широко раскрыты, губы чуть приоткрыты — он сам не понимал, почему не оттолкнул его, а наоборот… пошёл навстречу.
— Почему я… не остановил тебя?.. — выдохнул он хрипло, почти неслышно. И сам же тут же испугался собственных слов. Будто только сейчас понял: он не просто не оттолкнул, он ответил.
Щёки вспыхнули, дыхание стало сбивчивым, и в груди болезненно сжалось — не от страха перед Рико, а от ужаса перед самим собой. Он судорожно сжал пальцы в кулак, ногти впились в ладонь, но даже это не помогло вернуть контроль. Взгляд метался между камином и Рико, словно он пытался найти в обстановке хоть что-то, что даст объяснение произошедшему. Губы дрожали — он всё ещё чувствовал на них чужое тепло, и это сбивало с толку сильнее всего. В висках шумело, а в груди неприятно колотилось сердце, словно пытаясь вырваться наружу. Натаниэль не понимал: почему он не отвернулся? почему шагнул навстречу? почему позволил? Он стоял у камина, словно вцепившись в него спиной, но каменный холод не давал опоры. Его взгляд метался по комнате, цепляясь за пустые мелочи, лишь бы не встретиться снова с глазами Рико. И когда он наконец оттолкнулся от камня и сделал шаг к выходу, движения его были поспешными, но неловкими, словно он боялся не Рико — а собственных реакций. Каждый шаг отзывался внутренней дрожью, будто он сбегал не только из комнаты, но и от самого себя.
Оставшись один, Рико почувствовал, как дрожь прокатилась по рукам. Он провёл ладонью по губам, стирая невидимый след. Он даже не смотрел, как Натаниэль метался у камина, как отступал шаг за шагом.
Поцелуй. Его поцелуй. Не ошибка Натаниэля, не случайность — его собственный выбор, его собственный порыв. Тот самый запретный огонь, который он был уверен, что давно сумел заглушить. Он считал, что стоит держать его глубже, и оно выгорит само собой. Но всё оказалось ложью: стоило секундной слабости прорваться — и он потерял контроль.
Рико со всей силы ударил кулаком по каменной стене, чувствуя, как костяшки сдираются о жесткую поверхность. Боль пронзила руку, но не принесла облегчения. Он хотел выколотить из себя воспоминание о чужих губах, но оно лишь сильнее пульсировало, как яд, разливающийся по венам.
— Чёрт! — сорвалось с его губ, глухо и хрипло.
Он схватил с камина альбом и с силой швырнул его на стол, так, что страницы разлетелись. Рико метался по комнате, словно зверь в клетке. Всё раздражало — стены, воздух, собственное дыхание.
— Забудь, — прошептал он самому себе, будто приговор. Ярость вспыхнула и выжгла всё дотла, но затем схлынула так же резко, как и появилась. Внутри осталась только знакомая пустота — та, что ждала его всегда. Она накрыла тяжёлой тишиной, поглотила и злость, и остатки слабости. Рико опустился на край мягкого дивана. Для других он был королём, хищником, силой — но здесь, в этой тишине был только он сам и его усталость. Та, от которой не спрятаться и которая всегда возвращалась вместе с пустотой.
***
Рико поднялся, шаги отозвались в коридоре ровным эхом — и с каждым шагом усталость пряталась глубже, пока не остался только холодный порядок. Когда он остановился напротив Жана, в его взгляде уже не было ни тени слабости. Жан стоял у стены, руки за спиной, глаза упрямо опущены вниз. Его поза выдавала привычку: ждать, слушать и соглашаться. Он всегда знал: если Рико захочет — найдёт его в любом углу Гнезда. Взгляд капитана был холодным, отрешённым, будто он смотрел не на человека, а на механизм, который снова дал сбой. — Ты позволил своему напарнику оказаться там, где он не должен был, — ровным, почти безжизненным тоном произнёс Рико. Ни укора, ни злости — только факт. Жан едва заметно кивнул. Он не пытался оправдаться. Его молчание давно стало универсальным ответом на всё: на обвинения, на боль, на приговор. — Напарник нужен, чтобы держать рядом. Даже если он рвётся, — продолжил Рико. — Ты отпустил. И теперь отвечаешь. Молчание было тяжёлым. Жан будто вплавился в пол, но каждое слово Рико резало глубже, чем любой удар. — Его шаги в сторону — твоя вина. Его слабости — твои. Ты обязан видеть каждую из них раньше других. — Рико говорил без нажима, будто перечислял правила игры. — И если он оступается — виноват ты. Жан снова не ответил. Только едва слышно вдохнул глубже, будто хотел что-то сказать, но передумал. Рико склонил голову чуть ближе. Их глаза встретились, и в этой секунде читалось всё: в Рико — холодное равнодушие, в Жане — та самая молчаливая ненависть, которая никогда не вырвется наружу. — Завтра, — продолжил Рико, делая шаг ближе, — ты выйдешь на площадку первым. И останешься там, пока не рухнешь. Ни воды, ни передышки. Ты будешь бегать, бить, падать и вставать, пока твои ноги сами не перестанут тебя держать, — он говорил так, будто составлял план тренировки, а не выносил наказание. Холодный голос не дрожал, взгляд был прямым и пустым. Для него это не было вспышкой гнева или жестоким удовольствием. Это была обязанность. Часть роли, от которой он никогда не отказывался. Жан не дрогнул. Его согласие было беззвучным, но абсолютным. Он принимал слова Рико как нечто естественное, как привычный порядок вещей. Наказание не стало для него ни ударом, ни неожиданностью — лишь очередной строкой в расписании жизни, где боль давно стала рутиной. Команда знала об этом так же, как знала и о самом капитане. Рико мог быть жестоким, холодным, безжалостным, но его власть не подлежала сомнению. Никто не осмелился бы назвать его действия несправедливыми — для них это была не жестокость, а порядок, гарантия силы и дисциплины. — Ты привык, что боль быстро проходит, — холодно усмехнулся Рико. — Но от усталости не убежишь. Она будет жечь каждую мышцу, пока ты не поймёшь: твои ошибки — это не только твоя слабость. Они ударяют по всей команде. Эти слова повисли в воздухе как окончательная точка. Для Рико разговор был завершён. Он развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Для него это было частью роли капитана, обязанностью поддерживать дисциплину и власть. Ничего больше. Жан остался у стены, неподвижный и молчаливый, словно и не человек, а тень, чья покорность давно стала его естественным состоянием. Он привык к жестокости. Привык к наказаниям. Но это не делало их легче. И внутри он продолжал ненавидеть всё — и Морияму, и Эвермор, и ту безысходность, что не отпускала его ни на секунду.***
До отъезда Натаниэля они словно заключили негласное соглашение: не встречаться взглядом, не оставаться рядом дольше необходимого. Разговоры сводились к сухим замечаниям на тренировке, движения — к механическим пересечениям на площадке или в коридоре. Весь остальной мир будто растворялся между ними, оставляя только молчание. В их общей комнате царила тишина — Рико принципиально ночевал в своём маленьком зале, оставляя Натаниэлю пространство, но эта «свобода» только сильнее подчёркивала отстранённость. Вечером он всё равно заходил — забрать вещи, перекинуть пару холодных фраз, убедиться, что его сосед ещё дышит. Натаниэль в такие моменты неизменно изображал спящего. Лежал неподвижно, ровно дышал, но дыхание сбивалось, стоило шагам приблизиться. Пальцы сжимали край одеяла до боли. Он ненавидел эту дрожь — и ещё больше ненавидел себя за то, что ждал. Ждал, что Рико задержится дольше, чем нужно, что снова сорвётся, что повторит то, о чём они оба должны были молчать. Рико чувствовал всё. Слишком ровное дыхание, неестественную неподвижность. И всё же каждый раз, стоя в полумраке рядом с кроватью, он ловил себя на том, что думает не о дисциплине и не о власти. Он слишком ясно вспоминал чужие губы. Злость на себя вспыхивала мгновенно, кулаки сжимались до боли, и он уходил. Но спустя ночь или день возвращался снова, как будто проверял самого себя — или искал то, что обещал забыть. Между ними не было мира. Не было и войны. Только тишина, в которой звенело одно — эхо поцелуя, раз за разом заставлявшее обоих срываться внутри.***
Рейс нашёлся раньше, чем можно было ожидать. Будто сама судьба спешила вычеркнуть званого гостя из Гнезда. Кто-то отказался от мест, и Рико немедленно воспользовался этим. Он не видел ухода. Избежал последней встречи, словно нарочно вычеркнул этот момент. Все распоряжения он отдал Жану, оставив за собой только знание: здесь больше не осталось его следов. Завтра за завтраком напротив будет пустое место. В тишине, уже позже, пришло осознание. Он видел в нём Натаниэля Веснински. Четвёртого номера. Ворона, которого судьба бросила в его руки ещё ребёнком. Принадлежащего ему, Гнезду, их хозяину. Таким и должен был остаться — раздавленным, подчинённым, предсказуемым. Вороном, чья судьба казалась решённой. Но улетел не Веснински. Рико отпустил Лиса. Нила Джостена. Того, кто не принадлежал никому и никогда не собирался принадлежать. Под бой курантов, когда самолёт должен был уже приземлиться, он стоял на втором этаже у окон. С пустым неподписанным контрактом в руках на перевод. Салюты вспыхивали в ночном небе, отражались в стекле, а внутри звучал лишь обратный отсчёт. Пять… четыре… три… два… один. И с этой последней цифрой Рико поставил точку. Для себя. Только эта точка не принесла освобождения. Она была скорее приказом, чем решением — навязанной паузой. В этой точке не было свободы. Лишь холодное сожаление о том, что даже позволить себе малейшую мысль — слабость. Что выйти из системы невозможно. Что любая попытка будет раздавлена, так же, как всё остальное в его жизни.***
После отъезда Нила дни будто потеряли очертания. Рико жил по привычному распорядку: тренировки, еда, сон, тренировки. Всё шло в том же ритме, к которому он приучал себя годами. Только теперь в этих часах не хватало одного механизма, и потому они тикали слишком громко, слишком гулко. Комната снова стала его. Никто больше не засыпал на соседней кровати с упрямо нахмуренными бровями. Вечером, возвращаясь, он видел только порядок — холодный, безупречный. Казалось бы, так и должно быть. Но пустота делала порядок слишком явным. Учёба вернула воронов в привычный ритм. Тренировки, от которых падали в изнеможении, сменила строгая система занятий, контроль расписания. Всё снова стало правильным, как должно быть. И именно в этот момент, когда будни закрутились снова в своём круге, Рико получил посылку. Маленькая, неприметная, чёрная коробка, перевязанная яркой оранжевой лентой. Контраст был резким: он привык к красному. Красный был цветом его мира — цветом крови на тренировках, отметин на коже, огнём ярости, которым он держал власть. Красный был привычен и неотъемлем. Но здесь не было ни капли красного. Вместо этого — оранжевый. Яркий, дерзкий, словно сам Джостен, чужой. Внутри коробочки лежали перчатки для экси. Новые, безупречные, чёрные с оранжевыми вставками. Цвет, словно выбивающийся из тьмы. Рико долго смотрел на них, не дотрагиваясь. Вещь была обычной — и всё же чужой след ощущался сильнее любого слова. Будто Лис сменил его цвет. Будто стер кровавый красный и оставил вместо него яркий, почти солнечный оранжевый. Будто напоминал: даже в этом месте, среди воронов, могут существовать другие краски. Нил Джостен не сказал ни слова. Не попрощался. Но оставил ему цвет. Рико всегда сам выбирал красный. Кровавый оттенок был для него больше, чем символ команды. Это был его цвет — власти, страха, контроля. Красный означал силу и подчинение, ту систему, из которой он никогда не выходил. Он дышал этим цветом, жил в нём и никогда не сомневался: другого для него не существует. И потому оранжевый в маленькой чёрной коробке был ударом. Не цвет формы, не знак принадлежности, а чужая метка — яркая, почти дерзкая. Словно вызов, словно вопрос: а что если в его жизни может быть не только красный? Эта мысль сама по себе была опаснее любого удара на площадке. Красный он выбирал сам, он контролировал его. Но оранжевый пришёл к нему извне, его оставил тот, кто сумел вырваться из-под власти. Рико закрыл коробку и спрятал её на верхней полке в своём зале. Перчатки стали чем-то слишком личным, почти драгоценным — и в то же время запретным. Он не мог показать их другим, не мог даже позволить себе прикоснуться к ним. Красный был его законом. Оранжевый — чужим дыханием, которое он не имел права впустить. Но именно этот цвет, навязанный ему Нилом Джостеном, впервые заставил его задуматься: а что, если мир не сводится к крови и власти?***
Чёрная коробка на верхней полке стала его слабым местом. Морияма избегал своего зала так, как другие избегали исповедален. Там, где он раньше перековывал усталость в силу, собирал свою маску заново, теперь стояла дверь, за которой хранилось не оружие, а угроза. Он несколько раз почти решился войти. Рука тянулась к ручке, но воспоминание об оранжевом останавливало. Ему легче было делать вид, что этого зала не существует. Что нет ни полки, где стоит коробка, ни цвета, который он не имеет права признать. Рико продолжал тренироваться с командой, выкладываться до изнеможения, но возвращаться туда стало невозможно. Его собственное убежище превратилось в ловушку — и это бесило сильнее, чем усталость, сильнее, чем чужие ошибки на поле. Каждый день он делал вид, что живёт так же, как прежде. Но где-то на задворках сознания мерцал оранжевый — яркий, дерзкий, непрошеный. Он мог ненавидеть этот цвет, мог прятать его от себя, но забыть — не мог. Оранжевый жил в нём, как заноза, как напоминание о том, что однажды он позволил чужому миру коснуться своего. И тогда он решил ответить. Ответить не словами — жестом. С Жаном они молча собрали вещи Кевина, которые всё это время оставались нетронутыми, будто в ожидании хозяина. Жан ждал привычного: что Рико прикажет избавиться от этого хлама или уничтожить всё — быстро, жёстко, так, как он всегда поступал с чужим. Но вместо этого Рико сел на пол и методично начал работу. Каждую книгу, каждую форму, даже старые заметки и фотки он заворачивал в пупырчатую плёнку, перекладывал мягкой бумагой, аккуратно укладывал в коробки, будто это было что-то ценное. Жан застыл, ошеломлённый. Его взгляд скользил по аккуратным движениям Рико, в которых не было ни тени злости. Это была та педантичность, которую он знал всегда, но впервые видел направленной на чужое. В взгляде Моро было больше, чем просто удивление: ожидание подвоха, привычка к ударам там, где они кажутся неизбежными. Он поймал себя на том, что смотрит дольше, чем позволено. Рико поднял на него глаза и задержал взгляд. — Ты слишком многого ждёшь от меня, Жан, — произнёс он ровно, без нажима. Ни объяснения, ни оправдания — просто констатация. Эти слова были хуже удара: они напоминали Жану, что всё, что он знал о Рико, было лишь частью системы. И что эта система не даст ему ничего, кроме пустоты. Жан отвёл взгляд и снова занялся упаковкой. Пальцы двигались чётко, но всё ещё иногда дрожали, а косые взгляды то и дело возвращались к Рико — словно он всё ещё ждал, что привычное продолжение всё же настигнет его. Посылка ушла не Кевину. Адресатом стал Нил Джостен. Это был его ответ на чужой вызов. Если Лис оставил ему цвет, то Рико вернул прошлое. Жест был ответом — и одновременно приговором. Сброшенные оковы значили, что теперь и его порядок уязвим; перемены начали точить его изнутри.
