Каждый раз, когда я думаю о тебе

      Знаешь, вспоминая прошлое лето, перед моим взором встают… Многие вещи. Безгранично, бесконечно многие. Я думаю о том, что испытывал к одному, о том, как быстро перекрутился на другого, о том, как вел себя как долбоеб, но при этом, смотря на тебя, я понимаю, что был прав. Ты слишком прост. Ты такой унылый. Все это настолько скучно, настолько глупо.       Я ничего к тебе не испытываю. Я перестал испытывать это в тот самый день, когда ты под моим окном орал, как сильно я тебе нужен. Я перестал чувствовать, понимаешь. Подташнивать с тебя меня начинало. Иногда мне казалось, что я готов сдохнуть, лишь бы не видеть твоего ебла. Я жесток, а ты преследуешь. Я помню все. Каждый взмах. И, оглядываясь на то лето, я понимаю, что уже тогда не думал о тебе.       Ты в лицо знаешь того, кто мне действительно заходит, кому я действительно рад. Каждому упоминанию о нем, каждому касанию. Каждой весточке от него.       Он лежит в больнице. Ему плохо. И его глаза стали серыми. У тебя они такие… Серо-карие, очень странные, когда я смотрю в них, то такое ощущение, будто вижу летящую пулю, пушечное ядро в полете, двигающийся грязный арктический лед. А у него они безумно светлые — как облака. По крайней мере, такими они были, когда я последний раз его видел. Небо в мороз такое. Души такие. Из них выветрился весь тот цвет, какого они были раньше. Когда я думаю об этом, то на глаза слезы невольно наворачиваются. Я знаю много людей с неповторимыми и особенными глазами. У одного они волшебно-медовые, как будто эдакая листва по осени — они золотисто-золотые, боже, истинное золото там переливается, клубится свинцовым туманом, светится изнутри. У другого — зеленые. И я вижу в них лес — все эти триллиарды зеленого, хвою ели, нежно-травянистые молодые шишки сосны, огромные опахала каштана и насыщенно-изумрудные листья клена, все в пыли, слегка желтоватые листы осины и тончайшие листочки березы, просвечивающие на солнце. А у третьего они… Голубые? Голубые ли они? Они не такие, какие были у… Ты понимаешь, у кого, но это совсем неважно. Я смотрю на них — и каким боком только не поверни их радужку, с какого края не посмотри — они всегда разные. То как блики из-под воды, то — как отражение неба, а то и такие, которые нельзя описать, понимаешь. Они — как лед, как море подо льдом. Есть черные, словно обсидиановые, есть коньячно-красные, есть древесно-болотные, есть настолько светлые, что почти белые…       И знаешь, что самое интересное? Я показывал эти глаза, фотки этих особенных глаз тем, кто не знает, чьи они. И эти люди, смотря на фотку с деланым спокойствием, заявляли, что не видят ничего необычного или красивого! Но при этом, когда я делился фотографиями с теми, кто хозяев глаз знали, то они хватались за сердце в приступе неименуемого никаким образом восторга. Потому что они видят то же, что и я. В ничьих глазах нет ничего необычного. Но если мы смотрим на что-то, остающееся от людей, которые нам нравятся, которые приносят нам радость, нас хватает это… Хватает нечто приятное, мы видим каждое слово, каждый знак внимания в глазах, в форме губ, в улыбке и выражении лица. Для нас они особенно прекрасны — эти глаза. Каждая черточка напоминает нам о изящном взмахе руки, каждая полоска показывает новый слой души, каждый столп света дарит нам нечто показывающее, что мы не одиноки. Коньячно-карие светятся на солнце, будто отражая его. Когда из зеленых катятся слезы — мы видим водопад среди поросших мхом камней. Когда на нас оглядываются медовые, то каждый миг их взгляда сгибает. Говорят, что медовые глаза раньше были признаком королевской крови. Хочешь понять, какой голубой я имею ввиду? Включи чайник в розетку в ванной, да-да, в том углу, где у тебя битая голубая плитка, которую обычно в бассейны кладут. Налей воды — совсем чуть-чуть. Открой крышку — и кипяти. Видишь это? Они вот такие. Такие, как этот пар.       Потому я искренне люблю каждого, кого перечислил. И парня с голубыми, как блики на воде, и маленького мальчика с медово-золотыми, и коньячного придурка. Именно поэтому, когда я вижу глаза чужих, неизвестных мне людей, я удивляюсь, почему другие так ими восхищаются. Да, они могут быть особенными. Желтыми, красными, лиловыми, иссиня-черными.       Но как вы можете судить, не зная хотя бы частицы души обладателя этих глаз?       И по этой же причине я терпеть не могу твои глаза. Я вижу в них… Нет, не смерть. Я не боюсь смерти. Я вижу в них утонувший голубой. Я вижу в них того… Ты понимаешь. Того, чьи глаза я больше ни в жизни не увижу. Поэтому… Я не думаю о тебе.       Поэтому я так зол на тебя.       Я знаю, что ты кинешься по первому зову. Но я рад, что… Не делаю из тебя его. И ты тоже должен быть этому рад, слышишь? Ты никогда его не любил. Но это не имеет значения. Ничего нету между нами. И не будет, скажу тебе больше, черт возьми, никогда не будет.       Пожалуйста, забудь. Неужели так сложно попытаться меня забыть? Я оглядываюсь назад — и вижу километры лишней драматизации, вижу самые обычные глаза в зеркале, вижу злость и усталость, вижу попытки казаться кем-то в душе других, вижу первую и последнюю сигару, вижу чужое отношение ко мне. Вижу, как мне говорили, что меня слишком много. Что я многого требую. Что я импульсивен, что я слишком много шучу. Мне говорили, что боятся меня, ибо никогда не знают, пошучу ли я сейчас. А еще я вижу сотни раз, когда я открывал рот, чтобы соврать или придумать. Я вижу манипуляции ради чужого внимания, я вижу ревность, хотя утверждаю, что ревновать не умею. Я живу по прежнему лишь понятием «сейчас». Мне наплевать на будущее, а на прошлое я смотрю все реже и реже. Моя память стала сдавать. Можно ли помнить каждую свою ошибку? Нет? Мой мозг может поспорить.       Но это неважно. Важно то, что если бы мне платили каждый раз, когда я вспоминаю что-то из этого, всерьез разбирая свои поступки, то я сейчас шатался бы по улицам в поисках лишней монетки.       Это неправильно, но я не хочу меняться. Я уже изменился за свою жизнь достаточно. Я не его глаза, чтобы блекнуть. Снова. Надеюсь, я не совершаю ошибку. Я все возвышеннее и возвышеннее – но в чем же моя, моя вина?

2024