Не сотвори себе кумира

— They call me Superman,

I'm here to rescue you.

I wanna save you, girl,

Come be in Shady's world.

— Oh, boy, you drive me crazy...

— Bitch, you make me hurl.

© Eminem — Superman

      Когда Акутагава оказался в кровати Дазая, всё пошло слегка не по плану.       Но Акутагава умный мальчик, он умел выбираться из любой передряги, потому что юность в трущобах — то, что против твоей воли тебя закаляет.       Учит искать выход из любого ада, но что самое главное — учит привыкать в нём жить и снова и снова выбирать его своими же руками. Потому что это единственный дом, который разум Акутагавы знает.       Акутагава вымолил одну ночь у своего кумира — Дазая Осаму, и это обернулось лишь тем, что он схлопотал новую психологическую травму. Он «случайно» встретил его на заправке, подошёл к нему, назвался фанатом, сделал жалостливые глазки, и уже через десять минут длинные татуированные пальцы Дазая бились в его простату.       Акутагава не обманывался тем, что Дазай окажется нежным в постели, но почему-то всё равно в глубине души в это верил. Наивность не лечится, как бы ты себя не убеждал в обратном.       Дазай просто пользовался им, молча вбивался в податливое тело, не обращая на самого Акутагаву никакого внимания. Его интересовало лишь трение их тел, чувство нарастающего возбуждения, ожидание той финальной секунды, когда он кончит в очередного фаната. Он даже не счёл нужным полностью раздеться, потому что не собирался надолго здесь оставаться.       Распластанный на простынях Акутагава счёл его молчание отличной возможностью рассказать о том, как обожает Дазая. Он считал Дазая своим спасителем, которому по гроб жизни обязан, ведь однажды тот своими песнями дал мотивацию жить дальше.       Поэтому пока Дазай методично его трахал, держась ладонями за изголовье кровати, Акутагава горячечно, непрестанно шептал:       — Я так благодарен вам... Если бы не вы, где бы был я?.. Я так хочу вас. Я полностью ваш, — открыто признавал он свою нужду, решив, что Дазай заслуживает безоговорочного доверия. Он же уже спас его своими песнями, он же не мог над ним посмеяться, верно?..       Но лицо Дазая скривилось от отвращения, он скорчил такую брезгливую гримасу, будто Акутагава был самым мерзким отродьем, которое ему только доводилось встречать на этом свете. Какое ему было дело до чувственных признаний Акутагавы, если он просто хотел по-быстрому его трахнуть и пойти заниматься своими делами дальше?..       Дазай продолжил в него вколачиваться, только уже куда более яростно, будто пытаясь вышибить из Акутагавы всю его романтическую дурь, весь его влюблённый пафос.       Напрасно. Такой животный темп только пришёлся Акутагаве по нраву. Он в порыве наслаждения откинул голову на подушку и стал оглаживать Дазая нежным взглядом.       — Вы сводите меня с ума... — соблазнительно простонал Акутагава голосом, полным неприкрытого обожания, когда головка толкнулась прямо в простату. — Вы мой спаситель, Дазай-сан, — обнажил он своё слабое место, будто намеренно приглашая туда как можно сильнее ударить. Будто выпрашивая у Дазая подтверждение, что он заслуживал спасения; признание, что всё это было не напрасно.       Его член так сильно стоял на Дазая, был так болезненно натянут, что казался самым явным свидетельством того, как он жаждал получить от своего спасителя доказательство своей значимости.       Акутагава потянул к Дазаю свои жадные руки, желая показать ему всю свою любовь тёплыми объятиями. Желая погладить широкую спину, которая, казалось, способна защитить от всего мира, желая ухватиться за плечи, как за стену надёжной крепости, за которой можно спрятаться.       Ангельское терпение Дазая вконец иссякло, он сорвал со своего лица благородную маску и показал своё настоящее лицо, полное высокомерия и яда. Он брезгливо оттолкнул руки Акутагавы, будто тот был неприкасаемым, как мусор на свалке, и прожёг его уничижительным взглядом.       — Заткнись, тупая сучка. — Дазай грубо зарядил ему рукой по губам, приказывая замолчать. Он силой зажал ладонью его рот, чтобы с него снова не сорвалась слащавая чепуха. — Меня уже тошнит от тебя. Знал бы я, что ты ко мне прилипнешь, я бы никогда не выпустил те песни, лучше бы ты и дальше подыхал. Ты себя со стороны вообще слышал? Я в жизни такой жалкой твари не видал, — он быстро бился бёдрами об его задницу, впечатывая в него эти жестокие слова. И в его тоне будто бурлила ярость на самого себя, которого в четырнадцать лет против его воли спасли тогда, когда он жить не желал.       Он хотел самым понятным образом донести до Акутагавы, что если тот продолжит вести себя так, то его жизнь превратится в полный кошмар. Таких зависимых от других людей слюнтяев в этом мире топчут на раз-два.       Более того, Акутагава, настолько явно показывающий свою нужду и слабость, вызывал в нём желание помыть руки, счистить налипшую тяжесть чужих ожиданий и уйти восвояси. Дазай не вызывался быть чьим-то спасателем, он хотел стряхнуть с себя гигантский груз ответственности, который на него пытались накинуть без его согласия.       Акутагава в ужасе застыл от внезапного и абсолютно точного удара прямо в беззащитно распахнутую душу, удушающий жар унижения обжёг его щёки. Ему резко захотелось закрыть своё обнажённое тело руками, от стыда забрать все свои слова обратно, раз и навсегда исчезнуть, чтобы больше не слышать упрёки.       Акутагава, преодолевая стыд, стал сверлить Дазая обиженным взглядом, но, к своему смущению, он возбудился ещё больше, смазка предательски блеснула на его раскрасневшейся головке.       Ведь то, что Дазай, превозмогая своё отвращение, продолжал его трахать, казалось высшим комплиментом. Несмотря ни на что, пока что выбирал оставаться с ним рядом, даже видя насквозь всю мерзкую сущность Акутагавы. Терпел его, невзирая на то, что был бы только рад как можно дальше от него смотаться.       Потрясно.       Внутри Акутагавы кипела адская ярость за то, что самые чистые его помыслы были объявлены дрянью. Но вместе с тем он злился и на себя, что даже после гневной тирады Дазая тот продолжал ему нравиться, и он всё ещё жаждал его признания.       Устав бороться с самим собой, он решил просто отпустить ситуацию. Сложно ясно мыслить, когда Дазай продолжает долбить его задницу. Невозможно сохранять гордость и самоуважение, когда ты буквально минуту назад плясал перед Дазаем на задних лапках.       Уже через минуту Акутагава оправился от полученной по сердцу пощёчины и ощутил себя так, будто наконец всё стало на свои места, так, как он этого с самого начала и ждал. И был в этом особый кайф, что его картина мира, в которой он и так видел себя недостойным, отвратительным, слабым, с реальностью в очередной раз сошлась. Он снова получил то самое отвержение, которое уже привык от окружающих получать.       Больше нет нужды из себя никого изображать. Больше не нужно стараться казаться хорошим, достойным и идеальным перед Дазаем в знак благодарности за то, что тот его на этой земле оставил.       Дазай увидел его настоящим и больше не надо тратить кучу сил на то, чтобы перед ним свою ненормальность, свою плохость, свою истинную, ущербную натуру скрывать. И больше не надо себя за эту позорную больную зависимость от Дазая втайне презирать, — теперь её можно после того, как случилось самое страшное, наконец принять. Дазай будто разрешил ему наконец быть собой одной только фразой.       Он почувствовал, как ему стало легче дышать, напряжение в плечах будто разом спало. Было нечто освобождающее в том, чтобы услышать такие слова от человека, которого он ставил на пьедестал. Он внутренне соглашался со всем сказанным Дазаем, находил подтверждение каждой брошенной фразе, с готовностью принимал горькую правду, которую он до этого всегда о себе знал, и которую вслух произнёс Дазай.       Да, он нуждающаяся сучка, голодная и жадная до внимания Дазая. Позорная сучка, готовая ронять достоинство ради одного лишь его взгляда, любой снисходительной подачки. Рыщущая сучка, которая исколесит полсвета за призрачную надежду рухнуть перед ним на колени и измазать его член своими слюнями. Навязчивая сучка, которая продолжит подставлять свою задницу даже после того, как её не захотят трахать. Противная сучка, вызывающая отвращение одним своим существованием.       Личная сучка Дазая Осаму.       Персональное ничтожество, готовое завернуться ради его одобрения в цифру восемь.       То есть уже кто-то, а не пустое место для своего Бога. То есть уже кто-то, кто удостоился в мире Дазая хоть и незавидной, но всё-таки роли.       Казалось высшей степенью благодати то, что Акутагава мог вызывать у Дазая хотя бы яркую отрицательную эмоцию. Казалось истинной наградой то, что Дазай хотел доставить ему максимум боли.       Акутагава подумал про себя — быть может, если он примет её всю целиком, Дазай смилостивиться и скажет, что его существование имеет смысл, его спасение было не ошибкой, а его жизнь важна сама по себе, просто потому что он был уже рождён?..       Терять Акутагаве было нечего, так что он решил проверить это опытным путём.       Дазай ухватился за его шею двумя руками, перекрывая дыхание, сжал её до хруста костяшек. Словно желал задушить насмерть, чтобы рот Акутагавы больше никогда не изрыгал любовную гадость, от которой уши вянут. Чтобы это тошнотворное создание наконец раз и навсегда от него отстало, больше воздух не отравляло и перестало осквернять собой пространство.       Дазай прищурил глаза и выплюнул, взирая на распластавшегося под ним Акутагаву сверху вниз презрительным взглядом:       — Меня от тебя блевать тянет.       Этого для Акутагавы оказалось достаточно, он весь обкончался от мысли, что его спаситель видит в нём не больше, чем грязь под ногами. Дазай даже мог не долбиться членом в его простату, мог даже не душить и даже не касаться, достаточно той самой фразы — и Акутагава бы уже содрогался от оргазма.       Унизительного, постыдного, но до чего же, блять, сладкого. Ужасающе яркого. Настолько, что пульсация больше минуты не утихает, пальцы на ногах сами поджимаются, и только и остаётся, что слушать своё учащённое дыхание. А потом идти догоняться, потому что одного раза оказалось недостаточно.       Понимание, что твой спаситель оказался твоим палачом, давало в голову не хуже стакана. Умопомрачительную смесь из блаженного наслаждения от спасения, переплетённую с мучительной болью отвержения, хотелось вкушать до отвала.       Дазай окинул взглядом подрагивающий живот Акутагавы, испачканный спермой, и издевательски усмехнулся.       — Очередное подтверждение твоей ненормальности, — процедил Дазай, отцепил руки от шеи и отстранился от Акутагавы. — Тебя, походу, даже если пинать будут, рано или поздно ты и от этого начнёшь возбуждаться.       Акутагава пожал плечами. Ну вот что тут скажешь? Всё по факту.       Что он мог поделать, если только найдя в невыносимой для него ситуации своё удовольствие, он мог с ней попытаться справиться? Что он мог поделать, если только заставляя себя вожделеть ужасное, он мог ощутить контроль над тем, что его уничтожало?       Акутагаве ничего не оставалось, кроме как возглавить всю эту боль, убедив себя в том, что он хотел её, даже если на самом деле он мечтал, чтобы к нему отнеслись с лаской, а не унижали.       Дазай на этом не остановился, и с исследовательским любопытством пошёл проверять границы психики Акутагавы, при этом продолжая в него глубоко вбиваться.       — Интересно, а ты умеешь кончать по команде? Как натренированная собака Павлова, — с язвительным интересом спросил Дазай, его тон — обманчиво ласковый. Он снова и снова проезжался по простате Акутагавы, заставляя того утопать в мурашках.       Уже начинавший опадать член Акутагавы снова поднялся от мысли, что сейчас Дазай снова бросит ему ту самую фразу.       — Я не знаю, — слегка растерянно ответил Акутагава. Он догадывался, к чему вёл этот разговор и к чему клонил Дазай, и ему эта перспектива очень нравилась.       Тяжесть в низу живота неминуемо нарастала. Невыносимо хотелось снова окунуться в постыдное счастье, дико хотелось, чтобы всё тело снова скрутило в оглушительном оргазме.       Он любовался красивым лицом Дазая, смотрел на него, как кот на сметану, не понимая, чего хочет больше — чтобы тот его чувственно поцеловал, или как можно сильнее ударил. Он уже дошёл до такой степени отчаяния, что всё от Дазая принял бы с благодарностью.       Толчки Дазая стали ещё более размашистыми, и Акутагава охотно двигался навстречу им тазом, потому что когда ему ещё удастся переспать с Дазаем? Он стремился получить всё и сразу.       Его сердце билось так часто, что Акутагава хотел вырвать его из груди и вручить Дазаю, потому что казалось, что тот лучше знал, как с ним управляться. Будь его воля, он бы отдал Дазаю право и его жизнью распоряжаться, только знал, что тот не станет соглашаться.       — Знаешь, что сказал Eminem в своём треке «Superman» девушке, которая видела в нём спасителя? — хитро спросил Дазай, не скрывая насмешливой ухмылки.       В голове Акутагавы сразу заиграла песня, в которой музыкант хотел спасти девушку и обещал взять её под своё крыло, а когда та на повелась на приманку, растаяла и уже бросилась в его объятия, жестоко осадил её...       Ясно дал понять ей, что никакой спаситель с небес не снизойдёт, от всех бед её не унесёт, и ей придётся бороться со своей тьмой одной. Что всё её глупые надежды на то, что придёт кто-то сильный и всемогущий и всю её боль заберёт, так и останутся неуслышанной мольбой.       — Что?.. — конечно же, Акутагава слышал этот популярный трек тысячу раз, знал наизусть каждую строчку и сейчас предвкушал, что Дазай скажет именно то, что надо. Этим якобы невинным вопросом, непонимающим выражением лица Акутагава целенаправленно его на это и подбивал. Хитрость передалась ему от Дазая воздушно-капельным.       Ему бы не помешал кляп, чтобы заклеить рот, потому что он был на грани, чтобы брякнуть: «Давайте же, Дазай-сан...». Акутагава только чудом сдерживал себя, чтобы не начать то ли умолять его, то ли подгонять.       Всё его тело будто стало радиоприемником, настроенным только на одну частоту. Только на одну фразу. И оно просто сейчас напряжённо ждало сигнала, чтобы наконец получить сладкую разрядку.       Дазай явно видел, как накалён воздух около Акутагавы, как тот внимательно и ожидающе вцепился в его взглядом, и решил смилостивиться и дать ему то, чего тот желал просто адски. Дазаю только за радость напомнить Акутагаве, какой же он гадкий.       Дазай по-хищнически наклонился к нему, глумливо подцепил его цепочку с распятым на кресте Спасителем, подаренную сестрой, кощунственно дёрнул со всей силы, заставив Акутагаву поперхнуться воздухом. Он окинул его неприязненным взглядом, ещё сильнее приблизился, и, скривив нижнюю губу, прошептал ему на ухо отвергающим, полным отвращения тоном:       — Bitch, you make me hurl.       Акутагава спустил мгновенно. Громко, призывно застонал в голос, затрясся всем телом, обнимая член Дазая внутри себя своими стенками как можно крепче. Будто всем своим естеством охотно принимая ту жестокую истину, что он создан для того, чтобы быть причиной чужого рвотного рефлекса. Ослепительный экстаз и жуткое унижение слились воедино, и этот безумный коктейль вскипятил вены, прошёлся дрожью по телу.       Дазай кончил следом, от одного факта, что даже несмотря на то, что он унижал просто беспощадно, от него кончали, достигали пика просто от одной ебучей фразы. От того, что его отвращение не стало преградой для оргазма Акутагавы, а, напротив, стало его катализатором. От того, что обладает над чужим разумом такой огромной властью.       Акутагава расплылся в ликующей улыбке от ощущения, как внутри него пульсирующими точками разливается горячее семя, как Дазай против своей воли оставляет в нём свой след. Он хотел быть помеченным им максимально глубоко, и поэтому рывком подался назад, чтобы до предела насадиться на его член.       Акутагаву был на седьмом небе от того, что он был пуст, а Дазай его заполнил, причём самым прямым способом. Будь его воля, он бы не смывал его сперму, а носил в себе, как частицу Бога.       Через пару мгновений Дазай вышел из Акутагавы, оставив его без себя, но всё ещё — с частью себя внутри. Акутагаве казалось, что Дазай в глубине души не желал ему её давать, но Акутагава всё равно её получил, и обладание ворованным трофеем вскружило ему голову.       Дазай поднялся с кровати, бросил на измазанного в сперме и довольного Акутагаву мимолётный взгляд. Вид был настолько тошнотворный, мерзопакостный и отталкивающий, что Дазай сморщил нос и сразу пошёл в ванную, чтобы смыть с себя чужую грязь.       — Ищи себе другого Супермена. Я твою тупую задницу ни спасать, ни трахать больше не стану, — цинично бросил Дазай, хлопнув дверью ванной. При этом и он, и Акутагава оба прекрасно знали, что никакого второго Супермена Акутагава даже не вздумает искать. Место Дазая никто никогда не сможет занять.       Акутагаве нужен был именно этот Супермен — холодный, жестокий, отторгающий. Подтверждающий все самые худшие его мысли и страхи.       Поэтому если Дазай не пожелает видеть его больше, то на месте сгоревшего храма Акутагава не станет возводить новый, а создаст мемориал о прошлом. И уж тем более никогда не забудет об этой ночи, и попытается добиться новой чуть попозже.       Постель Дазая навсегда станет для него местом его бесконечных паломничеств, а сам Дазай так и будет оставаться для него карающим, но любимым Богом.       Акутагава проводил Дазая спокойным взглядом. Его тело после оргазма сразу расслабилось, стало ватным, будто плывущим на волнах. Он ощущал, будто оно ему больше не принадлежало, сознание всё время куда-то ускользало, и эта приятная, томительная нега вызывала непроизвольную улыбку на губах.       Наконец-то всё было правильно.       Так, как он всегда о себе знал.