Не сотвори себе кумира

I'm your biggest fan, I'll follow you until you love me,

Baby, there's no other superstar, you know that I'll be your papa-paparazzi,

Promise I'll be kind, but I won't stop until that boy is mine,

Baby, you'll be famous, chase you down until you love me.

© Lady Gaga — Paparazzi

             Когда Акутагава был маленьким, он ни за что не мог предположить то, что, когда он повзрослеет, то станет группи. Но это случилось, потому что он просто безбожно втюрился.              Он узнал о начинающем рок-музыканте Дазае Осаму от своей сестры Гин, которая сама была его фанаткой. Та включила ему пару его хитовых треков, и с тех пор Акутагава окончательно и бесповоротно пропал.              Раньше, когда Гин ему вдохновенно разглагольствовала о том, как прекрасен Дазай, он снисходительно думал, что какой-то там певец не заслуживает таких похвал. Но стоило ему услышать его проникновенный вокал, как он на мгновение перестал дышать.              Дазай пел так чудесно и завораживающе, что Акутагава был готов рукоплескать. Его медовый голос взволновал Акутагаву, он неизбежно покорил и влюбил его в себя. Он без остановки врубал одну разъёбную песню за другой и как не в себя кайфовал.              Теперь он — аудиальный наркоман.              Если сперва он просто слушал песни Дазая Осаму на репите и без задних мыслей им подпевал, то со временем он заметил, что стал всё чаще на фотографии Дазая залипать.              А смотреть там было на что, — ведь Дазай всегда был бесподобно одет и ужасно хорош собой. В его тёмных глазах всегда сиял хитрый блеск, его губы всегда были растянуты в безумно привлекательной дерзкой ухмылке, и в своей потёртой кожанке и чёрной бандане он выглядел богом рок-н-ролла.              В общем, Акутагава достаточно быстро обнаружил, что ему нравится не только его музыка, а ещё и его шикарный образ.              Это открытие не удивило его, ведь он всегда знал, что его интересуют парни, причём именно такие, как Дазай, — красивые, таинственные, властные.              Его шокировало именно то, что впервые в своей жизни он ощутил, что по-настоящему кого-то хочет.              Дазай поднимал в нём всё самое тёмное, животное и опасное, то, что Акутагава усилием воли подавлял в себе долгие годы. Дазай вынуждал Акутагаву чувствовать себя зверем, который жаждет выйти на охоту.              Акутагаву влекло к нему с нещадной силой, и он знал, что не существовало ничего в мире, что могло бы заставить его желание сгинуть. У него не оставалось выбора, кроме как идти у него на поводу и мечтать о чём-то неосуществимом.              Низкий тембр голоса Дазая Акутагаву очаровывал, его кошачий прищур карих глаз соблазнял, а в его тонкие губы хотелось поцелуем вцепиться до крови. Дазай манил к себе своей вызывающей красотой, и из-за того, что Акутагава не мог откликнуться и прийти на этот зов, ему становилось почти физически больно и плохо.              Дазай жил не в Йокогаме, а в Токио, а значит, у Акутагавы не было и шанса повстречаться с ним в своём городе. Единственный шанс увидеться с ним — явиться на один из концертов, доехав до другого города на поезде.              Акутагава был готов пойти на это, но для начала хотел узнать о своём новоиспечённом кумире побольше.              Он проводил дни за изучением жизни своего идола на разных ветках, тредах и форумах, и своя жизнь его перестала интересовать вовсе. Какой был от неё толк, если она не приносила ему никаких сильных эмоций?              Бурная скандальная жизнь Дазая же додавала ему острых ощущений с лихвой, и поэтому он погрузился в неё с головой. Изучение личности Дазая стало для него самым обожаемым развлечением, и он бы ни за что не отказался от этого увлечения, ведь оно делало его тусклые и бесцветные дни куда интереснее.              Но Дазай был скрытным человеком, он вёл парочку аккаунтов в соцсетях, где писал лишь о работе. Акутагава отдал бы все свои деньги, чтобы узнать о Дазае больше, отыскать все его тайные личные профили. Он даже пытался его задоксить, но это не помогло раздобыть что-то новое.              Но той информации, что ему удалось раздобыть, хватило, чтобы влюбиться в него ещё больше. Потому что они оказались очень похожи: они родились в одном городе, оба обожали песни Тома Йорка, и уважали Gorillaz за их ранние альбомы.              А ещё они оба любили смотреть криминальные драмы.              Акутагава надеялся, что если он об этом расскажет Дазаю, тот поймёт, что они просто обязаны быть парой, ведь они подходят друг другу идеально.              Со временем вся голова Акутагава стала забита лишь разрозненными, с трудом найденными фактами о Дазае: «рост 181 см», «родился 19 июня», «ненавидит собак», «открытый бисексуал», «любит внимание и приставания фанатов».              О последнем факте Акутагава думал очень часто.              О Дазае всегда ходила дурная слава — поговаривали, что он не брезговал своих поклонников трахать. Люди не раз видели, как он под руку уходил в гримёрку со своим фанатом или фанаткой, и только Бог был свидетелем, чем они там занимались.              По слухам Дазай был типичным рокером, который любил злоупотреблять своим положением и своей властью. Он считал, что раз жизнь предоставляет ему возможности отвязно поебаться — от этого ни в коем случае нельзя отказываться.              У Дазая обнаружилось так много скелетов в шкафу, что под их весом пол прогибался. Каких только баек и сплетен Акутагава не успел начитаться — на форумах фанатки поголовно делились своим опытом половой связи с Дазаем, и рассказывали, что тот был груб в постели и любил, когда ему беспрекословно подчиняются.              Что ж, такому, как Дазай, Акутагава и сам был бы рад подчиняться.              К тому же, Акутагава обожал, когда с ним грубо обращаются — «спасибо» хреновому прошлому, благодаря которому он мог только на насилие и унижения возбуждаться. Так что он думал, что они с Дазаем очень хорошо поладят. Дазаю понравится над ним властвовать, а Акутагаве — отдавать над собой власть. Лепота.              Акутагава слышал о Дазае и совсем шокирующие вещи, — что тот всегда настаивал, чтобы во время секса с ним не было никаких презервативов, и чтобы те, кто делают ему минет, всегда глотали его сперму. А тех, кто отказывался это делать — он насильно заставлял, угрожая слить интимные видео, снятые на скрытую камеру, и раскрыть тем самым перед родственниками жертв их порочную связь.              Видать, ему нравилось заставлять женщин беременеть против их воли, и заставлять людей делать то, что им не нравится, даже несмотря на отказ.              Эти горячие сплетни распаляли его фантазию, и Акутагава начинал сам желать, чтобы Дазай его взял. Акутагаву не пугали извращённые наклонности Дазая, ведь он сам был такой же и его привлекала подобного рода грязь. Он хотел заполучить внимание своего кумира, и неважно, как.              К тому же, он сомневался в том, что эти люди не пиздят. Кто знает, может они нарочно очерняли его имя, потому что обиделись на то, что Дазай их однажды послал? Может быть, Дазай не такая мразь, как говорят.              Он хотел бы проверить на собственной шкуре, как на самом деле обстояли дела.              С тех пор, как Акутагава узнал о подноготной Дазая, волей-неволей он стал загораться искренним желанием стать одним из тех, кого тот отодрал. Он не раз представлял у себя в голове, что он пришёл к Дазаю на концерт, и тот по счастливой случайности его заметил, а затем с ним переспал.              Но пока что это было лишь мечтой, которую Акутагава не спешил претворять в реальность, ведь он не особо верил в то, что он способен понравиться Дазаю. Он не отличался внешней красотой, так что на то, что ему достанется эксклюзивное приглашение за кулисы от Дазая, совсем не обольщался.              Так что он продолжал тайно пускать слюни по Дазаю, при этом не предпринимая никаких решительных шагов, в то время как сам Дазай день ото дня становился всё популярнее.              Акутагаве не так давно перевалило за двадцать, и за недолгое время существования на этом свете благодаря тому, что он работал не покладая рук, уже успел обзавестись приличным состоянием.              У него было всё, абсолютно всё, чего только может человек желать. Кроме самого главного — смысла просыпаться по утрам. Жизнь казалась ему опостылевшей игрушкой, от которой он бы без промедления избавился, попадись ему на глаза мусорный бак.              Потому что всё в ней было не так.              Прошлое Акутагавы было настолько отвратным, что его не спасало даже то, что сейчас, в настоящем, у него водились деньги. Даже хулиард йен не спасёт от воспоминаний о том, как его буллили дети, от кошмаров о родительской смерти, от осознания, что не существовало ни одного человека на планете, который понял бы его неподдельно.              Провальны все попытки выправить бедственное положение. Не перепишешь детство, родителей не реснешь, свой характер не изменишь. Прожил смешно, и помрёт так же потешно. Мерзость.              Отношения — его последняя надежда на то, что, быть может, ему ещё есть место на этом свете. Но и с ними у него ни черта не клеилось. Его депрессивную натуру, его прилипчивость, его вспышки агрессии люди попросту не выдерживали. Или он их слал нахуй, когда понимал, что те смотрят на него сверху.              У него никого, кроме себя, не было, а сам себе он внушал отвращение. Проще сдохнуть наконец-то и признать окончательное поражение, чем день за днём продолжать терпеть мелкие.              И именно в таком плачевном состоянии ему попался на глаза Дазай. А точнее, слушая его дискографию изо дня в день, он однажды добрался до одной из немногих позитивных песен, которая стала для него самым настоящим откровением:              «Даже если тебе кажется, что всё проёбано — ты этому не верь,       Жизнь трахает нас всех, но мы должны вставать с колен.       Нагни её в ответ, и помни — ты делал, что мог, ты дрался, как зверь,       Всё будет нормально, всё будет хорошо, всё будет okay».              Вроде самые простые, даже изъезженные слова, но они его утешили так, как никто не утешал никогда. У него застрял ком в горле, слёзы сверкнули на глазах, потому что он осознал — это тот самый знак, которого он ждал. Знак свыше, что не надо этот мир покидать. Нужно бороться до конца.              За месяц, что он фанател по Дазаю, он уже успел стать для него авторитетом, и поэтому его словам хотелось верить. Дазай не мог врать и давать ложную надежду, ведь он дольше него прожил на этом свете, он сам не раз стремился к смерти, и, видимо, у него были весомые аргументы, что и правда со временем станет легче.              Он ему доверился и отложил в сторону лезвия.              Эти слова стали для него точкой опоры, песни Дазая заполнили в его душе пустоты, прежние мысли о самоубийстве стали казаться чем-то очень далёким. Если до этого он думал, что слишком поздно менять свою жизнь к лучшему, ведь нихуя хорошего уже не будет, то сейчас он чувствовал — будет.              Акутагава думал, что, может быть, если он приблизится к Дазаю, который верил в то, что тучи обязательно разойдутся, то ему самому станет лучше?.. Может, если он станет с ним парой, с ним останется это окрыляющее ощущение, что все трудности по плечу?.. Может, если он будет греться в лучах его славы, в конце концов он отогреется достаточно?..              Он стал писать тысячу хвалебных комментариев под клипами в надежде на ответ Дазая, — Дазай ни разу их даже не лайкал, но это Акутагаву не останавливало, хотя в нём кипела обида, ведь других людей тот иногда лайкал, — и стал мечтать о том, чтобы стать с Дазаем неразлучным.              В общем, он стал делулу. Он только и делал, что думал о том, какие классные у них отношения будут. В том, что они будут — он не сомневался ни на секунду. Он выстроил такой крепкий манямирок в своей голове, что ничто не могло его пошатнуть и разрушить.              Фантазий о сексе со своим кумиром ему было недостаточно, он захотел для него стать чем-то большим, чем просто фанатом, которого тот один раз трахнет. Хотя о том, чтобы он его трахнул, он продолжал грезить с тем же запалом.              Например, Акутагава почти сразу же, как обнаружил, что зафанател по Дазаю, заказал себе с ним глянцевые плакаты. О том, что Акутагава на них не только любовался, было несложно догадаться.              Каждое его утро и вечер проходили по одному сценарию — как только он продирал глаза или же возвращался с работы, со стены ему нахально улыбался Дазай. Тысячи непотребных желаний тут же поднимались в Акутагаве, волновали его сердце и будоражили низ живота, и он не мог им противостоять.              Акутагава в пару мгновений оказывался на постели со спущенными штанами и рукой на члене, как загипнотизированный глядел прямо на лицо Дазаю, водил кулаком вверх-вниз и не думал ни о чём другом, кроме как о том, что он безумно хотел, чтобы тот его взял.              Он просил музыкальную колонку врубить одну из своих любимых песен Дазая, в которой его хриплый низкий голос звучал ещё более завлекающе и сексуально, чем обычно, и двигал рукой музыке с сочными басами в такт.              Он сжимал себя до боли, тёр и так загрубевшую от каждодневной дрочки кожу до мозолей, представляя, как точно так же жестоко его будет трогать Дазай. И его рука начинала работать усерднее каждый раз, когда он фантазировал о том, как мог бы Дазаю смачно отсосать.              Акутагава бы без всяких просьб по собственному желанию встал бы прямо перед ним на колени, будто тот был Господом Богом в этой проклятой вселенной, расстегнул бы ширинку на его брюках и жадно прикоснулся губами бы к святому месту.              Он бы всеми своими действиями и своей самоотдачей показал ему, какой он покорный и преданный фанат.              Фанат, который заслуживает рядом с кумиром стоять.              Голос Дазая накалял атмосферу, глаза Акутагавы оказались прикованы к плакату, и он кончил с громким стоном, лишь помыслив о том, что он однажды сможет так же сладко всхлипнуть прямо перед Дазаем, когда тот отдолбит его прямо в простату.              Он бы сдох от восторга, если бы это случилось, и не мыл бы своё благословлённое тело, которого касался Дазай, как минимум три дня. Ну вот кто станет осуждать его за то, что он хотел сохранить на себе свидетельство того, что его мечта сбылась?..       После очередной такой похотливой ночи Акутагава решил, что больше нет смысла лишать себя радости, — пора давать выход своей одержимости и к своему кумиру приближаться в реальности. Дазай был таким классным, что Акутагава пожертвовал бы всем, лишь бы тот хоть раз обратил на него внимание.              Всё равно, что Дазай никогда не приедет в его город, а все билеты на ближайший концерт уже давно раскупили, — Акутагава его и из могилы отроет. Самое время было действовать, ведь для того, чтобы подобраться к Дазаю у него были и средства, и силы, и возможности.              Даже недосягаемую звезду можно достать, если знать, где и как.              В ту же ночь за баснословные деньги он перекупил у спекулянта билет на концерт в Саппоро, и ничуть не пожалел, что потратил на это почти все свои кровно заработанные йены. Он не пожалел и о том, что ему теперь придётся взять отпуск, и он получит куда меньше, чем в прошлом месяце.              Он просто хотел насладиться Дазаем хоть немного, хоть ненадолго оказаться с ним рядом, и ради этого был готов пойти на всё.              Из него бы вышел прекрасный сасэн, видит Бог.       

***

      

      Seven minutes in heaven,

      Is all that I need when I get with him.

      Seven minutes in heaven,

      I hope in the end that I’m not a virgin.

      

      © Mindless Self Indulgence — Seven Minutes in Heaven

             Концерт вот-вот загремит в ночном клубе, и жара там стояла такая дикая, что можно было приготовить шашлыки, притащив мангал. Акутагава уже занял своё место на танцполе, и теперь, напряжённо вглядываясь в сцену, волнительно ждал, когда его отнесут прямиком в музыкальный рай.              Вдруг Дазай выпрыгнул на сцену с чёрной лакированной гитарой в руках. Люди тотчас встрепенулись и сошли с ума: Акутагаву оглушила шумная, пронзительно закричавшая толпа. Он не мог её осуждать, он сам едва не завизжал, ведь перед ним показалась настоящая чёртова звезда.              Блять, как же долго он этого ждал. Он заулыбался, как безумный, увидев то, как Дазай с первой же секунды стал носиться по сцене и отжигать.              Загрохотал первый трек, и с первых нот по телу Акутагавы пробежали мурашки, — и уже через мгновение запел Дазай, без фонограммы, — и за это Акутагава неимоверно его уважал. Толпа тут же начала энергично подпевать, и сам Акутагава, срывая голос, кричал в унисон что есть мочи. Было громко, ужасно громко, — у Акутагавы заныла голова, у него разрывало барабанные перепонки.              Он знал, что после такого мощного звукового насилия в ушах будет звенеть дня два, но как же ему было плевать. Главное, что сейчас ему было в кайф.              Об Акутагаву тёрлись разгорячённые тела, ритмичная музыка била по ушам, калейдоскоп прожекторов ослеплял, и он впадал от перенасыщения чувствами в страстный экстаз. Акутагава совсем не умел танцевать, но его понёс на своей волне разлившийся в воздухе разврат, и он начался неуклюже двигаться всей толпе в такт.              Люди то и дело случайно касались его рук, налегали сзади, не нарочно толкали его в спину, и он погружался в сладкие грёзы и томные мечтания, что однажды Дазай будет трогать его так.              Только нужно чуть-чуть подождать. Концерт будет длиться час, а по его окончанию Акутагава провернёт придуманный им накануне план.              Акутагава знал самое главное правило фанатства — только самые смелые и настойчивые своим кумирам запоминаются и получают от них всё, что хотят — и фото, и автограф, и быстрый трах. Если просто стоять в сторонке, ждать чуда и надеяться, что кумир на ровном месте обратит на тебя внимание, ты получишь целое нихуя.              Все те, кто лепечут про личное пространство, про личные границы были слабыми на душонку лохами, о которых их кумиры никогда не будут знать. И всё, что им останется — смотреть с завистью на тех, кто оказался понаглее, на тех, кто позабыл о слове «мораль».              Печально, но факт.              Акутагава же себя лохом никак не мог назвать, ведь он хотел подловить Дазая, а затем… да. В общем, воплотить в жизнь всю грязь, которую только смогла его голова вообразить за те дни, пока он дрочил на его плакат.              Драйв бурлил в каждой клеточке организма Акутагавы, желающего слиться с другим организмом, — с Дазаем, который скакал по сцене и бесстыдно облизывал своим языком микрофон.              Как всегда, соблазнял своих зрителей в своих лучших блядских традициях.              Не хватало только того, чтобы тот начал трахать микрофонную стойку, — он любил так делать, и Акутагава посмотрел тысячи видео с этими моментами, представляя себя на месте той сучьей стойки, которую Дазай так старательно пытался на виду у своих фанатов отъебать.              Акутагава мог поклясться, что Дазай явно знал, что делает, — он не мог не понимать, что каждый, кто видит эту развратную сцену, ловит каменный стояк.               Если бы тот сделал это сейчас, Акутагава тут же запрыгнул бы на сцену, минуя охрану, и показал, кого на самом деле трахнуть надо. Да, он был настолько безбашенный, ведь именно Дазай заставил его крышу улететь к хуям собачьим.              Он знал все песни Дазая наизусть, и, подпевая, его язык двигался чисто на автомате, слова сами лились изо рта водопадом. Бешеная эйфория плескалась в его венах от того, что он мог созерцать Дазая и дышать с ним одним воздухом рядом, ведь он был всем, что только Акутагаве было надо.              Он, откинув прочь смущение, старался кричать строчки песен как можно громче, — надеялся, что Дазай его заметит. И один раз Акутагаве привиделось, что Дазай посмотрел именно на него со сцены, — настолько осмысленным показался его взгляд, — и сердце Акутагавы от трепета покатилось прямо в пятки.              Как же он его любил, блять. И как же он хотел, чтобы тот посмотрел на него ещё раз.              Но не судьба. Оставшуюся часть концерта Акутагава больше не мог поймать его глаз. Только Акутагава не унывал — знал, что он скоро заставит Дазая не отрывать от него взгляд.              Акутагава снял парочку видео на память трясущейся рукой и сделал смазанное селфи на фоне сцены. Одуревшее от счастья лицо, тупая улыбка и блеск в глазах на вышедшей фотке красноречивее всего говорили о том, что день он провёл охуенно.              Он запомнит его на всю вечность.              Под конец сет-листа Акутагава уже не чувствовал ног, в горле было чертовски сухо, и он сипел так, будто выкурил пару пачек сигарет за час. Он выложился на концерте по полной, он прожил его будто не только своей душой, но и своей кожей.              Не будет у него воспоминания дороже.              Наконец Дазай исполнил все песни, попрощался с городом и пообещал, что обязательно приедет чуть позже. Люди начали расходиться, вот только Акутагава не торопился домой.              Он рванул на сцену под прицелом сотен недоумённых взглядов, взлетел на неё за считанные секунды. Когда Акутагава подскочил к Дазаю, тот не оказался удивлён, на его лице вообще не дрогнул ни один мускул.              Видать, не первый случай.              — Я… — неопределённо начал Акутагава. Он, сам не ожидая такого поведения от себя, проглотил язык, стушевался и замолчал. Легко было воображать, что всё пройдет гладко, вот только оказавшись лицом к лицу с Дазаем, он засмущался, как какая-то малолетняя фанатка.              Реальность всегда расходится с фантазиями. Но Дазай пришёл к нему на помощь, и Акутагава едва не встал перед ним на колени от благодарности.              — Что тебе нужно? Автограф? — расслабленно спросил Дазай, и уже потянулся за ручкой, лежащей в нагрудном кармане косухи.              Да, от автографа он бы тоже не отказался, но он хотел что-то, что может получить далеко не каждый. Что-то, что выделит его на фоне других фанатов.              Акутагава набрал воздуха в грудь, прикрыл от волнения глаза, чтобы не видеть реакцию Дазая, и сдавленным голосом прошептал:              — Мне нужны вы…              Дазай убрал руку от нагрудного кармана и скользнул взглядом к недвусмысленно натянутым брюкам Акутагавы. А затем обратно поднял взгляд к его голодным, жаждущим глазам. По ним сразу всё стало ясно.              Акутагава смотрел на него таким восхищённым взглядом, будто Дазай — самое желанное и ценное, что только существовало. Ну вот как тут устоять и не соблазниться?.. Дазаю льстило, что при виде него Акутагава так искрился и щеголял с дымящейся шишкой.              — Можешь не продолжать. Я и так всё вижу, — усмехнулся он, и лицо Акутагавы покрылось позорными красными пятнами. — Иди за мной, — махнул он рукой в приглашающем жесте.              Акутагава послушно пошёл за ним, не скрывая довольной, торжествующей улыбки. Всё получилось, и он от счастья был готов до потолка запрыгать. Всё вышло так просто, что Акутагава всё ещё не мог осознать, что Дазай так легко согласился.              Но Дазай никогда не отказывался от идущей прямо ему в руки добычи.              Дазай любил всё сексуальное и красивое, вот только Акутагава таким не являлся. Но под лёгкой алкогольной дымкой Дазай решил, что и тот сойдёт, и поэтому решил его затащить за собой в кабинку и там его по-быстрому оттрахать. Главное, что дырки есть, — и ладно, этого уже хватит.              Грязный перепих на скорую руку в уборной — не то, на что рассчитывал Акутагава, но без споров соглашался на такие условия. Лучше так, чем никак, это уж точно.              С Дазаем он готов где угодно и как угодно.              Как только они добрались до мужского туалета, Дазай без лишних церемоний толкнул его в узкую кабинку, захлопнул дверь за собой и закрыл её на щеколду. Здесь недавно провели уборку, так что в носу и горле Акутагавы засвербело от выжигающего запаха хлорки. Он даже кашлянул разочек.              А ещё тут воняло дешёвым куревом, и это мерзкое амбре выело весь воздух. Нашли место, где дымить, подонки.              Дазай захлопнул унитаз цвета кокаина крышкой и вальяжно сел на него, широко расставив ноги. Акутагава голодно сглотнул слюну, и попытался не пялиться так откровенно, — в общем, начал стараться придать себе приличный вид, а не вид псины, готовой вот-вот наброситься.              Вот только напрасно он из себя благородную девицу строил, весь его невинный образ рухнул, стоило Дазаю сказать одно слово:              — Налетай, — развязно улыбнулся он, тронул свой кулон в форме бритвенного лезвия, а затем приглашающе похлопал по своим бёдрам.              Акутагава тут же бросил своё тело навстречу Дазаю, плюхнулся задом к нему на колени и обвил руки вокруг его шеи. Он накинулся на него, как помешанный, прижался к нему до неприличия тесно, но что делать дальше — он понятия не имел.              Дазай взял в свои руки дело: он вплотную прижал к себе Акутагаву, схватил сзади за голову, а затем начал с ним сосаться, как в последний раз. Акутагава едва в голос не застонал, когда проворный язык Дазая проник к нему в приоткрытый рот и начал его изнутри драть.              Как же хорошо, ёб твою мать. Билет за пятьдесят тысяч йен явно стоил этого момента.              Акутагава боялся кончить от простого поцелуя, потому что Дазай его целовал так жарко и настойчиво, что он натурально терял голову. В джинсах стало до безобразия тесно, — член встал ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда ещё больше. Акутагава чувствовал, как он дёргался каждый раз, когда Дазай резко толкался языком в его нёбо, будто желая трахнуть его им в горло.              Он не стал закрывать глаза, — его святая обязанность — запомнить каждую чёрточку на лице Дазая, каждую секунду, когда Дазай по собственному желанию выбирал оставаться с ним рядом.              Типичный фанатский прибамбах.              Акутагава жалел, что с собой у него не было камеры — он бы хотел запечатлеть этот момент, и потом пересматривать его столько раз, пока его рука не онемеет и экран не станет полностью белым.              В приглушённом свете уборной зрачки Дазая казались огромными. Акутагава знал, что у него сейчас такие же, только по другой причине — потому что он был наркоманом, наконец дорвавшимся до дозы.              Акутагава глядел в его затуманенные глаза, но не видел в них своего отражения. Дазай смотрел на него сквозь, — ему было совершенно всё равно, кого использовать как свою насадку для члена.              Акутагава отвёл взгляд, чтобы не видеть то, что видеть не хотелось.              Акутагава не поспевал за быстрыми движениями губ и языка Дазая, хотя очень старался. Он ворочал языком в такт языку Дазая, слизывал грушевый вкус виски с его рта, но этого было недостаточно. Каждое его движение кричало о неопытности, и Акутагава злился на себя за то, что сейчас представал перед Дазаем дрожащим от возбуждения и неловкости неумёхой.              Твёрдый член Дазая упирался Акутагаве в зад, и он по-шлюшьи ёрзал на нём, постепенно отпуская контроль и отбрасывая смущение вон. Жажда почувствовать член Дазая внутри себя стала нестерпимо дикой, ради неё мог даже дом свой родной поставить на кон.              Видимо, просто так лизаться Дазаю наскучило, и он разорвал пьяный поцелуй, а потом в ту же секунду впился в шею Акутагаве наглым укусом. Акутагава ойкнул и чертыхнулся, но Дазай сразу загладил свою вину, — облизнул покалеченное место широким движением языка, словно пробуя Акутагаву на вкус.              Засос точно останется, и Акутагава ни за что не упустит возможность гордо показать его всему миру и открыто похвастаться, кем именно этот засос был поставлен.              — Девственник? — жарко промурчал Дазай ему в ухо, пока его руки ползали по бёдрам Акутагавы, бесстыже лапали и без спроса расстегивали ширинку. К низу живота приливала горячая кровь, в паху тянуло так сильно, что ещё немного, и он спустит, как викторианский мужчина, впервые увидевший лодыжку.              — Нет, — соврал он. Он боялся, что не дай бог Дазай передумает и откажется от близости с ним, потому что не захочет с ним долго возиться…              Он хотел перед Дазаем показать себя опытным, чтобы тот точно его взял. Но это он зря. Его задницу ожидают очень тяжёлые времена.              Дазай ясно видел по бегающим и испуганным глазам Акутагавы, что тот лжёт, нагло лжёт, но ничего не стал говорить. Он лучше предпочтёт насладиться незабываемым выражением лица Акутагавы, когда тот станет на него садиться.              — Понял, — ухмыльнулся Дазай, приподнял на себе Акутагаву и спустил его джинсы вместе с трусами. — Тебе хоть есть шестнадцать? — запоздало решил он уточнить ради собственной безопасности.              Акутагава оскорбился. Неужели он до сих пор выглядит сосунком с не обсохшим на губах молоком?..              Противная обида всегда душила его, когда люди указывали ему, что он на вид младше своего возраста, ведь люди из-за этого не воспринимали его всерьёз, считая непутёвым мальцом, с которым можно обращаться, как с дерьмом.              — Конечно, — обиженным тоном ответил он. — Мне двадцать. Могу паспорт показать, — для пущей убедительности предложил Акутагава.              — Не надо, — махнул рукой Дазай. Он не глупец, доверяющий всем подряд, просто под алкоголем он слабо соображал и ему было западло ещё тратить время на то, чтобы дату проверять. — Поверю тебе на слово. Но знай, если ты меня обманываешь, я отъебу и тебя, и твою жизнь так, что ты потом не встанешь ни с кровати, ни с асфальта. Обещаю, — он мило улыбался, пока произносил эти слова, но таящаяся в них угроза была более, чем ясна.              Акутагава сглотнул слюну от страха, хотя, на самом деле, ему было нечего бояться, ведь вот тут-то он точно не лгал.              — Я услышал вас, — максимально твёрдо заявил Акутагава.              — Умница, — фальшиво осклабился Дазай. — Люблю, когда меня понимают с первого раза. Я всегда это вознаграждаю.              Дазай опустил руку на его член, на пробу коснулся головки, и Акутагава очень протяжно застонал в голос, а затем дёрнулся навстречу ласкающей руке бёдрами. Его никто до Дазая так не трогал, и от похабных касаний ему сносило бошку. А ведь он даже забыл на минуту, что сидел перед Дазаем голым, вот настолько его тот отвлёк своим пугающим разговором.              Дазай использовал свой рот как кляп, — запечатал стон Акутагавы внезапным грубым поцелуем, но уже через мгновение оторвался от замолчавших губ.              — Будешь шуметь — брошу тебя прям тут, — предупредил Дазай. — Привстань, я тебя подготовлю.              Акутагава послушно приподнялся и вцепился пальцами в плечи Дазая, чтобы не упасть. Дазай, не торопясь, достал из левого кармана косухи почти полностью потраченный тюбик со смазкой, откупорил крышку, и под прицелом напряжённого взгляда Акутагавы выдавил прозрачную жидкость себе на пальцы.              Он кинул обратно в карман смазку, а затем подставил пальцы под задницу Акутагавы, вошёл в него двумя пальцами и начал торопливо его растягивать.              Глаза Акутагавы округлились от ужаса, он сжался так, что мог поклясться, что услышал хруст пальцев Дазая. Изнутри его будто прижгли раскаленным клеймом, изнутри его будто терзал зубами бешеный алабай.              — Чего ты так сжимаешься, будто тебя никогда до этого не трахали? Расслабься, — раздражённо бросил Дазай, и мстительно продвинул пальцы ещё дальше.              Акутагава чуть не заорал. Дазай лишь ухмыльнулся и невозмутимо добавил третий палец. Акутагава зашипел от боли, и он даже не мог представить, как в него поместится целый член, если уже сейчас он едва не отключался.              — Да я просто с непривычки… Я давно не… — соврал он, но дальнейшие оправдания растворились в жалком всхлипе.              Акутагава проклинал себя за то, что не додумался заранее себя растянуть, — он не стал это делать, потому что сильно сомневался, что у него получится соблазнить Дазая, а если и получится, то они ограничатся минетом. Но нет, Дазаю захотелось чего-то поинтереснее…              Видимо, Дазая откровенно достало с ним возиться, так что он бросил затею растянуть его нормально. Всё равно нихуя не получалось.              Он вынул из Акутагавы пальцы, и тот про себя поблагодарил небеса за небольшую передышку. Дазай же времени зря не терял: он вывалил свой стоящий член, предварительно расстегнув ширинку.              Глаза Акутагавы округлились, как у удивлённой совы, когда он понял, что Дазай не будет надевать презерватив. Сплетни оказались верны.              Бог знает, что Акутагава намотает с учётом сексуальных заслуг Дазая, с учётом того факта, что он перетрахал половину своих фанаток. Но Акутагаве было строго поебать, он просто хотел трах. Если разорванный анал и букет болячек — это цена за то, чтобы оказаться выебанным Дазаем, — пусть так. Он был готов оплачивать.              Раз уж он во всё это ввязался, значит, надо закончить начатое.              — Опускайся, — прокомандовал Дазай, подставил свой длинный член ко входу Акутагавы и смазал его капнувшей с головки смазкой.              Акутагава пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы не захихикать нервно и не пошутить несмешно, что он и так уже опустился по полной.              Вот только скоро ему стало совсем не до смеха.              Он неторопливо опускался на член, впуская его в себя совсем по чуть-чуть, и когда член Дазая в него наполовину вошёл, у него аж брызнули слёзы.              Как же, сука, больно.              Но Акутагава старался не подавать виду, что вот-вот словит болевой шок либо упадёт в обморок. Он не мог даже радоваться тому, что его мечта наконец сбылась, и Дазай в нём побывал, ведь никаким наслаждением от секса и не пахло, пахло лишь липким страхом и немного — кровью.              Дазай неотрывно смотрел за тем, как Акутагава то жёстко закусывал губы, то изо всех сил кусал щёки, чтобы не дать сорваться ни одному стону боли. Казалось, Дазай ловит кайф от того, как Акутагаве плохо, иначе же его хищный, звериный взгляд объяснить было невозможно.              Акутагава непозволительно медленно насаживался на член, потому что его задницу будто вспарывало тем самым лезвием с шеи Дазая. Челюсть напряжена до предела, глаза зажмурены, с влажного лба падали солёные капли.              Всё, что он делал сейчас — чистого рода акт селфхарма. Потому что какой ещё дурак согласился бы на то, чтобы его почти без всякой подготовки вот так вот отодрали?..              Но он считал, что заслуживал этой боли, потому что за всю свою жизнь так и не дождался ласки. Лучше боль, чем ничего, — он хотел чувствовать хоть что-то, он хотел, чтобы его рвали на части. Для него это единственный способ ощутить счастье.              — Ты странный, — подметил Дазай, едва удерживающий себя в руках от того, чтобы не начать необузданно в Акутагаву вбиваться. — Выглядишь так, будто тебя совсем несложно приручить и сломать. Мне такие нравятся, — льстиво говорил он, не отводя взгляда от зачарованных глаз Акутагавы.              Дазая всегда возбуждали те, кто был готов ради него на всё, кто был способен ради него перешагнуть через табу, запреты и боль. Таких разрушать — самый сок. Ведь после встречи с ним они не смогут себя собрать обратно как минимум год.              Дазай как раз любил ранить людей так, чтобы они долго не могли оправиться. Приятно чувствовать в своих руках столько власти. Приятно западать в душу настолько, чтобы люди годами сгорали от желания или осыпали тебя проклятьями.              Всем знаменитостям нравится жить в чужих головах.              А Акутагава замлел от того, что он Дазаю хоть как-то «нравится», его разум воспринял лишь эту фразу, и не заподозрил никакой угрозы в остальных словах.              В его голове лишь крутилось: «Вы можете даже не пытаться. Я уже ваш», но с его обглоданных губ сорвалось совсем другое:              — Я так просто не дамся, — игриво ответил он с застывшей на лице гримасой боли. Ему захотелось поиграться с Дазаем, потому что он знал, что самый лучший способ запомниться музыкантам — вести себя не так, как другие фанаты. А значит, грязно провоцировать или строить из себя незаинтересованную недотрогу, иначе ты сольёшься с общей массой.              Но он знал, что вряд ли сможет долго играть, потому что слишком влюбился в Дазая. Как скроешь то, что он сгорал без остатка от его кошачьего взгляда?..              Дазай хрипло засмеялся.              — А, ты, оказывается, не только странный, но ещё и смешной. Я заметил, как ты мне не даёшься. Вон, даже свою девственность решил преподнести в качестве подарка, — ухмыльнулся он, заметив, что Акутагава застыл и даже дышать после сказанного перестал. Его план провести Дазая, конечно же, не удался. — Ты не останавливайся давай, — прокомандовал он, и резко толкнулся в Акутагаву.              Тот только чудом не заорал.              — Я… сам… — просипел он, и начал куда быстрее на члене скакать. Темп Дазая он точно не выдержит, ведь тот будет в него остервенело вбиваться, как последняя тварь, так что лучше самому процессом управлять. Это куда безопаснее.              Чтобы было не так больно, он решил поменять позу: он вжался телом в грудь Дазая, наклонился к его шее и спрятал мертвецки белое лицо у него на плече. Попробовал подвигаться, и, правда, в таком положении скользить вверх-вниз оказалось гораздо приятнее и легче.              А ещё в такой позе член Дазая утыкался прямо в простату, и низ живота Акутагавы прошивало разрядами тока. Резкие вспышки удовольствия били его, как молнии. Он судорожно дышал Дазаю в тёмные, пахнущие мятой волосы, облизывал пересохшие губы и прикрывал мокрые глаза, прямо как шлюха из порнофильмов. Вот только он не играл, он реально улетал от того, как ему было до жути хорошо и сладко.              Вот бы это всё не кончалось… Наконец-то он впервые почувствовал себя нормально за эти семь минут ада. Наконец-то его член крепко, уверенно стоял, и больше от боли не падал. Звёздочки заплясали перед глазами, и он даже запрокинул голову от кайфа и начал так впечатываться в Дазая. Охуительно прекрасно.              Но Дазай, — мудак мудаком, — не позволил ему долго наслаждаться:              — Слишком медленно, — сжал он губы и осуждающе покачал головой. — Учись, вот как трахаться надо, — хмыкнул он, схватился за торс Акутагавы и начал со всей дури его насаживать на свой член.              Акутагава вскрикнул от неожиданности, и Дазай с размаху прихлопнул ему ладонью рот. Ему всё равно и на его чувства, и на его боль. Не маленький уже, — и то, и другое переживёт.              Он быстро нанизывал Акутагаву на свой член, вгонял до самых яиц, планомерно высекая искры из глаз Акутагавы. Акутагава царапал когтями косуху Дазая, налегал на него всем телом в попытке не потерять сознание.              Если ему потом не придётся обращаться в больничку с разрывами ануса — это можно будет уже считать неебической удачей.              — Не порти мне кожанку, урод, — рыкнул Дазай, а затем рывком насадил Акутагаву так глубоко, что, казалось, член Дазая достал аж до кишок.              У Акутагавы чуть глаза из орбит не повыпадали, он закричал так громко, как будто его резали заживо:              — Не надо! — и сразу после его истошного возгласа Дазай спустил прямо в Акутагаву, начал набивать спермой его задницу. Больной ублюдок, который возбуждается, когда люди мучаются и сопротивляются.              Он попытался вырваться из захвата Дазая, но руки Дазая будто приварились к его талии намертво. Акутагава ощущал, как внутри него пульсирует член Дазая, и ему казалось, что Дазай специально удерживал его для того, чтобы сперма получше в стенки впиталась.              На форумах не врали. Таких извращённых тварей, как Дазай, нужно ещё поискать. Но что самое ужасное, Акутагаве такое грубое обращение нравилось. Ещё было бы не так больно — и Акутагава бы только кайфовал, он кричал бы не от страха, а от экстаза.              Вскоре Дазай полностью кончил, — Акутагава чувствовал, как внутри него разлилось горячее и мокрое. Дазай потянулся к держателю туалетной бумаги, оторвал моток и всучил в руки Акутагаве.              — Всё. Вытирайся и можешь быть свободен, — бросил Дазай.              Акутагава с непониманием взглянул на Дазая, но бумагу взял, медленно привстал с члена Дазая и подставил бумагу под свою задницу. На неё тут же вытекла кровь вперемешку с густой спермой. Акутагаву замутило от запаха железа, ударившего в нос, — неплохо его Дазай порвал, однако.              Вроде бы хорошо, что этот эротический кошмар закончился, но у Акутагавы не давал покоя один вопрос…              — Дазай-сан, а как же я?.. — робко спросил он, и красноречиво посмотрел на свой, отчаянно требующий внимания член.              — А что ты? — поднял брови Дазай. Он непритворно удивился, что Акутагава, обычный человек из толпы, имел наглость его ещё о чём-то таком просить. — Сам себе подрочи. Я тебе помогать не буду, меня уже снаружи автобус и парни из группы ждут. Ты не забывай, у меня тур.              Ах да. Дазай же занятой человек, всё такое. Не будет и лишних пары минут, чтобы заставить Акутагаву кончить.              Акутагава подавил тяжёлый вздох. Что ж, Дазай максимально ясно показал, что воспринимает его ничтожным насекомым, так что о взаимных услугах и речи быть не может.              Жалко очень.              — А что делать с кровью? — растерянно спросил Акутагава, гипнотизируя бумагу, на которой расплывалось огромное алое пятно.              — А это должно быть моей проблемой? — криво улыбнулся Дазай. — Ты соврал, ты и разбирайся теперь со всем этим.              Он всем своим поведением показывал, что считает Акутагаву развлечением лишь на одну ночь, и на большее ему рассчитывать не стоит, — Дазай ничего не даст ему сверх меры. Но Акутагава был слеп ко всем сигналам и очевидным предостережениям.              Даже если бы у него перед лицом помахали красным флагом, он бы показался Акутагаве зелёным, он бы показался ему знаком приступать к действиям.              Дазай устал от бесконечных вопросов Акутагавы, так что махом натянул джинсы и застегнул ширинку. Он без всяких расхолаживаний встал с унитаза, отодвинул стоящего враскорячку Акутагаву в сторону, и с гордым видом пошёл на выход из кабинки.              Он по-быстрому сполоснул руки, поправил на плечах косуху, и без единого слова покинул туалет клуба.              Сначала жалко скрипнула, а затем громко хлопнула дверь. Акутагава растерянно взглянул на свой торчащий член. Ну и что теперь ему делать?..              Выходить со стояком на люди не дело, как и ждать сто лет, пока он упадёт. Так что он принял единственно верное решение — взял свой член в ладонь и, прикрыв глаза, начал двигать рукой. Он вспоминал, какой твёрдый был Дазай, как его руки уверенно оглаживали тело, как его губы кружили у сонной артерии, и ускорял темп.              В горле горчило послевкусие скомканной встречи, зато сердце билось чаще от понимания, что Дазай трахнул его своим членом. Он ни о чём не жалел, он получил то, что хотел.              Несмотря ни на что, он считал этот секс лучшим на свете. Да, другого у него и не было, но это Дазай, его любимый кумир, его отымел. А значит, не существовало большей неги.              Ну а насчёт того, что Дазаю плюнул на его удовлетворение… Нужно просто с ним повидаться ещё раз, и на следующем рандеву Дазай точно доведёт его до предела. Нужно просто продолжать ездить за ним на концерты, и тогда ему перепадёт своя доля наслаждения.              Акутагаву штырило от восторга и возбуждения, он всё видел в радужном цвете. Его отодрали, как сельскую шлюху, в замызганном туалете, а ему казалось, что он в шаге от того, чтобы быть с Дазаем вместе.              Он не думал головой, всю власть над собой он отдал чувствам.              Ему это аукнется.              Он кончил от мысли, что всё у них ещё будет. Дазай трахнет его в своей спальне, а не в туалете клуба, уделит внимание прелюдиям, и будет относиться к нему не так грубо.              Акутагава всё разрулит.       

***

She waits at backstage doors

For those who have prestige.

Who promise fortune and fame,

A life that's so carefree.

© Michael Jackson — Dirty Diana

             Увлечение Дазаем зашло настолько далеко, что Акутагава мог бы ночевать у его дома в надежде на случайную встречу, и мог бы продать свою квартиру, лишь бы иметь возможность за Дазаем вновь и вновь ездить.              Его сталкерские замашки достигли неадекватных размеров. Он даже сумел выведать у старых фанатов адрес его дома, но он не совался туда, хотя дико хотел. Так, всего лишь иногда прогуливался в окрестностях в надежде на случайную встречу.              Это ведь не считается за преследование, верно?..              Пока что Акутагава просто решил сопровождать его на концертах, паломничество же к его жилищу — крайняя мера. Акутагава слышал, что тех фанаток и папарацци, которые караулили Дазая у дома, тот почти всегда сдавал в отделение. Ненавидел, когда незнакомцы вторгались в его владения, и в целом, ненавидел людей, которые полагали, что он хочет с ними иметь что-то большее, чем одноразовый секс.              Что ж, Акутагава постарается быть поумней. По крайней мере, он не собирался открыто говорить Дазаю, что рассчитывает не только на секс.              Он верил в то, что нет закрытых дверей и нет не растапливаемых сердец. Даже самого замкнутого в мире человека можно подвести под венец, если знать, чем его привлечь. Акутагава пока что пробовал через секс.              Следующий концерт «принца тьмы» в составе музыкальной группы «Искатели Смерти» будет в Осаке. Акутагава без труда раздобыл билет на концерт, выкупил самое козырное место у сцены, а в сам город полетел на самолёте.              В день X он пришёл в клуб пораньше, потому что не хотелось, чтобы какой-нибудь халявщик втихаря занял его место, на покупку которого он потратил свои кровные.              В очереди на концерт уже собралась большая толпа поклонников, она щебетала о чём-то своём, и он исподлобья смотрел на неё злым волчонком. Он терпеть не мог других фанатов несмотря на то, что их объединяла одна страсть.              Он ревновал до боли в зубах, до жажды демонстрировать всем кулак, до желания на виду у всех украсть Дазая и укатить вместе с ним в закат. Всё внимание Дазая, все его ласковые взгляды должны доставаться только ему, самому преданному из всех фанатов, а все остальные могут торжественно пойти на…              В отличие от него, они не заслужили ни черта. Списком своих заслуг они могли подтереться, потому что Дазай о них ничего не знал. Они для Дазая — всего лишь безликая цифра в статистике, неизвестные люди в толпе, безымянные потребляди, не сумевшие о себе заявить и себя перед Дазаем показать.              Бесполезный хлам.              Зато Акутагава куда полезнее, и он надеялся, что Дазай это оценит, ведь он и самые дорогие билеты покупал, и под его клипами всегда хорошие комментарии оставлял, и вообще, мог взять у него в рот, и уже давал в анал…              Он с подозрением покосился на внезапно заржавшую толпу подростков, стоящую поодаль. Он не выносил скопища подростков, хотя сам лишь недавно стал взрослым. Каждый раз, когда он проходил мимо них, ему казалось, что это смеялись над ним.              От стада подростков всегда веяло агрессией и дикостью, их гормоны бушевали как бешеные, и поэтому им хотелось на ком-то свою злобу выпустить. Поэтому Акутагава старался не ходить мимо них, потому что он был слаб физически и не мог противостоять им.              Вот была бы у него сверхспособность, он бы сумел в случае чего себя защитить… А так ему нередко приходилось переходить на другую сторону улицы, лишь завидев их.              Но сейчас деваться было некуда, поэтому он на эту мысль забил.              Акутагава уже хотел забыть об этих малолетках, но он услышал краем уха ужасные слова, срывающиеся у одного из них изо рта:              — Последний альбом меня не зацепил. Тягомотная туфта, — строя из себя великого музыкального критика, выплюнул какой-то быдловатый на вид пацан.              Акутагава начал закипать: у него забегали желваки, полумесяцы ногтей до боли впились в ладони, а сами ладони сжались в кулак.              — Реально говнище. Меня хватило только на пару песен, у меня кровь из ушей течь начала, — поддакнул другой чувак.              Какого чёрта эти ноунеймы трогали святое? Сами бы хоть что-нибудь попробовали написать, прежде чем обсуждать Дазая и поливать его творчество помоями. По мнению Акутагавы, всё с ним было хорошо.              Это просто вкуса нет у этих дураков. Или мозгов. Или и того, и того.              И он ощутил себя так, как будто оскорбляют не Дазая, а его самого. Слишком он сросся душой с его песнями, и теперь каждое кривое слово в их сторону воспринималось им очень болезненно.              — Согласна, не альбом, а откровенная херня, — кивнула девушка того самого пацана. — Вот раньше было лучше, он делал мясо. А сейчас как будто просто ради бабок выпускает попсовый шлак, — подпевала она. — Скатился. Отписка, дизлайк, — наигранно показала палец вниз и мерзко гоготнула она.              Куски дерьма. Дал бы кто Акутагаве в руки автомат, он бы всех перестрелял. Никто не имел права так высказываться о Дазай-сане. Кучка Иуд, косящих под фанатов.              Ему так хотелось сказать им либо пару ласковых, либо прописать по харям, либо сдать их Дазаю. Но он сдержался. Неразумно сейчас вот так вот подставляться. Охрана бдительно за всеми наблюдала, и Акутагава не хотел с ней связываться. Мало ли ещё вышвырнут из клуба за драку, и куда он будет деваться тогда?..              Ну ничего, жизнь расставит всё по местам. Эти недалёкие гниды так и останутся ошиваться в дальних рядах, а он будет с Дазаем кувыркаться в кровати. Пускай потом облизываются, захлёбываются своей гнилью и смотрят с завистью.              И вообще, что они забыли на концерте, если им так не нравятся песни Дазая?.. Ответ на свой вопрос Акутагавы получил почти сразу:              — Заебись, что в сет-листе концерта есть старые треки, иначе ноги бы моей здесь не было, — зевнул пацан. Акутагава, чуть получше разглядев его лук, заметил, что на нём надета футболка с логотипом другой музыкальной группы. Что ж, теперь понятно, что к чему.              Акутагава был готов зуб дать, что этот паренёк — ёбаный глорихантер, который зафанател по другой группе, как только песни Дазая немного опустились в чартах.              Акутагава не пожал бы ему руку, и на одном поле не сел бы срать рядом. Ничего личного, просто не хотел иметь дела с продажными тварями.              — Моей тоже, — поддакнула девушка. — Лучше бы я с подружками погуляла, чем слушала этот второсортно переваренный кал.              Паршивка, блять. Если они будут оба продолжать в том же духе, Акутагава точно укатает их в асфальт. Он боялся и не любил драться, но за Дазая он загрыз бы каждого.              Но тут подошла очередь Акутагавы проверять билеты, и те придурки должны благодарить небеса, что их смазливые рыла остались целыми. Контролёр проверил его билет, и Акутагава сразу двинул к своему месту.              Одному стоять было как-то неловко среди воркующих парочек, но что поделать, если он так и не обзавёлся друзьями. Он жил только надеждой о том, что однажды сможет приезжать на концерты вместе с Дазаем.              Не так одиноко будет хотя бы.              Одиночество было именно тем, что привело его сюда, было именно тем, что заставляло его быть одержимым Дазаем. Связь, пускай и односторонняя, с Дазаем, давала ему то, чего ему не хватало.              Ощущение принадлежности к какой-то стае.              Никакой другой человек не мог ему его дать. Либо другие люди его отвергали, либо он сам их отвергал. Он попал в замкнутый круг: он жаждал любви, признания и тепла, но не хотел ни с кем знакомиться, потому что никто до уровня Дазая не дотягивал. Потому что из восьми миллиардов только Дазай ему нравился.              А Дазаю он, судя по всему, не усрался. Вот же блядство.              Акутагава — мастер попадать в ситуации, из которых хуй поймёшь, как выбираться.              Ждать Дазая пришлось так долго, что у Акутагавы затекли ноги. Концерт должен был уже полчаса как начаться, но Дазай будто потерялся. Или вообще решил, что концерт ему не сдался, так что не стал напрягаться. Деньги за концерт уже были в кармане, так что какая разница, сколько там будут на улице мёрзнуть фанаты?..              Но Акутагава напрасно волновался — спустя ещё десять минут Дазай всё-таки снизошёл до поклонников и вышел на сцену, пускай и с огромным опозданием. На вид он был откровенно поддатым, будто он до этого момента ещё и бухал неделю, не просыхая.              Суперзвезде позволено всё, и за талант прощается всё, и тебя будут продолжать любить, даже если ты окажешься отбитым мудаком. Как удобно быть творцом.              Фанаты встретили Дазая оглушительными воплями, стали во всю глотку скандировать его имя. Дазай лучезарно улыбнулся, поправил помятую причёску рукой и с придыханием шепнул в микрофон:              — Привет, Осака.              И по-блядски подмигнул глазом, накрашенным чёрной подводкой.              Вся толпа чуть ли не кончила. Девчонки заорали так громко, как будто их прямо сейчас всей охапкой долбили.              Акутагава заорал тоже.              Заиграла тяжёлая мелодия, Дазай агрессивно запел о том, как презирает всех и всё, как ненавидит жизнь, в которой он не нашёл для себя ничего. Акутагава тряс головой в такт, прыгал вместе с толпой, интенсивно качал «козой».              Он дрыгался на танцполе так, как будто если на секунду остановится, — умрёт.              Чистая, голая радость струилась по его венам, он выглядел таким счастливым, будто напичкался эйфоретиками. Ничего ему так не доставляло, ни от чего его так не пёрло, ни от чего он не ловил такой кайф, как от зажигания на концерте.              Никто не приносил ему такой экстаз, как Дазай. Не хватит слов, чтобы описать, как безумно он его обожал. Не хватит жизни, чтобы ему это в полной мере показать.              Несмотря на своё состояние нестояния, Дазай отыгрывал концерт максимально пиздато. Чёрная электрогитара, украшенная черепами, в его руках рычала, его низкий голос звучал отпадно, и по сцене он двигался пиздец как сексуально.              У Акутагавы даже на секунду промелькнула мысль — вот бы он его прям там… Под ослепительными прожекторами, под взрыв пиротехники, не снимая одежды, на самом видном месте сцены, чтобы каждый фанат мог всё-всё разглядеть.              Но мечтать не вредно. Всё, на что он мог рассчитывать — на тайный перепихон в гримёрке. Вот и сегодня он планировал туда пробраться и попросить Дазая трахнуть его так, чтобы он захлёбывался стонами.              А Дазай тем временем словил сумасшедший вайб, иначе не объяснить то, что на припеве одной из песен он взял и свою дорогущую гитару о сцену разъебал. Что ж, Акутагаву порадовало, что не у одного его подтекал колпак.              Но гитару было жаль. Лучше бы Дазай выставил её на аукцион и за баснословные бабки продал. Акутагава бы хотел иметь её в своей коллекции, ведь её трогал Дазай…              Он с щемящей печалью смотрел на обломки гитары, которая пару минут назад была целой. Если Дазай не дорожил вещами, разве он сможет дорожить людьми, разве он будет бояться их ранить или потерять?..              Наверное, с таким же успехом и беззаботностью этот принц разрушения разрушал и чужие сердца. Ему ничего не стоило купить новую гитару, как и найти другого человека, который станет его любить и ублажать.              Поэтому он ничего и никого не ценил, поэтому без всякой задней мысли всё топтал. Потому что он знал, что всегда может купить или найти себе другой вариант.              С приходом славы Дазай заимел деньги, возможности и связи, но вот душу он проебал.              Толпа охотно подхватила безумие Дазая, ушла в полный отрыв и начала слэмиться. Акутагава едва стоял на ногах, потому что его изо всех сил толкали в спину и бока. Ему приходилось в ответ всем плечами костылять, чтобы его не постигла та же печальная участь, что и у затоптанных насмерть толпой бедолаг.              На рок-концертах такое случилось часто, так что важно было не зевать. Акутагава знал главное правило: если ты упал, то ты можешь не подняться, поэтому нужно во что бы ни стало не падать. Он держался за железное ограждение так крепко, что у него от напряжения ныли пальцы.              Он только и успевал отбиваться и отмахиваться от засранцев, которые под видом слэма пытались явно нарочно заехать ему в глаз. Хуй им там, пускай поищут другого лоха. Подобных чертей Акутагава на раз-два выкупал.              При виде беснующихся фанатов у Дазая окончательно сорвало крышу: он удумал прыгнуть в разгорячённую толпу и погулять по чужим рукам. Он встал спиной к зрителям, как при попытке самоубийства с помощью падения с крыши, и, закрыв глаза и раскинув руки в стороны как Христос при распятии, приготовился бросать своё тело со сцены.              И у Акутагавы на миг от страха заколотилось сердце. А вдруг не поймают?..              Но не стоило волноваться.              Поймают. Обязательно поймают.              Всё с ним будет в порядке. Не может быть такого, чтобы падающего человека, который сам себя в пропасть толкал, никто не поймал. Тем более, такого, как Дазай, у которого уйма фанатов, которые жизнь свою готовы за него отдать.              Главное только, чтобы сам Дазай позволил себя спасти и поймать. Иначе всё обречено на провал.              Акутагаву же, если бы он прыгнул, ловить бы никто не стал. Потому что никто его не знал. Потому что сам Акутагава попросил бы руки убрать. Потому что, единожды решив что-то, он бы не сдал назад. Вот и вся разница между ними двумя.              Дазай не стал говорить ничего вроде: «Прыгаю!», «Ловите, я падаю!», он просто молча оступился со сцены и выкинул своё тело на растерзание. Было в этом что-то очень пугающее. Как в гибельной хладнокровности человека, решившего нанизаться на скалы.              Акутагава с готовностью вытянул руки, чтобы словить Дазая. Дазай приземлился прямо на них своей пятой точкой, и Акутагава так сильно прогнулся под его весом, что едва сам не упал.              Дазай был худощавым до боли и совсем не тяжёлым, это просто Акутагава — слабак, не способный даже соринку в руках удержать.              Что уж тут говорить про людей?.. Их он тоже не мог рядом с собой удержать.              Дазай плыл по чужим рукам, и люди относились к нему как к мясу — лапали во всех местах, но, Дазаю, судя по всему, было откровенно насрать. Напротив, он наслаждался тем, что он был нарасхват, и каждый желал от него кусочек оторвать.              Акутагава тоже жаждал потрогать Дазая, и он не собирался себе в этом отказывать. Нормальностью он никогда не славился. К чему строить из себя святошу, если ты на самом деле был грешной блядью?..              Да и к тому же, как он мог уважать Дазая, после того, как тот назвал его уродом?..              Да, он проглотил это, потому что любил его безбожно и, как и любой фанат, готов был схавать от него всё, что угодно. Но это не значит, что он этой грубостью остался доволен. Он должен получить компенсацию за то, что Дазай к нему так отнёсся.              Поэтому он без задней мысли сначала сжал ягодицу Дазая, а затем другой рукой размашисто огладил выступающий из-под его узких кожаных штанов бугор. У Акутагавы закололо в паху от удовольствия, а глаза расширились, как только он увидел, что Дазай с каждой секундой становился всё твёрже.              Акутагава вспомнил, что Дазай на одном из интервью говорил, что решил стать знаменитостью для того, чтобы почувствовать давно потерянный вкус жизни. Чтобы почувствовать, что его существование значимо в размахе мира.              И чтобы трахнуть как можно больше людей, чтобы оставить в них и свой душевный, и физический след.              Что ж, он точно исполнил свою цель.              Толпа несла Дазая всё дальше, к концу зала, люди трогали его и хватались за всё, до чего их руки только дотянутся. Акутагава смотрел на этот движ с недовольством, потому что только он считал себя вправе касаться Дазая.              Остальные пускай локти кусают.              Наконец, Дазая вернули обратно на ноги. Изрядно потрёпанный и измазанный помадой, он вскарабкался на сцену с танцпола и, как ни в чём не бывало, дальше продолжил рвать связки.              На припеве одной из песен Дазай ради фансервиса решил пообжиматься с другим участником, — Накахарой Чуей, — и Акутагаве было охота задушить этого мелкого гитараста. Он пожелал ему мучительной смерти в тысяче вариаций, и успокоился только тогда, когда Чуя сам отбежал от Дазая на приличное расстояние. Вот так бы сразу.              В перерыве Дазай облил толпу из бутылки с водой, но Акутагава подумал, что это лишнее, ведь у всех в трусах и так был потоп. Тому подтверждением был прилетевший прямо в Дазая алый лифон.              Как только концерт закончился, Акутагава сразу тайно прошмыгнул к сцене, ждать особого приглашения. В гримёрку, конечно.              Рядом с дверью, ведущей туда, уже стояла какая-то намарафеченная девка и волнительно оглядывалась по сторонам. Походу, тоже ждала Дазая, и это Акутагаву ебать как напрягало. Он про себя пожелал, чтобы её шандарахнула молния и её не стало.              Как только из гримёрки показался Дазай, она тут же очухалась ото сна, судорожно поправила волосы и поскакала к нему на каблуках.              — Я вас люблю, Дазай-са-а-ан! — с визгливым криком бросилась она ему на шею и крепко обняла.              Вот сучка. Акутагава сжал зубы до хруста, так, что едва их не сломал, его злые глаза вспыхнули зелёным от кипучей зависти. Хотел бы он иметь такую же смелость и наглость, чтобы так же бесцеремонно вешаться на Дазая.              Он взмолился про себя, чтобы Дазай оттолкнул её, послал нахуй, рявкнул, чтобы убрала свои грязные лапы…              — Я тебя тоже, милая, — подыграл ей Дазай. Блять. Настроение Акутагавы вмиг упало до нуля.              Невыносимо слушать, как Дазай говорил какому-то левому человеку те слова, за которые Акутагава был готов расшибиться в лепёшку, словить своим телом пулю и отдаться на растерзание волкам.              Акутагава молился о том, чтобы выяснилось, что Дазай видел её в первый раз и не испытывал к ней никаких чувств. Акутагаве не усралась в конкуренты ещё одна группиз. У него чесались руки оттащить её за волосы от Дазая и прописать ей по довольному лицу.              А Дазай так сладко её приобнял за талию, что у Акутагавы нервно задергался глаз и зачесались уши. Ну вот какого хуя всяким потаскухам достаётся самое лучшее?.. Надо будет тоже подмазаться к Дазаю и затискать его так сильно, чтобы на одежде отпечатался запах его парфюма.              Фанатка ещё с минуту покрутилась-повертелась около Дазая, развела его на совместную фотку и ускакала домой со счастливой лыбой. Всё-таки она оказалась не группиз. Пронесло, слава Иисусу.              Дазай перевёл взгляд на Акутагаву, который всё это время стоял, прижавшись к углу.              — О, снова ты. Всё время трёшься около меня. Видать, ты всерьёз на меня запал, — усмехнулся он. — Ладно, иди за мной. Я ведь знаю, зачем ты пришёл, — схватил он его за руку и утащил его в гримёрку.              Акутагава пошёл за ним без всяких вопросов. Ведом настолько, что Дазай мог бы без проблем увести его хоть на Северный Полюс. Все фанатики такие, потому что живут не своим мозгом.              Он пялился на тёплые пальцы Дазая в своей холодной ладони, и лыбился, как ненормальный. На руках Дазая красовались панкушные скелетные полуперчатки, и Акутагава заценил их моментально. Не зря люди называли Дазая иконой стиля и подбирали за ним шмотки, как стервятники.              Акутагава поставил пунктик в голове, — попозже купить такие же перчатки обязательно. Даже не в целях подражания, а чтобы вспоминать горячие касания Дазая. Ну и так далее.              Он прочистил горло и решил последовать примеру той девчули, и завести разговор с Дазаем не о сексе, а о чём-то другом:              — Я ваш давний поклонник, кстати. Я слушал вас ещё тогда, когда у вас было всего триста слушателей на bandcamp’е. Я очень усердно стараюсь вас поддерживать, — вдохновенно сказал он, и перешагнул порог любезно открытой Дазаем двери.              — Вот как? — ухмыльнулся Дазай. — Надеюсь, сосать ты будешь так же усердно.              — Конечно, — с самой серьёзной миной на свете подтвердил Акутагава. Он поджал губы, потому что, чёрт возьми, всё-таки обидно, что разговор на обычную тему Дазай сразу перевёл в горизонтальную сферу.              Видимо, Акутагава нужен ему только для этого, и вряд ли он как-то это изменит. Но ладно, у Акутагавы ещё было время убедить Дазая, что он годится не только для этого.              Он уже начал жалеть, что так хреново поставил себя перед Дазаем. Надо было сначала познакомиться с ним нормально, — хотя бы просто попросить фотку, как та девка, — а потом уже отдавать ему девственность. Может быть, тогда бы всё получилось не через жопу, и Дазай видел бы в нём человека, а не игрушку для секса.              Но что уже сделано, то сделано…              Он проклинал свою ебучую низкую самооценку, которая заставляла его искренне верить в то, что единственное, чего он может предложить людям — своё тело. Думал, что больше не годен ни на что, а тут нашёл себе хоть какое-то применение. Считал, что за остальное любить его невозможно, потому что больше у него ничего и не было.              Он всего лишь чужое отражение.              — У нас есть всего минут пять, — предупредил Дазай, и врубил в гримёрке приглушённый свет. — Так что постарайся, как надо, — он медленно приспустил чёрные кожаные штаны вместе с трусами и встал вот так вот, вцепившись рукой за угол высокого стола.              Акутагава с сомнением покосился на незапертую дверь.              — А если люди зайдут?.. — неуверенно спросил он. Не то, чтобы это особо его парило, — напротив, вероятность того, что их застукают, как подростков, добавляла огонька, — просто хотел немного приватности.              Да, прикольно фантазировать о том, как тебя отъебут прямо на сцене, но в реальности не очень хотелось бы, чтобы твоя фотка с хуем за щекой оказалось на обложке журнала.              — Да плевать, — едва ворочая языком, зевнул Дазай. — Таким здесь уже никого не удивишь.              Ах, вот как. Акутагава очень старался не думать о том, скольким фанатам Дазай давал в рот, скольких на колени ставил. Уёбская тошнота подступала к горлу каждый раз, когда он только представлял, как Дазаю сосёт какая-то левая баба. Или парень.              С его собственническими замашками становиться секс-куклой для кумира — было настоящим проявлением идиотизма. С каждой секундой, проведённой рядом с Дазаем, он всё больше ощущал себя кретином.              Акутагава усилием воли отогнал угрюмые мысли, грохнулся на колени и принялся языком ласкать головку Дазая. Тот был в стельку пьян, и его вялый член едва стоял, и Акутагава удивлялся, как тот вообще в таком состоянии отскакал концерт. Профессионал, не иначе. Талант не пропьёшь — поговорка не обманывала.              Любого другого человека скривило бы от омерзения, если бы он увидел своего кумира в таком состоянии, но Акутагава, напротив, им восхищался. Ведь Дазай сумел собраться, когда надо.              Акутагава тем же не мог похвастаться, — он был по жизни размазнёй, и ею и останется. Поэтому он так за Дазая цеплялся — он был воплощением того, чего самого Акутагаве в себе не хватало. Такой ценный актив так и манит прибрать к рукам, чтобы в своей жизни с присутствием такого человека тоже воцарилось подобие порядка.              Хотя Дазай больше смахивал на чистое воплощение хаоса… Акутагава до одури обожал это неподвластное создание, именно это в нём его и привлекало.              Но, — парадокс, — именно эту непокорность он и мечтал в нём сломать, он хотел посадить его на цепь и к другим фанаткам не пускать.              Акутагава почти целиком взял член Дазая в рот, со всех сторон обмазал его горячей слюной и начал сосать ему, помогая кулаком. Как правильно делать минет — он понятия не имел, но это его не остановит ни за что.              Он будет двигать челюстью до тех пор, пока её нахуй не сведёт.              Он втягивал щёки, прятал зубы, и старался сосать лучше всех тех сучек, которые ублажали Дазая раньше. Он желал, чтобы, когда кто-то в очередной раз будет делать Дазаю минет, тот видел перед собой его лицо, вспоминал его касания. Воскрешал в голове образ того, кто принёс ему самый крышесносный оргазм.              Он хотел стать для него фанатом номер один. Хотел стать для него самым лучшим. А если не получится — то хотя бы самым лучшим из худших. Просто сделать хоть что-нибудь, чтобы быть уверенным, что Дазай его не забудет.              Стать для него Геростратом. Стать для него Иисусом. Стать для него тем человеком, которого он запомнит и никогда из памяти не отпустит. Пускай и имени так и не узнает, и никогда не будет упоминать его вслух и всуе.              Резкий мускусный запах оседал на языке Акутагавы, кучерявые чёрные волосы на лобке Дазая щекотали его нос — в суматохе тура некогда помыться и побриться. Акутагава полностью на всё это забил и продолжал трудиться. Ну и что, что его горло скручивало от рвотных позывов? Он страдал ради великой цели, он терпел ради своего кумира.              В надежде, что его самоотверженность окупится. Что Дазай будет не только брать, но и отдавать тоже будет. Что Дазай что-то сделает с вконец отлетевшей из-за него кукухой. Что Дазай исцелит его недолюбленность…              — Соси лучше, — прервал его влажные фантазии Дазай, и решил подключить к делу свои руки. Схватился ими за его голову, в которой вертелись дурацкие мысли, и начал выбивать одну за другой, толкаясь своим членом в его порванный рот. Ах, если бы только это помогло. Но Акутагаву, похоже, уже ничего не спасёт, — его одержимые мечты были ему ценнее всего.              Акутагава послушно расслабил глотку, задышал через нос, позволил Дазаю врываться максимально глубоко. Дазай в ебануто быстром темпе трахал его горло, раздвигал стенки пищевода и крал воздух из лёгких, но как же Акутагаве было похуй на дискомфорт — пускай хоть душу его выебет, только даст надежду, что на этом всё не закончится. Что потом будет ещё что-то.              Замечание Дазая кольнуло его грудь, потому что он и так изо всех сил старался. И Дазай не мог не мог замечать, как Акутагава плотно сжимает губы вокруг ствола, как тонет в своих же слюнях, как рвёт во имя его удовольствия задницу.              Дазай просто специально придирался.              «Чтоб тебя черти драли», — громко подумал Акутагава, досадуя на Дазая. Но в его мыслях не было ярости, одно лишь бессильное сожаление, что опять у него с Дазаем всё как-то хуевасто получается. Акутагава уже в своих планах расписал как по нотам, как у них всё могло было быть классно, но Дазай отказывался играть свою партию.              Не хотел жить по чужим правилам.              Ёрзая на коленях перед Дазаем и стирая их в мясо, Акутагава в очередной раз убеждался, как же они не равны, и какая гигантская пропасть между ними пролегала. Всё попытки влиять на Дазая оборачивались полным крахом, потому что вся власть держалась в руках Дазая.              Делиться ею с Акутагавой он не собирался.              Но как же Акутагава мечтал, чтобы Дазай был помешан на нём так же… Тяжело тянуть безумие только на своих плечах, куда круче вдвоём сходить с ума.              Увы, но Акутагава — не тот, от кого Дазаю хотелось сходить с ума. Он — тот, кого хотелось сводить с ума. И самое ужасное, что это не составляло никакого труда.              Акутагава уже не то, что на первый его зов откликался, он даже без зова всегда ходил за ним, поворачивался хвостом и в зубах носил тапки.              Самостоятельно выдрессированная шавка.              Акутагава и так дышал по-собачьи, пока безотрывно сосал Дазаю, но решил ещё и начать постанывать по-блядски, — он слышал, что мужикам нравится, когда давалки делают вид, что от их хуя тащатся. Но Акутагава не делал вид, ему и правда нравилось.              Он выглядел так, будто ничего лучше в жизни в рот не брал.              Видимо, его хитровыебанный план сработал, — член Дазая и правда стал твёрже, а толчки — ещё жёстче. Акутагава только и слышал, что свой скулёж, и то, как яйца Дазая пошло хлопали по его подбородку.              Кинологи бы влепили Акутагаве пять баллов за желание угодить хозяину. Сам же хозяин такой щедростью не отличался:              — Неплохо стонешь. Мой больной пёс, когда умирал, такие же звуки издавал, — подколол его Дазай. Он жил по принципу: «Сделал гадость — сердцу радость», иначе как было объяснить то, что паршивенькая улыбка расцвела на его губах?              Акутагаву чуть не смыло волной стыда. Стоит ли говорить, что после этого ни один звук не сорвался с его рта?..              Унижение горчило на языке, от солоноватого привкуса кожи Дазая откровенно мутило, на глазах сохли слёзы, потому что член вбивался в горло слишком сильно. Дазай будто специально делал всё, чтобы Акутагава мучился, кашлял, давился.              Ебучий изверг.              Дазаю, видимо, окончательно настопиздило смотреть на унылые трепыхания Акутагавы: он стукнул Акутагаву по руке, вынул член из его рта и решил додрочить сам. Пара взмахов рукой — и содрогающаяся глотка Акутагавы оказалась сверху-донизу заправлена.              Акутагава проглотил всё до последней капли.              Дазай с хитрой рожей вытер сочащийся спермой член о его рот, нарочито медленно провел им по приоткрытым губам. Акутагава тоже послушно всё слизал. Ну вот как Дазаю отказать?..              — Ну, могло было быть и хуже, — вынес свой ублюдский вердикт Дазай и лениво спрятал член обратно в брюки. — Но знаешь, лучше бы я пригласил ту фанатку в гримёрку. Она поопытнее, и с ней бы я за пару минут кончил, — произнёс он с нескрываемым удовольствием.              Акутагаву открыл рот и тут же закрыл. Его будто схватили за шкирку и со всей дури прописали под дых.              Видимо, было пиздец как заметно, какими желчными и грозными взглядами Акутагава сверлил всех, кто ошивался вокруг Дазая. И поэтому тот понял, какой он ревнивый псих, и решил именно в это его ударить, чтобы Акутагава не забывал своё место и не зазнавался. Чтобы не считал своим то, что ему никогда не принадлежало.              Акутагава злобно скрипнул зубами. Рывком поднялся с колен, чтобы встать вровень с Дазаем.              — Но вы знали, что я неопытен, и всё равно взяли меня с собой, — впился он в Дазая испытующим взглядом. Нет, Акутагава не позволит ему тыкать в свою слабость, пускай сам Дазай теперь перед ним оправдывается.              Но не на того напал Акутагава. Дазай лишь одной фразой мог уложить его на лопатки.              — Да, — спокойно подтвердил Дазай. Загнать его в угол — задача непростая, зубы обломаешь. — В следующий раз не допущу такой промашки, — ядовито ухмыльнулся он, развернулся на пятках и смотался из гримёрки куда подальше.              Акутагава на минуту забыл, как дышать. Он ощутил себя полным чмом рядом с Дазаем, недостойным даже и пальцем его касаться.              И, похоже, ощущения не врали.              Им он и являлся.       

***

      

      You'll never make me stay,

      So take your weight off of me.

      I know your every move,

      So won't you just let me be.

      

      © Michael Jackson — Dirty Diana

             Обида — вот та самая отличительная черта всех фанатичных поклонников, двинутых на своём кумире.              Злая обида за то, что кумир проигнорировал. Дикая обида за то, что кумир как-то не так высказался. Горькая обида за то, что твоё существование для кумира так и осталось непризнанным и незначительным.              Всё крутилось и вертелось вокруг обиды, едкого чувства, что кумир не оправдал возложенных на него ожиданий.              Конечно, все адекватные поклонники понимали, что чужой человек ничего им не должен и ничем не обязан. Но их розовые сопливые мечты, что кумир окажется идеальным идолом без недостатков, который ещё и обязательно обратит на них внимание, при этом никуда не девались.              Вот и Акутагава тоже жаждал стать для Дазая важным, он не избежал попадания в эту наипротивнейшую ловушку разума, от которой, чёрт возьми, не так-то просто избавиться.              Он хотел, чтобы Дазай всегда выделял его из толпы, он хотел с ним подружиться, хотел, чтобы тот сам его звал за кулисы. Было бы охуенно, если бы тот ещё и ему первому скидывал демки песен, рассказывал о внутренней кухне, как и о ком писались тексты, и как десерт — давал слушать свежие альбомы за несколько дней до официального релиза.              Цель Акутагавы — стать для него номером один, на остальное соглашаться было попросту унизительно. Столько денег и времени он вбухал в Дазая, что по всем законам жизни, они, казалось бы, давно должны были закорешиться. А потом ещё и пожениться.              Но Дазаю было фиолетово на Акутагаву, тот был для него всего лишь «одним из» его полчищ фанатов, Дазаю он нахрен не сдался в его жизни. Таких Акутагав у него было тысячи, и между ними, честно говоря, почти не было отличий.              Ополоумевшее фанатьё, готовое отсосать за фотку и влезть в долги за автограф. Всё, что их различало между собой — только пол, внешность и возраст.              Душонка у них была одна на всех — прилипчивая, жалкая, слабая. Присосаться к более сильному человеку и ждать, когда он их погладит — вот основа их характера. Точнее, отсутствия характера.              Ну и чего тут интересного, чего тут заманчивого?.. Да, Дазай любил безумцев, потому что сам был чутка шандарахнутым, — взять хотя бы его выходку, когда он пытался вскрыться на своём же концерте, — но ему уже и так себя хватало. В качестве пары ему нужен был кто-то нормальный. А не Акутагава.              На таких безумцев лучше любоваться издалека, в отношениях с ними же успеешь изрядно заебаться. Им всегда будет мало внимания, им всегда будет казаться, что их обделяют.              Так что пускай идут нахуй. Так думал Дазай.              Акутагава же о думах Дазая не знал.              О, сколько открытий чудных ему сулит совершить, сколько всего интересного ему покажет жизнь…              Ему предстоит узнать, что он проиграл ещё тогда, когда начал стараться ради Дазая не для того, чтобы его обрадовать, а для того, чтобы купить таким способом его расположение. Он сам навесил на Дазая ценник, вот только он был не в магазине и любовь Дазая не покупалась ни за похвалу, ни за секс, ни за йены.              Любовь Дазая — это вообще какой-то мифический зверь, и не было ни одного человека на планете, который имел с ней дело. Вероятность того, что ты её получишь, примерно равна вероятности встретиться с йети.              Следующий концерт будет проводиться в Токио, на открытом воздухе, — open-air, вроде так это называлось по-модному, — и Акутагаве нравилось, что он попробует что-то новенькое. Он прилетел в город с чётким планом — он хотел получить для себя удовольствие.              Все прошлые разы он только обслуживал Дазая, и, да, клево быть полезным для Дазая, делать его счастливым и его удовлетворять. Но он тоже всё-таки хотел получить свой оргазм.              Да, Дазай ему сказал, что больше не будет его трахать, и Акутагава в моменте поверил в его слова. А потом, когда уже вернулся в отель, рассудил так — похуй, что там наплёл ему Дазай, он вполне мог соврать, судя по тому, как он обожал над людьми издеваться. А значит, можно ещё разочек попытаться к нему подмазаться.              Главное просто предложить себя тогда, когда надо, и всё пойдёт, как по маслу.              К тому же, в этот раз Акутагава решил быть поумнее — он тщательно растянул себя перед тем, как идти на концерт, посмотрел тысячу гайдов в интернете, как в идеале должен проходить анальный секс. В общем, выложился на все сто, чтобы Дазай оказался доволен его подготовкой и навыками.              А ещё он купил Дазаю бутылку полусладкого в подарок. Некрасиво же заявляться к кумиру с пустыми руками.              Помешательство на Дазае сожрало его мозг и превратило его в криповатого чувачка, готового липнуть к Дазаю даже тогда, когда тот его выгонял. Потому что поставил себе цель — не видел препятствий, потому что привык не мытьём, так катаньем заполучать всё, что он желал.              Потому что ни один сталкер не угомонится, пока не завладеет полностью своим объектом обожания.              Хоть ссаными тряпками его закидай, хоть в чёрный список везде побросай, хоть в тюрягу сдай — всё без толку, сталкер не остановится, пока не доведёт дело до конца.              На концерт Акутагава прибыл не в лучшем настроении, — всё-таки Дазай подговнил его своим пренебрежением. К тому же, в вечернем Токио вопреки прогнозу погоды стоял какой-то собачий холод. Промозглый ветер жёг бронхи, Акутагава кутал руки в карманы лёгкой чёрной толстовки и жалел, что не надел под штаны ещё что-то. Точняк сегодня замёрзнет.              Но всё раздражение Акутагавы испарилось без следа, как только Дазай появился на сцене. Он был ослепительно прекрасен в своих флексовых шмотках, всё готическое тряпье и ремень с пряжкой в виде черепа смотрелись на нём просто огненно.              Ну вот как на него можно долго злиться?.. Только окинешь взглядом его красивое лицо, восхитишься и разом забудешь обо всех обидах. Останется только желание встать на колени и начать на него молиться.              — Повеселимся, Токио! — с задором крикнул Дазай, прильнул к микрофону ртом и запел как Господь Бог. Какой же харизматичный гандон.              Дазай виртуозно играл один безумный рифф за другим, ни разу не теряя ритм, и на его ловкие пальцы Акутагава откровенно залип. Вот бы положить эти мозолистые подушечки себе на язык… Медиатор снова и снова резко проезжался вверх-вниз по никелевым струнам, и Акутагава балдел от жёсткого перегруженного звука.              Акутагава верил, что точно так же лабать однажды научится. Электрогитару он уже давно раздобыл, — как только начал Дазая слушать, — так что немного поднатореет в практике, и кавер на одну из песен Дазая замутит. Выложит на ютубе и скрестит пальцы в надежде, что Дазай заметит и оценит его скромные потуги.              Голос Дазая рокотом раздавался по округе, и Акутагава чувствовал себя так, будто находился на борту судна, — его уносило на волне качёвой музыки.              Всё-таки Дазай — удивительный феномен, и его творчество наверняка станет культовым через годы. Его будут называть настоящим королём рока, а Акутагава будет всем рассказывать, что всегда был его подданным…              Дазай, пока пел, вовсю посылал игривые взгляды и кокетливые улыбки первому ряду. Акутагава все глаза на нём оставил. Какой же он был дикий, свободный, безбашенный. Невероятный.              Акутагава преданно смотрел на него, блаженная улыбка вспарывала губы, а в груди разливалось мягкое тепло. Сердце щекотало странное понимание, что он бы всё ему простил. Абсолютно всё.              И грубые слова, и отсутствие слов, и отказ ставить автограф, и нежелание делать фотку, и присутствие в его постели какой-то другой тёлки.              Он бы закрыл глаза на всё плохое, потому что помнил о том, что Дазай сделал хорошего: его песни помогли ему тогда, когда в его жизни всё пошло наперекосяк. Его музыка попалась ему в нужный момент и его спасла, и за один этот факт он уже был готов всё ему оправдать.              Он бы всё ему простил просто за то, каким был он. А Дазай был человеком совершенно необыкновенным, неповторимым, уникальным.              Чертовски талантливым.              Акутагава никогда таких не встречал. Он даже не знал, что такие люди могут существовать. Ни один безголосый уебан и рядом с Дазаем не стоял, на фоне Дазая все остальные рокеры — полный тухляк. Один раз послушал их не блещущую оригинальностью рыгню и забыл навсегда. Беспонтовая и бездарная хуйня.              А вот Дазай цеплял. Он уж точно не артист одного хита, у него громадный репертуар, и каждая песня — чистый алмаз. Поэтому Акутагава хотел держаться за него, как за кольцо всевластья, наслаждаться, пока тот позволял быть рядом, и всячески оберегать.              Ценнейший экспонат. Если такой потерять — всю жизнь будешь страдать, что проебал. Всем вокруг будешь талдычить, какой ты был еблан, что не сумел удержать, а потом в один день от горя сиганёшь в вулкан. Так что надо вцепиться зубами, взять в захват ногами и ни за что не отпускать.              И как раз в этот момент Дазай запульнул в толпу свой медиатор. У Акутагавы загорелись глаза: он подпрыгнул, чтобы его поймать, и просиял, когда понял, что поймал. Ебать, вот бы ему везло так всегда. Но удача обычно улыбалась Акутагаве лишь пару раз, дальше — покидала навсегда.              Он до последнего сжимал медиатор в руках, чтобы его не спиздил какой-нибудь наглый уебан.              Уже когда концерт закончился, Акутагава подловил Дазая на выходе из парка. Заприметил тёмный силуэт в тусклом свете фонарей, подбежал поближе, стуча подошвами высоких ботинок по асфальту, и громко позвал:              — Дазай-сан! — его хриплый крик потонул в шелесте листьев, и Акутагава взмолился о том, чтобы Дазай всё-таки его расслышал.              Дазай не торопился оборачиваться. Но через пару секунд всё-таки повернул недовольное лицо к Акутагаве, потому что некуда деваться, — пока не объяснишься и прямым текстом не пошлёшь нахуй, фанаты хрена с два отстанут.              Обратная сторона популярности. Никакой, блять, приватности.              — Ты меня начинаешь напрягать, — скривился Дазай, вынув дымящуюся сигарету изо рта. — Уж больно часто я тебя вижу. Ещё немного, и меня начнёт тошнить от твоего лица. Ты ведь знаешь, что я не люблю сталкеров, да? — взглянул он на Акутагаву так, как будто тот убил младенца на его глазах.              Акутагава проглотил обиду.              — Простите, — извинился Акутагава для виду, хотя чувства вины совсем не испытывал. Он чувствовал себя до ужаса пристыженным. Он просто хотел побыть с Дазаем подольше, — ничего криминального, в общем, — а тот вон как это воспринял… — Я просто хотел вам передать подарок.              Дальше продолжать навязываться было идеей откровенно хреноватой, но куда деваться?.. Раз уж он пришёл, нужно было позориться до конца. Да и подготовленный подарок нужно было отдать.              Но Дазай категорично отказался его принимать:              — Дружок, все подарки я принимаю через стафф, не надо мне их лично передавать. Перестань страдать хернёй и не преследуй меня, когда я иду домой, — раздражённо выговаривал он.              Акутагава ощутил себя феерическим долбоёбом. Надо было всё-таки попридержать коней, и не вешаться на Дазая без остановки. Стыд за самого себя обжигал его щёки.              — Я всё понял. Простите ещё раз, — разочарованно проговорил Акутагава и уже было развернулся, чтобы уйти от Дазая.              — Стой, — внезапно остановил его Дазай.              Акутагава встал, как вкопанный. А затем медленно повернул голову и через плечо взглянул на Дазая.              — Да? — в его тихом голосе проблеснула такая надежда, которая бывает только у камикадзе, которым командир приказал возвращаться на землю.              — Погнали всё-таки в отель. Мне лень искать другого человека, которого можно трахнуть, — непринуждённо сказал он, стряхивая пепел с сигареты. Его и правда не волновало, в кого он будет совать свой член.              Акутагава просиял и развернулся обратно к Дазаю.              — Пойдёмте, — с готовностью отозвался он. Последняя фраза Дазая царапнула уши, но он постарался закрыть на неё глаза. Ему вообще часто приходилось закрывать глаза на проявления Дазая, чтобы продолжать с ним трахаться и продолжать им восхищаться.              Понятное дело — в здравом разуме и с открытыми глазами он бы никогда на подобную авантюру не подписался.              Акутагава зашагал в ногу с Дазаем, вот только его мысли отставали от тела, идущего чисто на автомате. Он совершенно не понимал, как ему теперь вести себя с Дазаем.              Теперь ему нужно было притворяться, что он не так сильно в нем нуждается, чтобы тот его не послал куда подальше?.. Нужно делать вид, что ему не нравится, когда тот его касается?.. Нужно избегать проявлений бурной радости, чтобы тот его напора не испугался?..              Получается, да. Придётся снова играть роль «не особо заинтересованного» фаната, которая, честно говоря, Акутагаву уже достала. Но это была единственная роль, в которой Дазай был готов терпеть Акутагаву…              Так больно было то, что Дазай не давал ему быть самим собой. Вся его жизнь теперь — попытка подавить рвущийся наружу восторг.              Видимо, придётся теперь не проявлять свою любовь открыто, не делать широких жестов, не дарить дорогих подарков, не указывать его имя в посвящениях, общаться с ним слегка официально. Получается, он будет вынужден теперь вечно скрывать свои запасы любви, вести себя менее эмоционально, всё время ужимать свои чувства до молекулы, чтобы его не сочли сумасшедшим, навязчивым фанатом.              Ну, по факту, Акутагава таким и являлся, но ему не хотелось, чтобы Дазай его таким считал... Он боялся набить Дазаю оскомину на зубах, боялся его своим присутствием настолько задушить и заебать, чтобы тот начал его сторониться и прогонять.              Но вроде Дазай сам пока что был не против присутствия Акутагавы и сам звал его к себе, чтобы трахнуть, так что вроде всё было нормально?..              Правда ведь?              Правда?..              Акутагаве хотелось бы верить, что это так, хотя надежды было мало. Так печально было ощущать себя тем, кто нуждается в исправлении, это его почти что ломало. Тяжело признать, что твоя любовь — больная, и ещё тяжелее от неё отказаться.              Почти нереально.              Они шли по ночному Токио в полной тишине, и она ощущалась очень давящей. Вот, значит, как чувствуется отказ от себя. Он пахнет молчанием. Ролью бесплотного наблюдателя. Отречением от активного существования.              Панически страшно.              Уж лучше продолжать нести чушь, доёбываться до Дазая и наваливать кринжа, чем не чувствовать себя частью этого мира, вот как сейчас.              Не было смысла корчить из себя того, кем он не является, по отношению к себе это горчило предательством. Да и к тому же одержимая натура однажды всё равно вскроется, как бы он ни пытался её спрятать.              Так что Акутагава глубоко вздохнул и угробил тишину, от которой его сердце наливалось тяжестью:              — В какой отель мы идём, Дазай-сан?..              Дазай неодобрительно поднял брови: отвечать на пустую болтовню Акутагавы у него было ноль желания. Будь у него при себе кляп, Акутагава бы уже сжимал его в зубах.              — В отель под названием: «Заткнись и не задавай глупых вопросов, сам увидишь по дороге». У меня нет настроения вести тупые разговоры, — процедил он, а потом выдохнул сигаретный дым прямо Акутагаве в лицо. Бледная кожа Акутагавы покрылась мелкой дрожью, он закрыл глаза и вдохнул так глубоко, как только мог.              И сразу закашлялся: запах на редкость отвратный, его больные лёгкие не были готовы к такой встряске. Лучше бы Дазай курил электронки с черничным ароматизатором, но нет, он предпочитал губить себя крепким Parliament’ом. Чтобы убило поскорее, — вот и весь его замысел.              Дазай снисходительно усмехнулся, увидев то, что Акутагава пал жертвой табака. А сам Акутагава загляделся на кривую улыбку на его губах. Улыбался он потрясно, и плевать, что его улыбка была усмешкой над Акутагавой. Даже от такого Акутагава таял, даже от такого у него ноги подкашивались. Так сладко быть причиной улыбки Дазая.              Акутагава понял, что Дазай хочет лишь покоя и слияния с вечным, и покорно замолчал. Всю дорогу до гостиницы он в поте лица давил в себе порывы заговорить с Дазаем, потому что не хотел услышать грубое: «Не надо мне мозги ебать». За то, что он сумел себя удержать, ему была положена медаль.              Уже в отеле «Космос» Дазай снял люксовый номер с одной кроватью, — ему было тотально до фонаря, что там подумает персонал. Он своих предпочтений никогда не скрывал, и за эту смелость и верность себе Акутагава его уважал.              Неебически прекрасно быть тем, кого не прячут стыдливо в шкаф. Акутагава вымаливал это у других людей с чернозёмом на зубах, а Дазай вот так просто ему это дал. Дазай его не стеснялся, и уже за это он был готов ему хоть всю жизнь сосать.              Потому что быть выбором, от которого человек не откажется при первых траблах, — вот то, в чём он нуждался. Вот весь его предел мечтаний. Звучит пиздец как жалко, но это правда.              Акутагава был рад, что узнал, каково это, даже если это всё — одноразовая акция.              Дазай не с первой попытки открыл ключом дверь номера, ввалился в него с ноги, как к себе домой. Вдруг пальцы Дазая коснулись рук Акутагавы, — сердце Акутагавы ёкнуло, подушечки пальцев намокли, в горле пересохло, — но Дазай всего лишь отобрал у него бутылку вина, не больше.              Откупорил её на раз-два, а затем на похуйничах хлебнул с горла. Не то, чтобы алкаш, просто под градусом легче ебать таких, как Акутагава. В трезвом состоянии попросту не встанет, поэтому все три раза, что они трахались, Дазай был пьяным.              — Раздевайся. У меня мало времени, — прокомандовал Дазай, и это «меня» вместо «нас» больно резануло по уху Акутагавы.              Он не удосужился даже спросить имя того, кого будет трахать. Акутагаву убивало то, что он знал о Дазае всё, а тот не знал о нём ничего, и узнавать не собирался.              Впрочем, чего Акутагава ожидал? У Дазая тысячи фанатов, и он не видел никакого смысла распыляться на каждого и всем уделять своё персональное внимание. Люди, живущие ради аплодисментов, любят толпу, а не одного хлопающего человека.              Так что как бы Акутагава ни хлопал усердно, его усилия гаснут перед овациями массы людей.              Акутагава суетливо разделся догола под колючим взглядом Дазая, небрежно повесил вещи на спинку стула и присел на краешек кровати. Он уже успел дважды потрахаться с Дазаем, но до сих пор смущался так же, как и в первый раз. Он закинул нога на ногу, чтобы спрятать пока что лёгкий стояк.              Наконец Дазай с грохотом поставил на стол бутылку с вином и принялся за свои шмотки.              Дазай стянул через плечи чёрную футболку, и Акутагава начал с интересом разглядывать его татуировки. Да, он тысячу раз успел рассмотреть их на гуляющих в интернете фотках, но некоторые из них казались ему новыми.              По всему его худощавому телу тянулась выпуклая вязь белёсых шрамов, перекрытая рисунками бинтов. Акутагава голодно сглотнул, — выглядело красиво, даже несмотря на то, какая стояла за этим боль.              Около резинки чёрных боксеров, от одной тазовой косточки до другой, красовалась длинная надпись «Dead Boy», написанная готическим шрифтом. Акутагава сощурил глаза, и на одной из ключиц увидел точку с запятой, а на впалой груди — Медузу Горгону. Ничего себе.              Акутагава чуть дара речи не лишился от шока. В его голове вспыхнула глупая идея деликатно расспросить Дазая о его прошлом, как-то поддержать его, может… Но Дазай не позволил ему ни завести разговор, ни глазеть на него долго.              Заметив, что Акутагава сканирует его взглядом, Дазай стянул бандану со лба и завязал Акутагаве глаза.              — Будем трахаться так, — прокомандовал он, и перед взором Акутагавы разлилась кромешная темнота.              Акутагава не возражал — впрочем, право голоса ему никто и не давал.              — Без проблем, — смиренно ответил он. Увиденное не давало ему покоя, и в голове теперь роилось слишком много вопросов. И ему тоже захотелось набить эту несчастную точку с запятой, может быть, даже партаком…              Всё-таки он знал о Дазае ничтожно мало, он знал лишь то, что тот сам решал показать перед толпой. Акутагава любил придуманный образ, но ему и так было норм. Он искренне верил в то, что даже если узнает больше о Дазае, он продолжит любить его так же сильно, как и раньше, потому что он обожал его всей душой.              Для него он прекрасен любой. Он не разочарует его, даже если выяснится, что тот на завтрак пьёт младенческую кровь.              — Ты подготовился заранее? — спросил Дазай, шурша пряжкой ремня и скрипя ширинкой за его спиной.              Акутагава напрягало, что теперь он не видел ни черта. Ведь теперь он не знал, чем там занимался Дазай, не мог предугадать его следующий шаг. Но пускай и неизвестность его пугала, он всё-таки ему доверял. А зря.              Дазай в уборной уже показал, что ничто не способно его удержать от причинения вреда. Но перед глазами Акутагавы расстилалась наивная пелена, что в этот раз всё будет нормально. Да, будет грубо, как он и любит, — но не больно до жути.              Но Дазай не только «искатель смерти», он и искатель боли. Ему только так и нужно. Он любит мучиться и мучить.              — Да, я подготовился, — признался Акутагава. В памяти сразу всплыл яркий образ, как он растягивал себя неприлично долго, лежа на кровати в похожем гостиничном номере. Он, раскинув в стороны ноги, трахал себя пальцами до тех пор, пока не кончил прямо на открытую на телефоне дазаевскую фотку.              Он благодарил господа, что сперма не затекла в разъёмы и ему не пришлось покупать новый телефон. Вот был бы попадос.              — Отлично, — одобрительно сказал Дазай, щелкая колпачком тюбика со смазкой. — У меня как раз ноль желания возиться с подготовкой. Хочу отъебать тебя прям сразу.              А Акутагава только и рад был. Он задышал чаще, лишь представив, как Дазай присунет ему, вдавит его голову в подушку, и будет пугать других постояльцев стуком изголовья кровати о стену и скрипами матраса.              Пускай терпят, сучары. Знали, куда заселялись.              — Ляг на живот, — распорядился Дазай, и Акутагава послушно перевернулся, лёг, как тот сказал, и отклячил задницу. Дазай сразу же сел между его ног и по-хозяйски пристроился сзади.              Дазай особо не заморачивался над разработкой: просто смазал пальцы, ввёл в Акутагаву сразу два, лениво поковырял ими туда-сюда, даже не утруждаясь пропихнуть их до конца. Потом вставил ещё один, и когда убедился, что все три спокойно пролезают, с громким хлюпом высунул их, вытер о простыню, взял член в руку и приставил блестящую головку ко входу.              А затем протолкнул весь член одним резким толчком. Излюбленный приём.              Акутагава выпучил глаза, изогнулся дугой и издал измученный стон. Ёбаный в рот. Он знал, что любой секс с Дазаем обещает унижения и боль, но к такому пиздецу он был не готов.              Он чисто инстинктивно схватился рукой за простыню, подтянулся на постели и на пару сантиметров наверх отполз. Дазай грубо схватил его за плечо.              — Куда пошёл? — сердито бросил он.              Ответом ему служило лишь жалкое мычание, что, конечно же, Дазаю не понравилось. Он взял Акутагаву за руки и заломил их у него за спиной, — пускай теперь попробует посопротивляться.              Но Акутагава больше и не пытался. Смирился, что силы неравны, и ему просто придётся терпеть все издевательства. Впрочем, с Дазаем по-другому и не бывало.              Дазай продолжил буравить его членом, только в этот раз он проскользнул в него под нужным углом, и Акутагаву прошила дрожь по телу. Охуенно. Если Дазай и дальше будет так вбиваться, он быстро доведёт его до предела.              Дазай скручивал его руки, пока вдавливал в постель, и Акутагава чувствовал себя его заложником, его жертвой, которая сама себя загнала в плен.              Но он и до этого ощущал себя поверженным животным. Потому что он влип по полной, подсел на Дазая, запал на него, как девчонка. Согласен на любые унизительные условия, лишь бы почувствовать его твёрдый член в своей жопе. Блять, кому не расскажешь, любой назовёт его чокнутым.              Причём обоснованно. Акутагава вёл себя как жалкое позорище.              Поэтому он и не пробалтывался никому, что был по уши влюблён. Сам как-нибудь разберётся и переживёт, а люди свои ахи-охи и причитания могут запихнуть себе в очко.              Повязка на глазах обострила все чувства до предела: каждое грубое касание Дазая к его телу распаляло жар наслаждения, каждый глубокий толчок ощущался предвестником смерти, — больно неимоверно. Тёмная эйфория плескалась по венам: бэд-трип и экстаз одновременно.              С Дазаем всегда так: он и кнут, и пряник в одном человеке. Любое его действие было и проклятием, и благословением.              Он вдалбливался в Акутагаву, не жалея энергии, он будто хотел пробурить его изнутри своим членом. Надо сказать, получалось у него охуенно — Акутагава только и мог, что захлёбываться слюнями и криками, и отчаянно умолять Дазая хоть немного сбавить обороты и двигаться помедленней.              А тот лишь усмехался мерзенько и назло ускорял темп. Любые просьбы остановиться — для него лишь повод невозмутимо продолжать ебать до хрипов и оров, продолжать доставлять максимум боли. Бандита и то проще уговорить освободить заложников, чем заставить Дазая подчиниться своей воле.              Он трахал его грязно, дико, жёстко — Акутагава ощущал себя наркоманом, который продаётся за дозу какому-то отморозку. Только он уже сейчас ловил приходы, — таращило и пёрло так, что он стремался не пережить потом ломку. Придётся ползти к Дазаю снова, чтобы догнаться хоть немножко.              Акутагава изнемогал от желания подрочить в такт толчкам Дазая, но руки были заняты, а сам Дазай помогать ему точно не станет. От безысходности он тёрся стояком о постель, но особо не расстраивался — и этого хватит для оргазма, потому что член Дазая всё время попадал по простате. Талантливый человек талантлив во всём, однозначно.              Ещё минута — и боль помахала ручкой, и Акутагаве стало совсем пиздато. То самое дазаевское «всё будет хорошо» оказалось правдой, и Акутагава был готов обоссаться от счастья. И ещё и кончить в придачу.       Картина маслом — фанат добился от своего кумира желаемого, и теперь как дебил пускает пузыри от радости. Он уже так обслюнявил подушку, что хоть выжимай влагу и запускай китов плескаться.              Он одержимо подавался назад в такт движениям Дазая, насаживался до самого конца, вжимался своей задницей в лобок Дазая. Голос — давно сорван, сердце — в полном беспорядке, всё его тело — дрожало от кайфа.              — Давненько я таких нуждающихся не трахал. Ты со всеми такой или только я на тебя так влияю? — протянул Дазай издевательски, не прекращая в него вколачиваться. Конечно же, ответ был известен ему заранее.              Все фанаты одинаковы — у них встаёт только на их объект обожания.              — Только с вами, — слетело с его губ чистосердечное признание, и каждый новый толчок Дазая выталкивал из него наружу ещё больше правды. — Потому что я только вас обожаю, — хлёсткий удар по заднице. — Потому что вы такой красивый… — удушающий, пульс под сжатыми пальцами зашкаливал. — Потому что вы очень талантливы, — руки опять вцепились в запястья, синяки точно останутся.              — Я знаю, — протянул Дазай скучающе. — Мне все так говорят. Можешь не сотрясать воздух зря.              Акутагава незаметно закатил глаза. Какой же Дазай самовлюблённый болван. Но это даже придавало ему шарм. Хотя нет ничего хуже звезды, которая понимает, что она — звезда. Ведь все остальные для неё — просто недостойная грязь.              С завязанными глазами Акутагава мог фантазировать, что его трахает кто угодно другой, но он представлял лишь дазаевское лицо. Кого же представлял Дазай на месте Акутагавы, пока оприходовал его сзади, в полумраке — чёрт его разберёт…              Акутагава тщательно следил за своими движениями и позой, чтобы выглядеть перед Дазаем достойно, он хотел, тот был им доволен. Он гнался за тем, чтобы доставить тому как можно больше удовольствия.              Не зря старался: Дазай ускорился, его член стал ещё твёрже, а стоны Акутагавы звучали ещё громче, и он понял, что они оба скоро кончат.              И тогда он начал распалять себя больше: горделиво подумал, что Дазай из всех фанатов выделил именно его, признал его особенным. Именно его он к себе повёл, даже если изначально был против, именно ему он показал свои татуировки. Доверял, выходит.              Мало кто такой чести удостаивался. Но Акутагава удостоился.              До чего же хорошо, господи.              Дазай ещё раз толкнулся головкой прямо в нужную точку, и Акутагава с громким стоном-полукриком кончил. Дазай почти сразу же — тоже. И пока Акутагава изливался, он был на седьмом небе от счастья, и, казалось бы, ему нечего желать больше.              Но, как оказалось, можно.              — Ну что, доволен? — спросил Дазай, резко вышел из Акутагавы и наконец отпустил его запястья. Тот тут же начал трясти ими в попытке стряхнуть пакостное онемение и боль. Безуспешно, впрочем.              — Очень, — выдохнул Акутагава. — Но хочу ещё, — честно ответил он. Ему палец протяни — он откусит руку по локоть. Ненасытный кровосос.              Будь его воля, он бы ебался с Дазаем каждую ночь, при включенном свете, чтобы видеть его красивое лицо и млеть от того, что оно тебя заметило. Запоминал бы каждую чёрточку и жест, и трахался бы с ним каждый раз, как в последний, потому что знал, что он реально может оказаться последним.              Он бы будил его каждое утро минетом, толкался бы языком в уретру, а потом пожирал бы взглядом сотрясающееся от оргазма тело. Таращился бы на него, как на Эйфелеву, и мог бы от счастья умереть, потому что Дазай — его Париж, и он заполучил всё, что хотел.              Он бы очень любил эту жизнь, если бы Дазай позволил ему её заиметь.              Акутагава поспешно стянул бандану с глаз. Яркий свет ударил по зрачкам, и он зажмурился с непривычки, но он успел заметить, что Дазай уже стоял наполовину одетым. Жаль.              — Наглёж, — почти беззлобно присвистнул Дазай. — А если серьёзно, то всё. Можешь собираться домой, — он метнул красноречивый взгляд на настенные часы. — Хочу отдохнуть в одиночку, мне ещё через пару дней тащиться в другой город.              Но Акутагава не спешил домой. Он же только пришёл…              — Дазай-сан… — начал он неуверенно. Он засомневался в правильности своих действий, но отступать уже было некуда. — Может, ещё потом встретимся? Я слышал, в Токио есть одно здоровское место, где можно поесть креветок…              Дазай хмыкнул, услышав это предложение. Неинтересно. Он уже взял всё, что хотел от Акутагавы, и теперь единственное, чего он желал — поскорее от него отделаться. Нахрена ему лишний раз с ним видеться, если он уже всё с него поимел? Пустая трата времени.              Он не стал кривить душой, и сказал всё, как есть:              — Ты не в моём вкусе, уж извини за откровенность. Это наша последняя встреча, — отрезал Дазай, и начал преувеличенно внимательно разглядывать ногти. Мол, разговор окончен.              Акутагаве будто влепили пощёчину. Причём такую мощную, от которой валишься на пол и с минуту не встаёшь. Потому что обида жжёт кожу, потому что сводит скулы от злости, потому что мозг не может осознать, как всё докатилось до жизни такой.              Он почувствовал себя той гитарой, которую разъебал Дазай в Осаке. И то, чем занимался Дазай сейчас — выкидывал обломки на помойку.              Но он не хотел, чтобы Дазай вышвыривал его, как котёнка. Разве этого он заслуживал после того, как исколесил ради него всю Японию?..              Акутагава не смог подавить горечь. Он впился в Дазая болезненным взглядом и зашептал так отчаянно, будто в агонии:              — Тогда зачем вы занимались со мной сексом?.. Зачем вы мне дали мне надежду?.. — голос против его воли надломился и дрогнул. Он так и не успел надеть обратно толстовку, и сейчас его съеживало одновременно от ужаса и холода.              — Какую надежду? — брови Дазая взмыли так высоко, что, казалось, способны были пробурить небо. — Ты вроде не глупый, тогда откуда в тебе такая детская наивность? — криво улыбнулся ему Дазай. — Хорошо, я объясню тебе подробно и доходчиво, раз ты не понимаешь с первого раза. Я тебе ничего не обещал. Я тебе ни одним словом и жестом не дал понять, что ты для меня что-то большее, чем одноразовое развлечение. Ты же сам ко мне приклеился, вот я тобой и попользовался как дыркой для слива спермы. Зачем мне было упускать добычу, которая сама шла в руки? Мы несколько раз сбросили напряжение, и вроде бы оба остались довольны этим. А теперь успокойся и перестань меня преследовать. Мне ровным счётом до тебя нет никакого дела. Я даже не знаю, как тебя зовут, и знать не хочу, — недобро усмехнулся он.              Алкоголь смахнул с него все маски и показал его настоящего: такого, какого он обычно не показывал перед обычными фанатами. Грубого, бесцеремонного, прямолинейного до бескрайности.              Абсолютно не заботящегося о чужих чувствах, и о том, как будет себя чувствовать другой человек после того, как обидные слова ему будут сказаны.              Акутагаву будто облили ледяной водой, его затрясло и бросило в нервный пот. Он уже было разлепил губы, чтобы промямлить что-то в ответ, но Дазай тут же заткнул ему рот:              — Не надо мне ничего говорить, просто забирай свои вещи и проваливай. И своё недовольство мне тут показывать не надо, — вышвыривал он его на улицу, как надоевшую собаку. — Я уже успел пожалеть, что проявил милость и ещё раз тебя трахнул.              И после того, как Дазай это произнёс, он с коварным наслаждением смотрел, как Акутагаву после его слов передернуло, и тот в мгновение ока собрал все свои раскиданные вещи и почти бегом смылся из номера.              Зря он надеялся на что-то большее. Зря он вообще полагал, что Дазай любить способен. Всё, что Дазай умел — только властвовать, манипулировать, пользоваться.              Свою душу он продал дьяволу за талант, а сердца у него никогда не существовало. Так на что Акутагава вообще уповал?..              Уже по текстам его песен было видно, какое он озлобленное на весь мир чудовище. Но Акутагава полагал, что это всё — не более, чем сценический образ. Что ж, сегодня он получил прививку от наивности и выяснил, что авторы бывают полным олицетворением своего лирического героя.              Напрасно он отделял музыканта от его творчества.              Да, он сам себя наебал, как только осмелился мечтать о чём-то большем. Но как же, господи, было больно. Надежды рухнули, и Акутагава ощутил себя безнадёжным. Дазай не пожелал видеть его в своей жизни, и Акутагава с радостью бы от своей отрёкся.              Нахуй она теперь нужна? Он не хотел жить в мире, где у него отняли веру, что у него в жизни будет что-то хорошее. Невыносимо жить в убогой реальности, где у него не будет никакой спасительной грёзы.              Дазай своей песней убедил его в том, что всё будет нормально, но ничего уже никогда не нормально. Потому что Дазая больше не будет с ним рядом. Как он будет без него справляться?..              Как он будет справляться без того, кто показал ему, что жизнь прекрасна, а затем надежду на то, что она такой и будет оставаться, отнял в одночасье?..              Он не знал. Он не имел ни малейшего понятия.              Как только Акутагава заскочил домой, он в бешеном порыве злости сорвал все плакаты со стены, дрожащими от ярости руками удалил все песни со своего плеера, а затем плюхнулся в постель, чтобы этот день поскорее кончился, и он его забыл, будто его никогда и не было.              Но уже на следующее утро Акутагава поднял все плакаты с пола и обратно повесил их на стену, заново скачал все удалённые песни и заказал новый билет на концерт.              Он всё сделает, чтобы доказать Дазаю, что заслуживает его любви и куда лучшего отношения.              Он привык добиваться своих целей.