ОНО. Начало

Яркая вспышка очертила темно-серое, налитое свинцом небо, а через несколько мгновений, сквозь шум дождя, послышался оглушающий громовой раскат. Некогда сухая трава, лежащая сейчас скользким ковром, замедляла бег, а пакет, ставший мокрым и неудобным за пару минут, лишь усугублял положение. Роберт, однако, лишь сильнее прижал его к своей груди, надеясь донести содержимое в целости и сохранности. Наивно, конечно, ведь драгоценный сверток еще минут пятнадцать назад потемнел от попавших на него капель, но парню было некогда думать об этом. Грей полагал, что дорога до нужного переулка займет меньше времени, да и затишье с лучом солнца дали ему ложную надежду, которую, правда, почти сразу же отобрали. Он думал, что в запасе есть больше времени, но стена воды, преградившая путь, думала иначе, если, конечно, она вообще могла думать. Зубы начали отстукивать бойкий ритм, чего Роберт не замечал, как и хлюпающих туфель, грозившихся развалиться. Его мысли унеслись в маленькую комнату, где, вероятнее всего, сейчас находилась его мать — старая, больная раком женщина, за последний год похудевшая на тридцать килограмм, мучилась от страшных болей в желудке. Она смотрела в окно весь день, отказывалась есть и пить и постоянно хрипло напевала припев своей любимой песни: «Как хотела бы я, чтобы любил ты, чтобы называл именем своим. В одном доме с тобой, под одной крышей. Боже, как я устала быть одна.». (The Prisoner’s Song — Vernon Dalhart). Каждый раз, когда Грей слышал эту тихую мелодию из спальни матери, на его глаза наворачивались слезы. Он представлял, как дрожащими пальцами вытащит из промокшего бумажного пакета множество стеклянных баночек с лекарствами и сильными обезболивающими, за которые в последнее время отдавал практически все свои деньги. Зарплата в цирке магическим образом исчезала на прилавке аптеки. И тут, как назло, чертов цирк в Нью-Йорке сгорел! Денег и так едва хватало на лечение и еду, нужно было срочно устроиться на работу, времени на раздумья и поиск лучшего предложения катастрофически мало. Лекарств, купленных сегодня, матери хватит не дольше, чем на неделю. Кажется, придется устроиться в «Полет». Место поганое, но зато парень всегда сможет находиться дома и ухаживать за родным человеком. Дом Греев ужасно пропах лекарствами, от каждого сантиметра стен исходил приторный аромат смерти, от него становилось дурно, к горлу подступала тошнота. Раскат грома выдернул из тяжелых мыслей и толкнул в реальность, земля будто задрожала, а Грей, поскользнувшись на сырой траве, с трудом удержался на ногах. Стена воды растворилась, и парень, сморгнув с глаз капли, увидел родительский дом. Раздраженно сопя, быстрыми шагами поспешил к двери, упрямо прижимал бумажный пакет к груди. Дом встретил его радушно, тут не было дождя и пронизывающего ветра, громовых раскатов и ослепительных вспышек. Тепло, тишина и, даже в некотором смысле, уют, если не думать о том, что в спальне находится больная мать. Правда, уютом перестало пахнуть, когда брюнет стал пробираться к комнате и почувствовал прилипшую к телу одежду. Облегчение сменилось раздражением, но он поспешно отогнал дурные мысли, ведь оказался рядом со спальней. — Сынок… — послышался взволнованный женский голос. — Ты весь промок. Давай-ка раздевайся, я высушу твою одежду. Тебе нельзя болеть, дорогой. В это время года здесь становится так жарко… Такое ощущение, словно ты вот-вот умрешь. Старость и тяжелая болезнь ударили не только по физическому состоянию, но и по психике, из-за чего старушка с девичьей фамилией Керш, часто рассказывала небылицы или забывала, о чем говорит, поэтому порой неожиданно переводила тему. Сегодня в Дерри стояла холодная погода, ливень с корнем вырвал из души этого городишки и намек на тепло, но миссис Керш была твердо уверена, что умирает от жары. Она уже собралась вставать с кровати, стала аккуратно подниматься и сын, заметив это, сразу остановил ее глупые действия. — Мама... — на губах расцвела теплая улыбка. — Отдыхай и не смей вставать! Я взрослый мальчик, сам как-нибудь разберусь со своей мокрой одеждой. Я принес обезболивающие, сейчас сделаем укол и тебе значительно полегчает. — Но знаешь, как говорят про Дерри, сынок? Никто никогда не умирает здесь на самом деле. — Все верно, мама. И ты не умрешь, никто не умрет, не забивай свою прелестную голову темными мыслями. Договорились? — У меня черные мысли... — голос старушки резко изменился, голос приобрел басистые хриплые ноты. — Надо смеяться, чтобы отогнать черные мысли! Надо смеяться! Надо смеяться! Надо… — а потом резко взорвалась в истерическом смехе, глаза обезумели, губы растянулись в широченной улыбке. — Надо смеяться, чтобы отогнать черные мысли! Роберт, давно привыкший к нестабильному психическому состоянию матери, не отреагировал. Ему только стало больно. Вновь. — Ох, сынок, мой милый сынок… Что мне без тебя делать? Без тебя я пропаду. — перестала смеяться так же резко, как и начала, протянула слова с обреченным вздохом. — Я здесь, с тобой. Я всегда буду рядом, мама. Тебе не о чем волноваться. Мучительно болезненный прокол толстой иглы в кожу заставил миссис Керш недовольно простонать. Покрытые морщинами глаза резко зажмурились. — Все хорошо. — успокаивающе проговорил Роберт, поглаживая старушку по седой голове. — Все хорошо. Спи. А потом боль утихла. Морфин погрузил разум в состояние полного спокойствия, гармонии и удовлетворения. Мучений больше не было, только крепко спящая старушка в кровати со счастливой улыбкой и молодой парень с мокрыми от эмоций глазами в маленькой спальне с мигающей желтой лампочкой. Спустя пять часов, когда за окном показалась непроглядная тьма, мать Роберта Грея сделала последний вдох. Когда он стоял рядом с гробом на похоронах, не переставал мечтать о том, чтобы кто-нибудь вырезал из грудной клетки его сердце, лишил боли, сожалений, разочарований в собственной жизни и превратил в бездушного холодного монстра. За последнюю неделю после трагического события Роберт выкурил порядка ста семидесяти пяти папирос, а за день до принятия решения пойти работать в «Полет» посетил бар Дерри и здорово напился. Влил в себя литровую бутылку рома. Глаза его кричали о душевных мучениях. Ледяной пронзительный взгляд, отсутствие на физиономии и намека на эмоции и тихое, почти неслышное дыхание. Грей словно умер вместе с матерью, окаменел, потерял способность к нормальному существованию. Он страдал, не видел смысла даже разговаривать, хотя ему в этом городке общаться было и не с кем. 17 июня, 1929. «Полет» Роберт бы ни за что не вернулся в эту дыру. Унылая публика, унылое здание шатра, унылые артисты — унылое все. На представлении он мечтал поскорее уйти и его недурно клонило в сон. Парень отлично запомнил, как слипались глаза, как тяжелые веки предательски опускались вниз каждый раз, когда Люция Беннет приказывала львам выполнять трюки. В его памяти навсегда пропечаталась ее натянутая улыбка и разочарованные, печальные глаза. Кажется, она пыталась не расплакаться от позора. Да, именно так все и было. От цирка мисс Роуз веяло каким-то отвратительным нечеловеческим холодом, словно из него выпотрошили последние остатки души. Грей бы ни за что не вернулся в эту дуру, но смерть матери серьезно пошатнула его моральное состояние, он не мог ничего делать, не смог бы посетить других цирки и выбрать что-то получше. Не смог бы, а деньги не просто заканчивались, денег у него вообще не осталось. За последние в жизни матери стеклянные баночки с лекарствами отдал все свои скромные накопления. Всю неделю в Дерри стояли дожди. Кожа начала покрываться мурашками, природу которых Роберт бы никому никогда не раскрыл. Его настиг страх, причем самый скверный страх. Страх без причины. Глухой раскат прозвучал вновь, и парень, моргнув, увидел тень. Она плясала по мокрой липкой земле, иногда доставая темными «лапами» до фонаря. Роберт был готов поклясться, что с каждым скачком тень наседала на носок мокрых туфель. Да, эта тень вызывала в нем чувство страха, но, напомнив себе, что это не более, чем полет его бурных фантазий, вытянул ладонь навстречу пугающему облику. И, будь он проклят, тень подалась навстречу. Она быстро заскользила по земле, а Грей, как завороженный, смотрел на нее, не в силах оторвать взгляда. Сейчас, поглядев на себя со стороны, он бы рассмеялся. Нашел чего бояться — чертовой тени. И, как только он внушил себе, что бояться нечего, тень начала исчезать, медленно растворяясь в утреннем свете мокрых улиц. Грей закрыл глаза. Он вспоминал, как режиссер знаменитого нью-йоркского цирка поймала его сидящим на маленьком чемодане прямо на этой улице на этом же месте, недалеко от леса, густо покрытого гладью массивных деревьев. Разозленный, потерявший веру в людей Боб Грей, которого выгнал из дома отец в возрасте семнадцати лет, сразу же согласился на сомнительную работу, не подозревая, что его ждет и заключил контракт. Женщина предлагала контракт многим, но лишь единицы из старого состава труппы дожили до сегодняшних дней. А все потому, что они, как и Роберт, не читали договор, тем самым захлопнули дверцу клетки. Работа за гроши и постоянные гастроли вскоре унесли жизни бедных артистов, из-за чего владелице пришлось пересмотреть некоторые пункты договора и немного их подкорректировать. Но Танцующий клоун Пеннивайз все еще оставался марионеткой в ее руках, хотя она относилась к нему не так уж и плохо, даже прислушивалась к редким просьбам благодаря таланту. По его лицу пробежала тень улыбки. Одной из причин, почему он не сбежал из цирка до разрушительного пожара — зрители. Клоуну нравилось выступать, сцена всегда была его домом, но больше всего ему нравились дети. Дети, искренние милые существа, как никто другой умели чувствовать жизнь по-настоящему. Они восхищались от всего сердца, еще не получили сотню побочных эффектов взросления, от того являлись лучиком надежды в этом мире, освещали его и дарили надежду. Надежду на то что, возможно, когда-нибудь из милых низких существ с огромными наивными глазами, вырастут достойные люди, которым будет по силам изменить этот мир, перевернуть его с ног на голову и наконец восстановить справедливость. Но как правило, излучающие лучи добра малыши всегда превращались в холодных озлобленных взрослых и, сами того не замечая, присоединялись к всеобщей мирской несправедливости. В таких взрослых выросли и Роберт Грей, и Люция Беннет, и ее подруга клоунесса Берта Сантэльпьер и владелица цирка Мэредит Роуз. Все те же взрослые дети, только теперь с покалеченными душами. Цирк не спал с шести утра. Когда сквозь затянутое тучами небо протиснулся первый за неделю крохотный луч солнца, на сцену вышла Люция Беннет. Сегодня хищники приняли ее радушно и охотно исполняли трюки, придавая дрессировщицы самоуверенности. На фоне пяти здоровых зубастых львов с круглыми откормленными животами девушка казалось маленькой, хрупкой фарфоровой куклой. Однако, несмотря на ее низкий рост, осанка и уверенные грациозные шаги создавали из хрупкой девицы сильную женщину, которой по плечам любые провалы и трудности. Роберт какое-то время наблюдал за тренировкой хищников, остановился в дверном приеме, сложил руки на груди. Он наклонил голову и откинулся на деревянную дверь. Пара зеленых глаз засверкала в темноте под приглушенный свет софитов, но дрессировщица не заметила, была слишком занята обучением любимых животных. Женский силуэт отдаленно напоминал льва. Густые кудрявые волосы до копчика, откинутые назад, при ярком освещении отдавали золотом, идеальная выправка, твердый взгляд и громкий поставленный голос, которым девушка отдавала хищника команды. Та Люция, что клоун увидел сегодня — уверенную и статную, совершенно не сочеталась с той, что он встретил неделю назад — хрупкую и заплаканную. — Мистер Грей? — удивленный голос Мэредит излучал безграничное счастье, и она обаятельно заулыбалась, когда заметила рядом с гостем небольшой чемодан с серым клоунским костюмом, ярко-рыжим париком, гримом, некоторыми вещами первой необходимости и, конечно же, с огромным количеством папирос. — Доброе утро. Высокое худощавое тело женщины было облачено в шелковое розовое платье, туфли на высоком каблуке, такие же розовые, как и платье не по возрасту, так и кричали о том, что мисс Роуз страшно любила себя. Наверное, отчаянно надеялась найти себе богатого мужа, вот и разоделась, как шестнадцатилетняя. — Решили принять мое предложение? — Аванс наперед. Двадцать пять тысяч. — прозвучал сухой ответ. — Разумеется. Пройдемте в мой кабинет. К удивлению Грея, обсуждение деталей работы прошло намного лучше, чем он ожидал. Мэредит предложила неплохую зарплату, выделила личную повозку со всеми удобствами и в целом была расположена к артисту очень позитивно. Впрочем, на другое отношение и не рассчитывал, ибо знал, что его появление в труппе «Полета» значительно повысит количество зрителей, так что режиссер решила забыть про неприятный осадок, оставшийся после их первой неудавшейся встречи и начала все с чистого листа. Да и клоун был совсем не против, стресса в жизни ему хватало, а на работе можно здорово отвлечься от проблем. Ему не нужны конфликты, предвзятое отношение и, что самое главное, пустые дружеские отношения с коллегами. Роберт никогда не связывал работу с личной жизнью. Никогда. Скорее всего, именно по этой причине он и преуспел в цирковом мастерстве значительно больше, нежели другие артисты, с которыми работал. И в заведении мисс Роуз не собирался изменять своим принципам. Конечно, Грей порой общался с коллегами, но разговоры заводил исключительно по работе, либо развлекался с женской половиной коллектива. Красавиц в нью-йоркском цирке хватало, а симпатичное лицо клоуна и высокий рост не оставляли равнодушными многих дам. К слову, во время представления неделю назад Роберт приметил двух миловидных циркачек: светловолосую акробатку Синтию Миллер и огненно-рыжую дрессировщицу волков Лору Тейлор. Пожалуй, они являлись самыми талантливыми артистками «Полета» и резко отличались от всех остальных. Например, та же Люция Беннет со своими скучными львами на фоне талантливой Лоры Тейлор показала себя абсолютно бесполезной участницей труппы. Было бы неплохо познакомиться с Синтией или Лорой, а лучше с двумя сразу, провести отличную ночь, чтобы хотя бы ненадолго забыться, выкинуть из головы бесконечный поток горестных событий жизни. Однако все, что сумел сделать Роберт, развалиться на деревянной кровати в повозке, откинуться на стену и закурить. Он чиркнул спичкой, уложил между губ толстую самокрутку и поднес пламя к кончику. Затянулся. Затянулся крепко и безжалостно. Ядовитая порция никотина уже не расслабляла тело, уже никак не действовала на организм, потому что клоун в последнее время слишком много курил. Ему просто нравился процесс, нравился этот интимный момент наедине с самим собой и своими мрачными мыслями. Откинул голову на стену, сделал новую затяжку и уставившись в невидимую точку на стене пустыми глазами, медленно выдохнул табачным дым. Паршиво. Паршивый город, паршивый цирк, паршивое все. В голове играла въевшаяся в каждую клеточку сознания песня, которую часто напевала мать. В последний день своей жизни она пела ее, кажется, практически не прерываясь. Роберт вдруг резко почувствовал, как в одну секунду испытал боль, равную всему теплу, которое получил от любимой матери за бесчисленные мгновения пребывания рядом. Ему резко захотелось что-нибудь разбить или хорошенько врезать кому-то по роже. Врезать с такой неведомой силой, со злобой такого масштаба, чтобы костяшки на его кулаках разбились в кровь. А еще было бы неплохо найти выпить. Выпить и забыться. Следующее представление «Полета» было назначено на четверг на шесть вечера. Роберт выбирался из повозки только на время репетиций в шатре, ни с кем не контактировал, не перекидывался даже парой слов. Проигнорировал осторожное приветствие Люции Беннет и ее вежливую улыбку. Правда, когда она поняла, что Грей не только не отвечает взаимным приветствием, но элементарно даже не смотрит на нее, искусно делает вид, что она не стоит рядом с ним, вежливая улыбка на ее лице сменилась смятением, а потом и вовсе неприязнью. Скрытой, конечно, но все же именно неприязнью. Когда репетиции заканчивались, клоун пробирался в свое жилище на колесах и закрывал дверь на ключ, чтобы никто не посмел нарушить его отдых. Проходящие мимо повозки артисты часто слышали то задорный, приковывающий внимание, исключительно особенный клоунский смех, то некоторые реплики из выступлений, то гробовую тишину. Грей много репетировал, отдавал работе всего себя и мало спал. Способность нормально спать покинула его неделю назад, поэтому он просто лежал с закрытыми глазами и думал. Думал о том, что совершил ошибку. Этот забытый Богом цирк явно не самое лучшее место, в которое он мог попасть.