summer collection

      Жизнь в крупном городе хороша: невероятное количество возможностей, быстрый темп, не позволяющий заскучать, и множество друзей, — но даже со всеми этими прелестями нынешней современности иногда хочется тишины. Прийти домой и в умиротворяющем спокойствии приготовить ужин, а после сосредоточиться на чтении нового бестселлера, а не на шуме из подъезда, создаваемом буйным соседом, или попасть в крепкий и здоровый сон — не вздрагивать от резкого торможения машины под окнами или неприятного запаха из-за выбросов завода. И тогда на помощь приходят различные санатории и небольшие города-деревеньки, негласно принявшие звание курорта.       Тома когда-то давно нашёл небольшой домик в подобном месте и ради интереса посмотрел виды рядом и инфраструктуру. Спустя время Аято с расстроенным лицом вступил в свой законный отдых — отпуск, — и, упав на диван и прижавшись щекой к коленям возлюбленного, рассказал о своём желании уехать куда-нибудь. Заграницу улететь уже не удавалось, потому что люди бронировали всё на месяцы вперёд, и в тот момент блондин вспомнил о том приветливом доме в, пускай и оживлённом из-за туристов городке, но с почти нетронутой природой и морем. Услышав про воду, Камисато тут же сорвался с нагретого места из-под ласковой руки и начал шуметь чем-то в их спальне — доставал чемодан, попутно роняя всё на свете.       С того раза они стараются брать отпуска в один период, чтобы позвонить владелице того скромного, но уютного домишки, и обрадовать её своим очередным визитом: она почти по-матерински встречает парней, расспрашивает об их успехах на работе за целый год и с удовлетворённой улыбкой отдаёт им ключи, со смешком прося не забывать старушку во время отдыха.       Сегодня, в предпоследний день своего долгожданного отдыха у моря, пара снова идёт на набережную. Они прогуливаются по широкой мощёной дорожке, с одной стороны огороженной перилами, а с другой — торговыми рядами с зазывающими продавцами. Камисато поправляет полупрозрачную лёгкую рубашку на плече и крепче сжимает в своей руке чужую, продолжая вести за собой в тишине между ними. Мимо проходят приезжие с надувными матрасами и кругами, за ними бегут полусырые дети, оставляя на горячей плитке мокрые следы от босых ног, и громко спорят о самом лучшем вкусе мороженого. Тома, невольно подслушав перебранку, сдержанно смеётся, поддерживая слова девочки об идеальности шоколада, и за два шага ровняется с парнем с идеальной осанкой.       Шумно. Смех и разговоры, визги и музыка превращают набережную и береговую линию в подобие торгового центра в мегаполисе, хотя это обычный маленький городишка, привлекающий туристов наличием моря и относительной близостью к столице Инадзумы. Дети носятся по золотистому песку, нечаянно осыпая им отдыхающих, а взрослые наслаждаются остатками беспощадной жары: тут, в стране Восходящего Солнца, светило быстро уступает своё место ночной прохладе.       Капельки, разлетающиеся в разные стороны от плесканий, поблёскивают и падают на сухую и перегретую кожу. Парень присаживается за стол небольшого кафе, откуда совсем скоро показывается Тома, и мажет бледную, почти прозрачную кожу кремом, боясь получить очередной ожог, как это обычно и бывает. Блондин улыбается, смотря на почти идеально белые от защиты плечи, ставит стаканчики с холодными напитками и подходит за спину, помогая распределить мазь равномерно. Аято только растягивает припухлые губы в довольной улыбке и принимается за дегустацию ледяного чая.       По пляжу разносятся крики радости и веселья. Тут жизнь кипит и варит в своей температуре людей, позволяя им расслабиться и отдохнуть. Камисато провожает взглядом детей, падающих в светлую, прозрачную воду с разбега, и прикрывает глаза, когда парень проминает расслабленные мышцы плеч и присаживается на соседний стул, медленно потягивая из трубочки какую-то газировку. Вот приходит какая-то небольшая семья, прогуливается медленно возле воды, посмеиваясь. Встаёт с нагретого места девушка-иностранка и собирает вещи, чтобы уйти. Он невольно смотрит на блондина.       Тома отличается от местных жителей, хотя их знакомые давно уже считают его самым настоящим и коренным инадзумцем, потому что перенял привычки и правила, даже научился в идеале готовить местную кухню. Внешность же спрятать не удалось: светлые волосы, длинный прямой нос с острым кончиком, плотные губы и большие, выразительные глаза. Каждый раз, идя по улочкам провинций, Аято ловит на них заинтересованный взгляд, самодовольно ухмыляется и вздёргивает подбородок незаметно, словно показывая всем своим видом, что это не просто студент по обмену идёт рядом.       — Так и будешь смотреть на меня, как на сошедшего с Селестии? — смеётся Тома и чуть морщит нос с мелкими веснушками.       — А ты разве не оттуда? — быстро и непонимающе хлопает ресничками Камисато, чтобы после растянуть губы в нахальной улыбке, когда зелёные глазки начнут бегать по углам в попытке скрыть смущение.       Люди начинают собирать вещи, когда солнце перестаёт обжигать чувствительную кожу. Дети бегут к выходу, оглядываясь на родителей и врезаясь во всех подряд, возвращаются к старшим с потерянным взглядом и идут уже со взрослой ладонью в своей крошечной. Берег стремительно пустеет, освобождаясь от зонтиков и шезлонгов, полотенец и покрывал, но через пару минут заполняется молодыми влюблёнными, готовых встречать закат и кидать монетки в море, чтобы обязательно вернуться.       Парень тянет за собой, слыша внезапное чертыхание из-за почти выпавшего из руки стаканчика. Пляж совсем скоро спасается от оков отдыхающих, и начинает новую, но короткую жизнь: полную романтики и чувств. Аято широко улыбается, заприметив, как молодой человек делает девушке предложение, стоя на колене, и кивает в их сторону, привлекая внимание блондина. Тома и сам расплывается в нежной улыбке от этой картины, смотрит преданными глазами на Камисато и подносит его ладонь к губам.       Пускай они и не юны — совсем немного за двадцать пять, — и не полны сил и жизненной энергии, но так провожать дни всё ещё любят.       Небо окрашивается в оранжевые цвета, пока золотой шар склоняется над горизонтом. Кто-то фотографируется на фоне уходящего света, подставляя ладошку для камеры, пока другие запечатляют момент глазами. Желтизна перетекает в приглушённый красный, а солнце, оставаясь последним ярким элементом на быстро темнеющем небосводе, поглаживает нежную кожу и ласкает последним теплом. Лучи поблёскивают на водной глади, словно прося запомнить их и дождаться завтра, и наступает сумрак. Темнота съедает остатки видимости и очищает дорогу для Луны.       Люди расходятся, вдыхая прохладный воздух, потому что смотреть больше не на что, нет возможности сделать фотосет для социальных сетей. А они остаются. С моря дует прохладный горьковатый ветер, развевающий золотистые волосы и путающий чёлку. Парень посмеивается в ладонь и тянется другой к путанным прядям, расчёсывая их пальцами, тем самым привлекая внимание. Тома улыбается и замирает, прикрывая глаза, дожидается, когда щекотка пройдёт, и тянется губами к круглому кончику носа. Камисато лишь срывается с места, убегая в сторону, и ловит лицом солоноватые порывы.       Когда дыхание сбивается, то он останавливается, запыхавшись, и громко хихикает, когда его на бегу ловит в объятия блондин, крепко сжимая и осыпая бледное по своей природе лицо горячими поцелуями. Такие догонялки давно стали привычными. Аято расслабляется в родных руках, млеет под согревающей лаской и успокаивается после бега: дышит глубже и медленнее, прерываясь изредка на пыхтения недовольства и просьбы отпустить. Тома послушно выполняет желание и поглаживает по изящной талии, скрытой за объёмной одеждой, смотрит в почти прозрачные глаза.       Тишина. Вокруг ни души, кроме них двоих и бескрайней воды. Море шумит, стараясь подобраться к ногам возлюбленных, подыгрывая ветру и пенясь у берега. Солоноватый запах забивается в пазухи, почти неощутимо щекоча, и оседает на коже невидимой плёночкой. Шелест ласкает слух, заставляет мысли собираться в кучу и успокаивает, словно помещая под огромный купол, где никто не увидит и не услышит.       Камисато чуть щурится, всматриваясь в каждое пятнышко-веснушку, разглядывает гладкую кожу и теряется в глазах, напоминающих самый дремучий лес из всех существующих — зайдёшь туда и уже никогда не вернёшься, потому что захочешь остаться. Кончики изящных, почти музыкальных пальцев проминают крепкие мышцы шеи, а аккуратные ногти едва царапают её, пробираясь к затылку. Он стягивает нейтрального цвета резинку с длинных волосы и зарывается ладонью в копну, стараясь насладиться мягкостью прядей.       Море бьётся о песчаный берег, убегая назад, словно ругается с ветерком: его гонят прочь, а он, позлившись в одиночку вдоволь, возвращается назад, шепча признания. Влажный воздух не вызывает тяжести в груди, как бывает днём, в жару, только освежает и сохраняет в себе остатки былого тепла, помещает в себя аромат искренности и влюблённости.       Тома следит за наслаждением, растекающимся в радужке парня, когда тот осторожно путает волосы своей пятернёй. Ладони скользят к груди и снова вниз, выводя по пути все ощутимые рельефы. Блондин сжимает талию, мнёт её коротко и опускается на бёдра, поглаживая их, притупляя чужую бдительность. Он рассматривает россыпь ярких и блёклых родинок, чертит мысленно линии между ними и собирает целые созвездия. Камисато — одна большая Вселенная, выбраться из которой не представляется возможным.       Ветер сбивает аккуратно уложенную чёлку на лоб, на что Аято только несдержанно выдыхает и поправляет пряди. Тома усмехается и использует момент: чуть сжимает ягодицы, сохраняя идеальный баланс между нежностью и пошлостью.       Глаза в глаза, душа в душу. Внутри всегда всё сжимается, а сердце, заточённое в клетку из рёбер, и вовсе замирает, потому что каждый раз как в первый. Как в тот день, когда Тома долго мялся, грея руки о стаканчик с кофе, и всё же смог признаться в чувствах. Как тогда, когда Аято без намёка на волнение протянул возлюбленному небольшую связку ключей и предложил переехать к нему. Как в их первую годовщину.       — Ты похож на это море, — шепчет в губы блондин, чтобы только они услышали.       — Почему? — со смешком отвечает и прижимается своим лбом к его, поглаживая затылок.       — Потому что тоже спокойный и сдержанный, но долгожданный и привлекательный. Такой же холодный на первый взгляд, но ласковый. И опасный. Доведёшь тебя, и ты превращаешься в цунами, — тихо рассуждает и прижимается.       — И ты бежишь от этого катаклизма? — тянет гласные, почти касаясь носом чужого, дразня и строя из себя недотрогу.       — И я жду, пока накроет и затопит, — шикает Тома и наконец ловит губы для медленного и влажного поцелуя.