Белые начинают, черные выигрывают

Мария оборачивается, игнорируя робкое недовольство ассистентки, которая обыскивает ее, – в холле появляется Август Ван Дер Хольт. Появляется в халате, и слова вырываются сами собой: – Господин Ван Дер Хольт, Вы очень странно проявляете минимализм. Подарить домашнюю футболку? Я даже разорюсь на брендовую. Несмотря на ее лёгкий тон, халат цепляет. Мария сама выглядит почти “по-домашнему”, но это другое. Да, она не в форме: в кедах, джинсах и толстовке. Да, плюнула на попытки собрать нормальный хвостик (как вообще это выходило у Юли на такой длине?) и стянула волосы, как получилось. Да, стерла косметику, чтобы не тащить ещё мицеллярку и молочко. Но халат – это другое! Ответный смех теплый и совершенно не злодейский, взгляд добродушный, хоть и немного усталый. Мария будто не прошла через внешнюю охранную систему сдаваться, а просто заглянула на огонек и смешно пошутила. Господин Хольт кивает в приветствии: – Вам тоже добрый вечер, Мария. Футболку сочтут подкупом, разве нет? – Подкупом могут счесть и печенье, хотя это традиция. – Мария и сама не знает точно, почему зашла за “макарунами”. То ли захотелось именно их, то ли это лакомство из миндальной муки напомнило их третью встречу, когда Хольт делал некоторые попытки подстроиться. Хорошее было время. – Надеюсь, не общемировая – травить, а русская – приносить в гости еду? – Вроде того. Насколько это можно назвать “гостями”. Хольт умело сворачивает с острой темы: – Ну а Вы, как и всегда, прекрасно выглядите. Синий идёт Вам больше серого. То есть, повседневное идёт больше формы? Как мило. Мария как со стороны слышит свой голос: – Но, видимо, меньше наручников, раз господин Стрелков ломился в кабинет, спеша преподнести мне этот аксессуар. У Хольта делается интересное выражение лица. Как человека, который получил чай вместо кофе и пытается понять, не подводят ли его вкусовые рецепторы. – Я предлагал действовать через уговоры и приказ, – наконец ровно сообщает он. – Придумать что-то, что выглядело бы приемлемо. Господин Стрелков поступил очень глупо, с приказом было бы проще. – Как будто я бы пришла по нему, – вырывается у Марии, прежде чем выходит оценить, нужна ли эта откровенность. – Но Вы здесь. Что сработало? – Моя ожидаемая любовь… к неожиданностям, конечно. – Вы поняли, что я в любом случае добьюсь своего, и решили не проверять, что ещё я могу сделать, – с ноткой превосходства констатирует Хольт. – Хорошее решение. Хотя и тут Вы остались собой. Он с любопытством смотрит на уже вытащенную ассистенткой “Нокию”. Загружает и листает ридер, убеждаясь, что там нет доступа к мессенджерам (надо же как-то коротать здесь время). Взвешивает в ладони умные часы, положенные ею в пачку от сигарет (конечно, не синхронизированные с телефонами), и весело хмыкает, когда мистеры-монохромы вытаскивают флешку. – Я в Вас не сомневался. Вирусы? – Я не господин Разумовский, увы. Просто чтобы обыскивать было не так скучно. – Нескучно уже благодаря телефону. Можно посмотреть? – Как будто если я скажу “нет”, Вы не станете. – Как можно спокойнее и равнодушнее говорит Мария. – Если я не добавляю “Я настаиваю”, то не стану. На нет и суда нет. – Лучше бы Вы так не поговорки, а законы учили. – Они все равно меняются, а народная мудрость есть народная мудрость. Фольклор – ключ к очень многому... Флеш-носитель и часы верну потом, Покетбук и телефон можете оставить. Телефон, конечно… антикварная вещь. Одолжили у Грома? Конечно, это логика – у кого ещё мог заваляться такой экземпляр, как ни у известного консерватизмом майора? – но Марию почти передергивает от мысли, что на крыше их могли слушать. Лучше бы прицепился к оммажу на Разумовского с часами в сигаретах. Или хоть к ридеру! – Некоторые серии телефонов этой компании выходят до сих пор, не такой уж антиквариат, – обтекаемо сообщает она. – Явно не эта модель. Ладно, не признавать очевидное – Ваше право. Николь проведет Вас в комнату, а к семи – в зал для ужина. Вопросы? Мария забирает телефон, раздумывая. Нет, не ответит он ей ни на один вопрос, который правда волнует, а она сейчас не сможет сформулировать ни одного, ответ на который можно прочесть по лицу. Но последнее слово хочется оставить за собой. – Предложения, если можно. Давайте без пиццы. Может, восточная кухня? Марии кажется, что это обычная просьба, ничего сложного или неприемлемого. Восточная кухня сейчас популярна, очередная пицца вызвала бы ассоциации с периодом до “гарде” в реальности. А если такие заказы неуместны, можно было просто оборвать ее на первой фразе. Да Хольт вообще сейчас может все, что угодно! Но сейчас он подбирается, взгляд становится острым, ладони прячутся в карманы – наверняка, чтобы скрыть молнии. Мистеры-монохромы, стоящие полукольцом, ощутимо подбираются, чуя нехорошую паузу. Вопрос осторожен, как движение хищника в засаде: – Восточная? Это какая? – Какую закажете. Я с карточкой, сама могу все оплатить. Всегда могла, но думала, что Вы не согласитесь. Какие-то проблемы? – Да. Не сворачивайте тему, дело не в деньгах. Конкретизируйте кухню. Я настаиваю. Дело в “востоке”? Но никаких врагов Хольта оттуда Мария не знает: восток для него скорее рынок. Конкурентов ни оттуда, ни претендующих на него, она тоже не назовет. Изысканий по мистике с его стороны там никто не проводил. И хотя предчувствие догадки щекочет голову, на ум ничего не приходит – там и так толкучка мыслей, как в час пик. Ну не мог же Хольт решить, что это намек на сирийскую шаверму как любимое блюдо Грома? – Корея, наверно? Вот эти лапша удон и вок оттуда, нет? – Нет. Из Японии. Блин! Мария нервно массирует переносицу, пытаясь придумать, как выкрутиться. Она знает: Хольт может спокойно отнестись к нападкам на себя, но не на семью – голландцев японского происхождения. – Я правда думала, что Корея. Просто надоела пицца, а рестораны восточных кухонь… Это просто предложение. Если бы я хотела намекнуть на ту же Мико, назвала бы роллы, а Ваш отец достижим не больше президента. Не говоря уже о том, что я принципиально не подбираюсь к… нужным лицам через близких. Тем более через несовершеннолетних девочек. Вы это знаете, раз собирали на меня досье – а Вы явно его собирали. И это чистая правда, что в отношении ее методов, что в отношении к детям и подросткам. Мико шестнадцать, и, судя по агентурной информации, она та ещё оторва, способная сама найти себе приключения на пятую точку. Лезть к девочке аморально со всех сторон. – Знаю, но загнанный в угол человек способен на все. – Уже чуть спокойнее. – Я думала, мы определились, что я не человек, а фигурка. И не загнанная, а сдавшаяся. Есть разница. – Мне рассказывали шутку, согласно которой русский в плену – это не узник, а диверсант, – с некоторым сомнением сообщает Хольт, но мистеры-монохромы уже выглядят куда расслабленнее: гроза миновала. – Так у нас же “гости”. Вы сами не верите до конца, что я могла что-то сделать девочке – иначе бы уже не разговаривали. Давайте бартер: Вы соглашаетесь, что я не метила в Мико, а я – что Стрелков правда сам решил вломиться ко мне с наручниками. Это предложение Хольта явно заинтересовывает: – Согласен. Тогда Вы не напрягаетесь так, веря, что я не имею отношения к наручникам господина Стрелкова? Уел. Мария заставляет себя расслабиться под пытливым взглядом и кивает. Дважды – не находя ни слов, ни тона. Она вовсе не... Не из-за этого, во всяком случае. Взгляд Хольта смягчается: – Правда сильно нервничаете? И что на такое отвечать? “Я всех успокоила, что со мной все будет в порядке, но только примерно понимаю, что у Вас в голове и что будет с той же Анной-Франсуазой”? “Операция держится на четырех людях, которых я знаю меньше месяца”? “Оля меня убьет, а отец…” Отец. Отец! Она забыла позвонить родителям! Ладно, попросит Юлю набрать маму. Малодушно, но с родителями “в гостях” общаться не хочется. Ещё не хочется показывать эмоции, но отговариваться (“В нашу вторую встречу Вас это не смутило”) сейчас не время. – Я кабинетная чиновница, а не суперагент. Все, что происходит в последнее время – не так чтобы моя обычная деятельность, – сообщает Мария, сложив руки. – Тогда почему взялись за это? Я понимаю, реформа – Ваш проект, логично, что сделку приехали заключать Вы. Но остальное могли перепоручить. – Хочешь сделать хорошо – сделай сама. Вы сами выдали мне целый блок проблем, связанных с моих отцом, корни в этом, вероятно… Вы настаиваете на более подробном ответе? – На более честном. Но не настаиваю. Пока… Увидимся за ужином. Восточная кухня, я услышал. По пути Мария невольно разглядывает убранство, и Николь на английском что-то рассказывает про влияние классицизма, барокко и ампира на замысел. Мария созерцает барельефы, полуколонны, кариатид, панно и бюсты, отделку деревом, мрамором и полудрагоценными камнями без всякого пиетета. Ну красиво – все это белое-серое с серебряным, аллегории добродетелей, лепнина с геометрическими узорами, ну просторно – хоть на танке проезжай, ну дорого – кто, кстати, продал это здание Хольту? Николь на осторожный вопрос виновато улыбается и качает головой, абстрактно говоря, что господин Ван Дер Хольт все равно изменил особняк под себя, и кто его продал, не так важно. Действительно “под себя”: при роскоши не возникает ощущения перегруженности, “дорохо-бахатости” или храмовой архитектуры. Разве что как храма Хольта самому себе – вензели его инициалов и любимые латинские цитаты встречаются часто. Сюда бы Диму с его блокнотом и карандашами, он бы оценил. Диме Мария и звонит. Конечно, их слушают, ничего секретного спрашивать и говорить она не собирается, но кое-что узнать возможно. Дозвониться получается не сразу: Мария успевает пройтись по выделенной комнате в белых тонах, отодвинуть от стрельчатого окна серебристое кресло и открыть жалюзи, посидеть на синем покрывале кровати и синем на тон светлее пуфе. Такая милая гостевая тюрьма, аккуратная и светлая… с глушением связи. А может, здесь такое количество техники, что помехи создаются непреднамеренно. Мария заглядывает в стандартную ванную, когда Дима через шебуршание отзывается: – Я слушаю. – Это Мария. Добрый вечер. – Секунду, я нажму на громкую связь. Мы здесь втроём. – Просьба все же говорить по одному, звук не очень. Все в норме, я прошла через систему, сейчас обживаюсь в комнате. Хотела спросить: как в участке? – Сложно. Стрелков сказал, что тебя подозревают в госизмене… А нас с Игорем отстранили. Извини. – Только не говорите, что вы полезли в драку, защищая мое доброе имя. – Она улавливает паузу между репликами. Строенное хмыканье. – Не совсем. Тем более, нос ему уже разбивал Федор Иванович. Стрелков про Игоря наговорил, про тебя. А я просто сказал, что если обливаешь кого-то помоями, надо быть готовым к тому же. И… Кофе рядом стоял, я вспомнил, как ты говорила, что хотела вылить его на голову… – И дальше все как в тумане. Блин, Дим… – Марию душит смех. Что ж, они с Игорем отмщены. А ещё оба поучаствовали в воспитании Димы: от выбитого признания до этого кофе. Как быстро растут чужие волчата! Мария никогда не хотела ребенка, но не отказалась бы от такого младшего брата. – Спасибо, но не стоило. Хорошо ещё, что отстранил, а не уволил. – Да чего, Игоря увольняли, это не страшно. Так… проще. О. Так это не чистые эмоции, а расчет: с отстранением ослабевает контроль Стрелкова, проще заниматься ее задачами и избегать слежки. – Ты золото. – Спасибо. Но… Хольтовцев отпустили за недостатком улик. Все мои наработки испарились. – Это должно было случиться при любом варианте. Мне жаль, что твои усилия пропали. Но могло быть хуже. Дима на том конце провода молчит и, наверно, недоумевает. Но существовал вариант, где ему бы пришлось признавать, что показания получены незаконно. Учитывая, что у Хольта была запись его “беседы” с бунтовщиком, дело могло и не ограничиться выговором. А ведь ещё может. Облитого Стрелкова и зэка с вывернутыми руками ещё вполне можно использовать! – Я имею в виду, правда испарились. Я не знаю, где сейчас ВСЕ материалы, – со значением говорит Дима. ВСЕ? Ещё и это? – Я надеюсь, кофе был горячий. – Выдает она, не уточняя, что пропали и материалы дела об ограблении. – Ни он, ни его люди не появлялись возле моего рабочего места. Я приладил небольшие сигнальные ловушки – они не тронуты. – Ладно. – А что ещё скажешь? Что камеры в участке тоже передают все Хольту, и посмотреть, что там за ловушки, не так сложно? Спасибо недоверчивости Прокопенко, что хоть его кабинет обошёлся без них! Но и так слова Марии дошли до Хольта… – Тогда будь осторожнее и не попадайся на глаза Стрелкову. Сам понимаешь, какие могут быть последствия. – Я и так не собирался. Он был такой злой! Если бы не Константина, может, тоже бы врезал. Она полчаса назад покрутилась возле кабинета, сказала, он с кем-то говорил по телефону, извинялся. Странно, да? Ты ведь уже пришла на тот момент? – Пришла. Ничего странного. – Хольт выказывал возмущение методами Стрелкова, только и всего. – Что-то ещё? – Все… Ты точно в порядке? – Ты как моя мама. Да нормально, на ужин то, что я хотела, комнату выделили, охранники только за дверями… Все хорошо. Юля, у меня личная просьба. – Да? – удивлённо отзывается журналистка. – Да простая просьба, ничего такого. Позвони сегодня не позднее девяти моей маме, Наталье Валентиновне, скажи, что обвинение – это недоразумение, чтобы не волновались. Я уехала, не на связи, номер дала лично. Вернусь и обязательно перезвоню. Пусть не слушают новости и не… Скажи, чтобы она поговорила с отцом. Не “сказала” отцу, именно “поговорила”. И все. Номер сейчас вышлю смс-кой. – Заметано. У меня как раз будет время. Значит, для ролика по Рубинштейну уже что-то сделано. Из осторожнейшего общения полунамеками с Игорем Мария узнает, что завтра Рубинштейн планирует куда-то отправиться с Софой, что случается очень редко. Гром с Юлей планируют слежку, Дима собирается надёжно спрятать то, что нароет сегодня по другим делам – у них работа кипит. Марии остаётся лишь пожелать удачи и получить тройное пожелание в ответ. Глупо прямо сейчас нарываться, так что из комнаты она не выходит, довольствуясь телевизором. Мария искренне сочувствует человеку, который готовил сюжет о ней. За несколько минут надо было показать, что полученные дроны – хорошо, господин Хольт в качестве благодетеля – отлично, его отпущенные люди – справедливо, а вот реформа и сама генерал-лейтенант Архипова не благонадежны. Получившаяся каша вряд ли удовлетворит кого-то, кроме зрителя, не научившегося пользоваться Интернетом. Но от версий, гуляющих в сети, ей, наверно, станет ещё грустнее. Мария выключает телевизор со смешанными чувствами, какое-то время почти бездумно смотрит в окно – небо серо-белое от туч – и читает. Передышка идёт на пользу, к ужину Мария почти спокойна и собрана. Надо уметь отпускать ситуации и признавать, что любые твои представления о мире и людях ограничены. Энтузиаст Хольт или принципиальный (“Ничего личного, только бизнес” – тоже принцип), уже не важно, с ним обе стратегии уже работают слабо, а новое уже не придумать и не отточить. Слишком много “ужей”, чтобы надеяться все исправить. И все равно вспоминаются строки: “А хочешь любить – так люби Бродского И никуда не ходи" . Вот бы и правда не идти! В стекла застенчиво постукивает дождь, без включенного света становится темновато, и хочется завернуться в плед с чашкой горячего шоколада, а не идти на… ужин. Хольт облачён в халат уже поверх серых рубашки и штанов, что радует. В отличие от взгляда и улыбки – вежливо-теплых, но с намеком, и белых перчаток на руках. И это бы смотрелось нелепо у кого угодно, кроме него. Как у Хольта получается выглядеть опасно-представительно даже в домашней одежде? Не хочется шутить, что главное блюдо сейчас вовсе не лапша соба с цыплёнком унаги, но это и не шутка. – Обустроились? – заботливо интересуется Хольт после начала ужина. – Да, спасибо, отличная комната. И ужин. Вы угадали: мне нравится, лучше удона и вок, но палочками я это есть не способна. – Мария наматывает очередную вермишелину на зубчики и поддевает кусочек мяса. Блюдо и правда вкусное: остро-сладковатое, а на послевкусии – сладко-островатое. Она бы не смогла есть такое постоянно, но время от времени заказывать можно. – Вина? – Я не пью при исполнении и не пью вино. Сока, пожалуйста. – А Вы при исполнении? – Все же налив ей сок, весело уточняет Хольт. Мария неопределенно ведёт плечом, отставляет вилку, чтобы взять наполненный бокал, и едва не расплескивает его от вопроса. – Покажете линзы? Я настаиваю. Ненадолго его хватило на безобидные вопросы. И зачем ему линзы? Чтобы ещё лучше читать эмоции без этих льдинок? Чтобы она была без всего, что привыкла считать доспехами? – Когда?.. Прямо сейчас? – А чего ждать? К примеру того, что кое-кто поперхнется – не до смерти, просто чтобы стало не до нее. Но перед ней уже ставят антисептик и салфетки, а Хольт отставляет приборы, выказывая большую заинтересованность. – А Вы куда-то спешите? – А Вы думаете, что сейчас снова появится Гром? Один-один. – Подразумеваемое волшебное слово – “Вам колени прострелят”? – Вы так плохо обо мне думаете? – Он откровенно забавляется, подпирая щеку ладонью. – Так хорошо. – Покажите линзы, пожалуйста. А вообще – “Анна”. – Мы Ваших людей отпустили, – скорее оттягивая момент, нарочито медленно обрабатывая руки, напоминает Мария. – Не вы, а те, к кому я обратился. И Анну отпущу: у меня не общежитие для пленных русских. “Ее”, а не “Вас с ней”, как мило. – Вас не упоминаю потому, что Вы почти в гостях, – тут же добавляет Хольт, верно истолковав ее холодную улыбку. – О, так я могу уйти? – Не настолько почти. Особняк кроме ряда комнат и внутренняя территория не под запретом. А теперь не отвлекайтесь и не отвлекайте. Линза поддается не с первого раза, вторая упрямится столько же. Но Мария бы продлила это время ещё – только, судя по сдержанному нетерпению Хольта, он был близок к тому, чтобы предложить помощь. Линзы аккуратно выкладываются на салфетку, а та передвигается на середину стола, пока Мария упрямо смотрит строго вниз. Она не выходила без линз в свет едва ли не со студенчества, и сейчас чувствует себя ещё более незащищённой. Без формы и макияжа тоже, но те не приросли к ней настолько. Ещё волосы в натуральный покрасить, и будет совсем Машенькой… Она промакивает салфеткой заслезившиеся глаза, бросает быстрый взгляд на Хольта, но тот смотрит вовсе не на нее. – Выглядят как обычные цветные линзы. Как включаются? – Он приподнимает салфетку. – Это и есть обычные цветные линзы. Просто надеваются на глаза. Они… ну, всегда работают. – Всегда? Но сейчас это просто линзы. Они настроены только на Вас? Распознавание идёт по сетчатке? Мария открывает и закрывает рот, пытаясь одновременно проанализировать сказанное и что-то выдать самой. Имеются в виду линзы со встроенными программами, типа со входом в сеть или какими-то досье на всех и каждого? Или даже, как в боевиках, со встроенными камерами? И программами для просчитывания действий соперника? Вот почему Хольт носил солнцезащитные очки в помещении. Вот почему у него светлели глаза на третьей встрече – электричество конфликтовало с прибором! И вот почему Афинская ходит в своих? Но у нее-то очки прозрачные, и взгляд не бегает, просто рыбий. А еще становится ясен тот цепкий, почти рентгеновский взгляд в ее глаза, когда монохром-пешка аккуратно придерживал за плечи. Но разве Хольт ещё тогда не понял, что ее линзы самые обычные? Понял, но потом изменил мнение, а почему?.. Мария осторожно начинает: – Я понимаю, что Вы можете не поверить, но это самые обычные декоративные линзы. У нас нет таких технологий. Либо мне о них неизвестно. Да мне и не нужен мгновенный доступ к информации, или что они могут дать. – Психоанализ. ИИ анализирует ситуацию по загруженным данным и видео. – Потому что это удобно при психохирургии? И объясняет мою ответную речь о Вашем отце?.. Это была зеркалка к Вашей, не больше. Вы снова меня переоценили. Хольт переводит ироничный взгляд на нее, она смотрит четко на плечо. Он вольготно откидывается в кресле. – Так легко это признаете? На Вас не похоже. – Не каждый день тебя сдают за… Стесняюсь даже спросить, за сколько, – намеренно беззаботно бросает Мария, накручивая лапшу на вилку и переводя взгляд на еду. Глупо пытаться отвлечь от глаз внимание: наверняка он уже видел их настоящий цвет по старым фото, да и сейчас сможет смотреть, сколько угодно. Но “чайные”, “шоколадные”, “бархатные”, или даже, блин, цвета коричневой кожи или корицы ее слишком теплые глаза не для Хольта. Тем более, не в такой обстановке. – Если Вам будет легче, то не только за деньги, из соображений безопасности тоже. – Вы пообещали убрать найденную программу Разумовского с дронов? – Верно. – Потому что там ещё одна, лучше и скрытнее, написанная Птицей уже после общения с доктором Рубинштейном? – Именно. – Съёмка неохваченных камерами участков? Боевой протокол для неугодных? Глушилки связи для определенных пространств и ситуаций?.. Все вместе, конечно, плюс что-то ещё. Что-то, что Вы поставили уже по просьбе “хозяев города”, чтобы вписаться в их общество… и чтобы у Вас был компромат на них. – А говорите, переоценил. – Переоценили: про вторую программу догадалась не я. – Она устало трет висок. И проклинает день, когда решила, что играть с оружейным магнатом его уровня – хорошая идея. Птица хоть от таблеток отключался, а здесь разве что короткое замыкание организовывать. Очередной “уж” монструозен: город уже почти его. И не только город. – Вот видите, как приятно, когда удивляют. – Хольт салютует бокалом. – Шах, Мария. – Всего лишь шах? – Мат будет завтра. Мне интересно, что сделают Ваши коллеги, да и... Увидите. Хотя итог не изменится. Белые начинают, черные выигрывают. К слову, партию? – Шахматы будут снится мне в кошмарах. И Вы все равно поставите мат, это уже неинтересно. – Но интересно, какой именно. – Мне уже нет. А линзы отдадите своим специалистам? – Зачем? Вы сказали, что они обычные. – И Вы поверили? – Без линз у Вас совсем не выходит лгать. Так что возвращать пока не буду. Мария и не ждала, но удовольствие от лапши пропадает совершенно. Насколько вежливо и уместно будет просто недоесть, раз сама предложила заказать японскую кухню и похвалила блюдо в начале ужина? А ведь и двадцати минут не прошло, сколько ещё сидеть и чувствовать удрученную неловкость? Глупый вопрос: столько, сколько захочет господин Хольт. И глупая ситуация: она пошла в академию не в последнюю очередь для того, чтобы избегать… подобного. В окна деловито стучит дождь, небо цвета графита, и свет в зале только подчеркивает сумеречность за окном. Сейчас бы обычного теплого кофе, а не сока. – Печенье все же не прошло экспертизу? – уточняет Мария. – Его подадут к вечернему чаю. – Так это не последний прием пищи? – А что Вам не нравится? Необходимость лицезреть меня дополнительные полчаса? – Я этого не говорила. – Вы очень громко думаете и очень красноречиво не удостаиваете меня взглядом. Ветер за окном усиливается, верхушки деревьев сгибаются, небо темнеет, дождь шагает всепобеждающим маршем, не оставляя городу и шанса. Скоро будет гроза. Мария едва ли не по миллиметру переводит взгляд и наконец смотрит в темные глаза. В них одновременно насмешка без насмешки, предвкушение и та мягкость, которую Мария предпочла бы никогда не видеть. Нет ничего великодушнее благородного зла, которому попалось добро. Все понятно даже без молний. Хотя… – А Вы весьма скромно прячете руки. Я понимаю – скрывать электричество на людях, но зачем здесь? – А Вам не терпится помочь с ним справиться? Держать взгляд. Держать лицо. Держать стакан с соком. Улыбнуться. – Я, пожалуй, польщена. Судя по агентурной информации, Вы впервые испытываете такие сильные перманентные эмоции, что молнии держатся длительное время и… через удар не разряжаются, верно? Без перчаток Вы буквально ничего не можете сделать сейчас. Ручка “Паркер” ещё не бедная: она расплавилась быстро, а вот что стало бы с той же вилкой за весь ужин… Вам не успокоительного, Вам бы психотерапевта. – Вас оказалось получить проще, – с потрясающей смесью миролюбия и хищничества заявляет Хольт. Туше.