Белые начинают, черные выигрывают

К удивлению Марии, Хольт распоряжается подать вечерний чай по комнатам, и порцию печенья она спокойно ест у себя. Ну, насколько спокойно можно есть во вражеском особняке. В статусе успокоительного. После объявления шаха и понимания, что сейчас она может только надеяться на других и рефлексировать. Дева Мария и святая Марина с медальона-иконок смотрят бесстрастно, и она пытается настроится на ту же волну. С дронами, конечно, вышел швах. Нет, обратиться к айтишникам “Вместе” просто: они работали с Разумовским, примерно представляют его стиль и возможности. Но как быть с “хозяевами города”, которые не захотят терять новые возможности?.. Мария знает: она придумает, что делать, справится, но пока в голову не идёт ничего. Длинный день, начавшийся ещё с разговора с Игорем о Рубинштейне, измотал её до предела. Секрет силы в том, чтобы контролируемо проявлять слабости, но ее ощутимую нервозность к этому не отнесешь. А сигарету – вполне. Мария открывает пластиковое окно и курит прямиком с подоконника, надеясь, что ни один ретивый мистер-монохром не рассмотрит это как попытку к бегству. Но ей надо так посидеть, пока ветер выдувает мысли, дождь понемногу стихает, а молнии дважды освещают комнату. Она тушит сигарету под дождем, когда в дверь стучат. Все-таки?.. Нет. У Марии просто забирают посуду и робко напоминают, что внутренняя территория открыта. Но, может, завтра будет легче, и доставать сигареты вовсе не придется. Завтра начинается под крики чаек: птицы орут так, будто живут на крыше, подумывают захватить особняк и заранее запугивают двуногих. Или это кажется из-за необходимости ночевать в новом месте? Мария кое-как засыпает к четырем в наушниках-каплях под музыку с покетбука, глушащую этот концерт, но снится что-то муторное, неприятное. Это снова ощущается передышкой, а не нормальным отдыхом: завтрак уже в девять, она встает в половину, хотя серое небо уверяет, что ещё рассветные сумерки. Даже без взгляда на прогноз понятно, что сегодняшний дождь даст фору вчерашнему.  А при взгляде на Хольта ясно, что вчерашний разговор был разминкой. Единственный утренний плюс – это горячий кофе, который Мария тут же пододвигает к себе, игнорируя остальной завтрак. – Как вечер? Как спалось? – вежливо осведомляется Хольт, отрываясь от переписки по смартфону и выключая экран. Он в белом халате и одежде, она в черной рубашке и джинсах наверняка смотрятся контрастно. – Рада, что терроризировали меня только чайки.  – Одолжить шумоподавляющие наушники? – Вы переигрываете с ролью заботливого хозяина дома. – А Вы недоигрываете с ролью жертвы обстоятельств. Вовсе необязательно было так экстремально курить в комнате. – Привычка. – Я бы советовал избавляться от нее: случайно упасть или сымитировать несчастный случай слишком просто. – Довольно топорный переход к угрозам. – Вряд ли это угроза, но и о советах Мария не просила. – Вы здесь в бОльшей безопасности, чем в обычной жизни, – непонятно хмыкает Хольт. – Был бы признателен, попроси Вы своих друзей воздержаться от неофициального визита в особняк. Ладно, это ещё полбеды. Мария и так не поднимала на Хольта взгляд, но теперь спрятать глаза хочется ещё больше.  – От “охранника” у Вас две карточки. Одну Вы демонстративно использовали, но вторую вряд ли решили оставить на память. И кто же вознамерился бы снова атаковать границы этого особняка, кроме майора Грома? – вопрошает Хольт, будто отыгрывая Шерлока Холмса. – Другие заняты видео, делами и кое-чем ещё. Кстати, в том самом деле с ограблением моя компания виновата не была, это происки конкурентов. Господин Дубин сам уже это понял, иначе порадовал бы Вас результатами. Просто не хочет расстраивать и показывать, что Вы снова ошиблись на мой счет. А мне все это принесет больше пользы. Можете передать мою искреннюю благодарность за все интересные дела, связанные с оружейными компаниями.  – Лучше уберите Стрелкова: весь отдел поблагодарит, – проглатывая “Уберите руки от Димы”, предлагает Мария.  – И против кого будет дружить этот отдел?  – О, так Вы нашли очередной буфер? Волков – террорист, Стрелков – карьерист, и только Вы – благодетель. – А Вы решили сделать буфер из себя. Зачем? – неожиданно проникновенно спрашивает Хольт, и она поднимает взгляд. Его глаза тоже цвета черного чая – не напитка, самого сбора – значит, без линз. Хотя и без них Хольт может прекрасно видеть волнение и упадническую задумчивость. Четко выверенные, но это уже знать необязательно. – Уже ничего не изменить в лучшую сторону. Грома задержат. У господина Дубина заберут любое дело. Методы съёмки госпожи Пчелкиной в наше время вызовут такие же вопросы, как методы Грома. Я от всей души советую остановиться, пока не поздно. – А ещё не поздно? Вы просто забудете о них? – Не забуду, но вредить не стану: они не первые, кто бросает мне вызов. И они не Вы, чтобы мне это нравилось. – Запущенная форма мазохизма. – Не запущеннее, чем у Вас. Вы даже с собой нечестны, и раз за разом на этом попадаетесь. Ваши друзья знают о Вашей роли в терактах? – Все должно было завершиться без пострадавших.  – Не знают, – понимающе улыбается Хольт. – Бартер? Я не смогу рассказать об этом Грому, если он не попытается пробиться. Объясните, что здесь Вам ничего не угрожает и ему вовсе не обязательно приходить на выручку.  Уголки губ против воли поднимаются скорее в изломанной ухмылке, чем в улыбке, она тут же отводит взгляд. Полбеды, все ещё полбеды.  – Вы считаете по-другому? Вы боитесь? – А Вы не боитесь, и зря. Купленная Афинская – ещё не все министерство. – Мария… – Теперь улыбку сдерживает Хольт. – Как бы Вам сказать… Я её не покупал. Хотя личность любопытная. Господин министр регулярно благодарил небеса, что Вы сцепились именно с ней и не обратили внимания на него. Первый заместитель болел за Вас. А вот аппаратчикам и штабистам все равно, пока наше сотрудничество приносит свои плоды. Нет. Нет-нет-нет.  – Санкт-Петербург – только первый шаг, но шаг очень важный. Знаковый. Я долго наблюдал за этим городом, прежде чем вступить в игру. Помогал взлетать господину Разумовскому, меценату Санкт-Петербурга, и создал костюм, чтобы он избавился от обнаглевших “хозяев города” – правда, я не рассчитал масштабов безумия, о гибели ребенка действительно сожалею. Я скупил акции “Вместе”, чтобы соцсеть не уничтожили цензурой, рекламой и слежкой – теми, что исходят не от меня. Я искал подходы к высокопоставленным чиновникам, бизнесменам, лидерам мнений, поддерживал тех, кто поддерживал меня, мы… убеждали других не мешать. Нет, все не было гладко, кому-то я категорически не нравился – про Анну сказали недавно и не стали её отзывать – да и не хватало официального положения. И тут появились Вы со своим гениальным планом. Вы спросите: почему никто не сказал? Могу ответить только за сторонников: никто не думал, что Вы так далеко зайдете, а естественное движение даже пошло на пользу моему имиджу. Противники, наверно, испугались огласки такого раскола или побоялись, что Вы выберете другую сторону. Самое смешное, что Гром обвинял меня в создании спроса на оружие – но не догадался, что тактика стравливания действенна на любом поле. Играть на установках, страхах и мечтах людей мелких страстей так просто: заставь думать, что другой устроился выгоднее – либо сами перебегут, либо других утопят. Нет-нет, Вас я к ним не отношу, Вы пытались, это немного осложнило дело и не позволило решить все ещё раньше. Но затем даже мои противники все же осознали, что со мной нельзя ссориться. Кто-то ждал, что Вы скроетесь, кто-то предлагал мне свои варианты, но Вам помогать никто не собирался. И Вы сами сюда пришли – жаль, что не совсем добровольно. Зато было очень весело выслушивать от Ваших коллег заверения в собственной роли и самые разные метафоры: “белый платок”, “сакральная жертва”, “бонус”. Я даже сдвину мат не в последнюю очередь для того, чтобы посмотреть, как низко они падут. Мария делает глоток, не чувствуя вкуса, но даже его теплота не может согреть в этот всё ещё не дождливый день. Вот сейчас бы не помешал Игорь с папкой новых доказательств. Хотя если в деле замешаны ТАКИЕ верхи, Грома этой же папкой и прихлопнут. И не только его. Увольнение с сохранением операции, задержки в Минфине и банке, критика из-за договора с Волковым, нерешительность на позавчерашнем совете и упоминание об Англии только на вчерашнем – можно было догадаться. А Мария думала, что все контролирует. Списывала незаинтересованность министра на занятость, эмоции других – на личное отношение. Мир трёх Б, чтоб его… И пусть Хольт рисуется – не бывает таких однозначных фиаско – положение не вдохновляет. Просто так подробности про министров не выдают. Он правда просто купил всех? И добил компроматом? И еще чем-то, что случилось вчера, кроме передачи дронов? Ах да, вопросами от Англии из-за Хольтовцев – угрозой персональных санкций, как минимум.  А самое, самое обидное – что не в Хольте дело. Дело в чужих амбициях, жажде наживы, властолюбии… и стереотипах, что главное оружие женщины в погонах – красивые глаза. …вот зачем приглашенные журналисты, букеты и фото, помимо очевидного, – типа записи в вишлист. Вот почему наручники – типа ленточки на подарке. Вот ещё одна причина забрать линзы – начать разворачивать презент.  – Вам нравится потолок или Вы надеетесь, что меня поразит молния за все мои злодеяния?  Мария понимает, что в раздумьях машинально запрокинула голову – обычный прием, чтобы отвлечься, не испортить макияж слезами, а репутацию слабостью. К счастью, глаза только начали теплеть, и можно пару разу моргнуть, не устраивая спектакль “что-то попало в глаз”.  – Путаетесь в показаниях. Позавчера говорили, что местные царьки Вам мешают. – А вчера Вы сами догадались, что я нашел подход – особая программа на дронах. Временно, конечно, вскоре я решу эту проблему. Так мне ждать решения другой?.. – “...пока я сам не разобрался” слышится в паузе.  – Я попробую поговорить с Игорем. И с Юлей и Димой.  – Вы с ним… – Я не с ним, – резковато обрывает Мария. – Просто очень хороший человек. Коллега.  – …с ним похожи. Вы рассказывали ему об Анне?  – Нет. Бартер? Я могу очень честно рассказать, что с ней все в порядке на сегодняшний день, если увижу ее. – Мне становится все любопытнее, есть ли новость, способная сбить Вас с толку больше, чем на пару минут.  Если бы: Мария просто не позволяет себе нырнуть в отчаяние. По знаку Хольта ей вручают смартфон. Анна-Франсуаза выглядит бодрее, чем вчера, волосы все же заплетены в косу, но особенное выделение некоторых слов настораживает. Она снова вворачивает “время” и “не сосредоточишься”, и Мария осматривает руки – некоторые запрещенные вещества вызывают сбой концентрации – но следов от инъекций нет. Хольт, как и в прошлый раз, лично забирает телефон после полуминуты, спрашивает что-то на голландском – Анна отвечает на нем же: без страха, затравленности или обречённости, скорее с усталым вызовом. Ещё пара реплик, мужской голос, и телефон откладывается, а Хольт выжидающе смотрит на нее. – Хотите, чтобы я звонила сейчас? Здесь? – …когда все же выбита из колеи и толком не знает, что и как сказать?  – По громкой связи, будьте так добры.   Ситуация отдает сюром: Хольт завтракает, пока Мария пытается объяснить Игорю, что ему не надо забираться в особняк, используя ее карточку. Она почти слышит, как в головах Грома, Юли и Димы крутятся шестерёнки в попытках понять, что Мария хочет сказать на самом деле. Это напоминает игру в “Есть контакт!”, “Элиас” и испорченный телефон одновременно: они стараются объяснится при наличии того, кто не должен не только ни в чем разобраться, но и заподозрить, что от него нечто скрывают. Сложно не подозревать, когда собеседники долго думают над словами и формулируют ответы то намекающим, то полувопросительным тоном. И все окончательно становится безнадежным, когда Мария упоминает об Анне. – Он там правда пленных коллекционирует? – очень нехорошим тоном спрашивает Дима. – Черт, нет, конечно, я вообще о другом! Я в порядке, Анна тоже, тебе… всем не надо приближаться к особняку. – Поняли. – Судя по тону, Игорь ничего не понял, но решил действовать напролом. Что, если Хольт и хотел этого? Подстегнуть оставшихся противников, заставить ошибиться? Эта троица может просто рвануть сюда в полном составе, а Прокопенко… а Прокопенко вообще нельзя было просить о помощи со связями! Его же перемелет между этими проклятыми сторонами, что прохольтовцев, что анти! – Так, приказ старшей по званию. Забудьте обо мне. Все, стоп, и Федору Ивановичу передайте, что все отменяется. Не лезьте никуда! И… – Она умолкает, понимая, что сама бы после такого тона уверилась, что собеседнику просто приставили дуло к виску, но в голову ничего не приходит. – И простите, что втянула вас в это. Я что-нибудь придумаю, обещаю. Просто без резких движений, ладно? – Хольт, видимо, понимает, что разговор идёт не в том русле, и встаёт. – Передаю телефон господину Ван Дер Хольту. Дим, пожалуйста, не выступай. – В смысле?!.. Конечно, в трубке поднимается шум, но ее уже перехватывает Хольт. Он предусмотрительно отключает громкую, опирается на стол, как во вторую встречу. Не то дежавю, которое хотелось бы. – Думаю, можно не представляться… Теряете хватку, госпожа журналистка: сегодня состоится мое интервью Анне Теребкиной, вскоре – пресс-конференция… Конечно, согласилась: это будет эксклюзив. Как будущий почетный гражданин, я весьма обеспокоен проблемами города и намерен помочь их решать… Зависит от вас. Если не будете мешать, я могу кое-о-чем умолчать… А вам ничего другого не остаётся, кроме как поверить. В качестве жеста доброй воли могу отозвать своего человека и… Константину, кого же ещё?.. Господин Дубин, я не общаюсь на повышенных тонах и Вам не советую… Но ей-то поверите?.. Да, так просто это признаю: в шпионаже больше нет нужды… Госпожа Архипова уже вам объясняла: на моей стороне много влиятельных людей, вы ничего не сможете сделать… Ничего особенного, маленькое соглашение… Это вас не касается…  Пауза чуть затягивается: Хольт слушает, не пытаясь перебить и по-новому вглядываясь в ее лицо. Огорошенный Дима вряд ли стесняется в выражениях, и Мария старается думать о другом. Хотя бы понятно, откуда Хольт так много знал, кто стащил документы и чьими стараниями “визит” Волкова так долго оставался незамеченным. Непонятно, как много узнала Константина, и… И Мария окончательно перестает что-либо понимать, когда сквозь перчатку свободной руки с треском пробиваются искры. Она встаёт, не зная, стоит ли что-то делать, пока Хольт щелкает пальцами – боковым зрением Мария видит, как Отто выходит из зала. – Какой я подлец, судя по Вашим словам. – Тон у Хольта насмешливый, но взгляд на расползающуюся перчатку стоический. – Только я стараюсь глобально улучшить мир, пока вы цепляетесь за стереотипы. Герой-Гром устроил пребывание в карцере без надлежащих условий и сна. Боится, что я устрою то же другим? – Искры оборачиваются мини-молниями. – И я понимаю, отчего так беспокоится госпожа Пчелкина. Она первой выложила кадр с полигона, где я церемонно целую руку госпоже Архиповой, с абсолютно бесцеремонной подписью. – Часть руки будто покрыта паутиной молний, и Мария вопросительно кивает на нее, получая почти неслышное и читаемое по губам “Нет”. – А вот Вы? Ах да, шантаж адвокатов. Думаете, я тоже нашел на госпожу Архипову нечто, что стало настоящей причиной сдачи, и теперь подумать боитесь о том, чего ещё я могу потребовать? Минуту... – Ему подносят маску и новую перчатку, и треск стихает. Хольт дослушивает и заканчивает относительно спокойно: – У меня есть принципы… Именно… Это я и хотел услышать с самого начала. Он отключается от разговора, с любопытством оглядывает остатки перчатки, пока Мария пытается понять, что должна чувствовать от новых фактов. Она тоже не святая, и стая многого о ней не знает. В обычной обстановке Игорь бы получил нагоняй, Юля – разговор о женской солидарности, а Дима – просьбу быть осторожнее. А сейчас это ощущается, как ком снега, рухнувший с крыши после пласта льда – не так серьёзно, но эй, не лучшее время. И это ещё не конец: Хольт возвращает телефон и кивает на кресло – “завтрак не окончен”.  – Госпожа Пчелкина пообещала, что особняк оставят в покое, и я даже верю, что в ближайшее время они сдержат слово. – Что Вы им наговорили? – Правду, о которой они не знали. Константина – мой человек. Я намекал, когда говорил, что Вам надо следить за тылом. Хотя Вам и за своими людьми стоило присматривать. – Я дам Игорю втык. Мне жаль, что так вышло, правда. Он переживал за город и Прокопенко. Юля ничего не выкладывала у себя, а если на неофициальных каналах, то это не то же самое. Она привыкла с недоверием относится к любому, кто угрожает благополучию Грома и полиции. А про шантаж Димы я знала. – А про то, что мои гонорары позволяли  адвокатам защищать малоимущих?  – Пытаетесь показать, что только один Вы в белом пальто?  – Показываю, что если Вы взялись всех оправдывать, можете попробовать и со мной. Или хотя бы не очернять.  – Вам не надоело делать вид, что Вы герой? Показываете истинные лица других, говорите о благополучии города и принципах. Но тех, кто Вас знает, Вы этим не обманете. Хольт смеётся без особого веселья, отстраняется от стола. – А Вам не надоело, что хочется быть героиней, но многие все равно видят в Вас королеву? И пост Вы получили не за ум, и сделать ничего не можете без посторонней помощи, и принципы амазонки… Переходите на сторону зла, хотя бы не так обидно будет. Один-один. А общий счёт такой, что даже думать не хочется. Но, конечно, нельзя оставить ее без контрольного, и Хольт, подхватывая с тарелки круассан, издевательски-вежливо интересуется напоследок: – И да, моя неизбывная, а Вы уверены, что если бы не Ваш великолепный план, я бы действовал с помощью терактов?  Это блеф. Блеф-блеф-блеф. По пути к комнате Мария выстукивает Диме успокаивающее СМС для всех троих – хватит и того, что она в некоторой фрустрации, стая не должна отвечать за других. Почему так сложно – не до слез и сигарет, глубиннее, солонее и горше? Слишком много всего за короткое время, и если вопросы к другим бессмысленны, то к себе – безжалостны. Сейчас бы расшвырять вещи, или сорваться на кому-нибудь, или вернуться в зал и помочь с электричеством, наказывая себя. Хольт ведь отлично все просчитал: она сама себя сожрёт за невнимательность и глупость. Мария ненавидела оказываться неправой как раз по этой причине – чтобы не лежать потом, глядя в потолок, и не спрашивать с себя куда строже, чем кто-либо. Птица бы не отказалась от мести. Волков бы не отказался от помощи Разумовскому. Хольт бы не отказался от Питера. Чиновники бы продались кому-то другому. Стая бы поступила по-своему, и может быть, даже хуже. Но. Если бы без ресурсов Хольта (в том числе договоренности с англичанами), все было бы куда скромнее? Если бы он сам исподволь подбирался к городу? Если бы она не сосредоточилась только на нем? Если бы она сосредоточилась на нём до такой степени, чтобы это рассмотреть – хотя бы задуматься о смысле того, что было на виду?  Первый же комплимент: Хольт не просто знал об Анне-Франсуазе, он знал про весь план от министра, но понимал, что Мария отчитывалась перед вышестоящим не обо всем. Недоумение на её слова об английской пословице: западная разведка, некогда переславшая материалы ей, затем договорилась с ним, и Хольт просто пытался понять, что за странный блеф. И все шахматные метафоры-жучок-слова про разочарование: он провоцировал, чтобы узнать, до сих пор ли ей ничего неизвестно о его связях в министерстве. Но нет, надо было высокомерно думать о том, как приятно будет победить и утереть всем нос! Мария анализирует все случившееся событие за событием, равномерно отщипывая от принесенной на второй завтрак булочки. Теперь, в ретроспективе, многое понятнее: коллег постигла почти дилемма василиска Роко . Значит, министр и часть аппаратчиков-штабистов за черных. "А хочешь любить – Так люби Родину, что тебе нужно ещё?" но если уже знаешь, что и как будет лучше? Есть ли вообще это "лучше", если приходится выбирать из изжелта-белого и темно-серого? Сдоба заканчивается одновременно с попытками как-то все рационализировать, не сваливаясь в безнадежность.   Август Ван Дер Хольт – преступник, который разжигает конфликты и создает спрос на оружие. Август Ван Дер Хольт – меценат и борец с произволом всех мастей. Это две грани одной ситуации. А факт в том, что к Хольту не подобраться официально. Неофициально, наверно, тоже: все понимают, что всплывет наружу, Марию закопают при любом шаге в его сторону. Если у неё вообще получится сделать этот шаг, что в плане ресурсов, что в плане самой возможности. Не говоря уже о… “бонусности”. В сухом остатке: Хольта невероятно, просто невозможно сдвинуть. Только с помощью кого-то сильнее, но, во-первых, может не выйти, во-вторых, четвертого, если не пятого, крупного преступника за год Питер не потянет, в-третьих, этот кто-то может оказаться ещё хуже. Плохая идея. Тогда… тогда… Чёрт, ну остаётся только достать белую футболку, чтобы полностью соответствовать “белому платку”! Она долго смотрит на Деву и святую, пытаясь успокоиться. Ладно, не грызем себя, ищем плюсы. Они с Анной все ещё целы, стая с Прокопенко на свободе, и есть шанс, что это не изменится хотя бы на сегодня. Стрелкова, скорее всего, уберут обратно в Москву. Мат отодвинулся – непонятно почему (явно не только по озвученной причине), но все же. Мария четче видит ситуацию и больше не надеется зря. Если вышестоящим так плевать на нее, то ей тем более. Она должна близким. Стране – потому что давала присягу. Стае – потому что они не остановятся. Себе – потому что самобичевание самобичеванием, а она у себя одна.  С такой точкой зрения легче, даже получается перехватить пару часов сна и наскрести немного позитивного настроя. Обедать без Хольта даже скучновато, но возвращается он к трем, когда Мария уже прогуливается по особняку. Пасмурная погода предоставляет отличное оправдание, да и при искусственном освещении убранство выглядит по-другому: лампы и подсветка налагают отпечаток современности и “музейности”. И это не позерство, это стиль жизни. Мария бы не удивилась, узнав, что вместо будильника у него мини-оркестр или, на худой конец, дворецкий с колокольчиком. А на неё всё это давит, и подчеркнуто нейтральные взгляды вышколенной прислуги в том числе. Некоторые комнаты закрыты на сканер отпечатков, но стоит постоять перед одной из них охранники, переглянувшись, предлагают пропустить: “If miss wants to wait here….”. Комната оказывается спальней, а выходить из неё медленно и не теряя чувства собственного достоинства оказывается сложнее, чем она думала. Какой же Хольт… своеобразный человек. Miss wants стереть из памяти ещё более нейтральные взгляды охранников, но её уже находит Николь с просьбой подойти к спортивному залу.  Мария невольно тормозит перед дверным проемом – Хольт справляется с тренером с боксерской грушей и без нее. Похоже, кое-кому, не обременённому футболкой, уже доложили о её прогулке. Мария переступает порог, натягивая на лицо самое ледяное выражение. Конечно, оно разбивается всего лишь о взгляд – ее словно с головой окунули в ночь. То ли желание видеть, то ли желание победить, то ли просто желание. Хольт бьет по груше – и электричество, преобразовавшись в кинетическую энергию, заставляет пошатнуться тренера. На полу здесь обычные маты, но отныне Мария готова разглядывать их до скончания времён. Хольт негромко сообщает тренеру о перерыве, и тот кивает, уходя с поля. – Вы быстрее, чем я думал. Тут… проблема. – На маты падают белые – вот позер! – боксерские перчатки. Ладони покрыты сияющими линиями молний, как проволокой. Наверно, отчасти удары помогают, но вопрос того, когда они перестанут срабатывать, открыт. – Мне поставили что-то вроде перекрестного шаха. – Что?! Хольт держит паузу, пока небрежно натягивает тонкие перчатки и набрасывает тренировочный халат.  – Гром сжёг личный архив доктора Рубинштейна, часть из которого была обещана мне, – основную причину, зачем мне нужен был именно Санкт-Петербург – и повесил это на моих людей, с которыми доктор встречался в больнице. Отпечатки, нужные свидетели, мотив – уничтожить архив, скрывая кражу – весьма убедительно. Мария невольно улыбается. Ну и… Игорь. Вот это “слежка”! Пока она рефлексировала, кто-то работал. Таким образом, Питер уже не так интересен, чтобы бросать на него все ресурсы, а Рубинштейн настроен против Хольта. Снова так себе методы, но людей Хольта уже никто не тронет – Стрелков не даст, просто развалит сфабрикованное дело. С этим уже можно работать. Достойный ход в сложившихся условиях.  Хольт смотрит на нее странновато, хмыкает. – Это была нервная улыбка? Вас поставили в некрасивое положение, понимаю. – А я – нет. Некрасивое положение – в смысле, я не догадалась об архиве и не могу шантажировать Вас им? И вообще не знаю, зачем Вам сотрудничество с Рубинштейном?  – Не лжете, – удивлённо отмечает Хольт. – И не знаете, что доктор Рубинштейн интересуется сверхлюдьми? Обладателями сверхспособностей самых разных форматов. – Звучит антинаучно. – Но вписывается в предположение Игоря о Птице. И многое объясняет. – Если что-то нельзя объяснить, ещё не значит, что это антинаучно – просто у людей ещё нет средств для познания такого уровня. Электромагнитное поле начали использовать не так давно, а мой электрокинез, наверно, уникален. Но у доктора были разные идеи и предположения на этот счёт.  Та-ак. Когда вчера он говорил, что ее получить проще, он имел в виду не психотерапию, а эти сведения? И если Рубинштейн теперь считает Хольта своим врагом по вине друзей Марии, “некрасивое положение” – это мягко сказано.  – На полу точно нет ничего интересного. Ждёте, пока провалится подо мной? – Жду, пока Вы озвучите проблему. – Лучше решение: Вам придется пробыть здесь немного дольше, чем я думал. – И помогать больше, чем Вы рассчитывали, а начинать прямо сейчас? – не удерживается она.  – Про помощь я не говорил. Что Вас так… раздражает в ней? Сложно признать, что Вы можете помочь? Какие-то моральные соображения про помощь врагу? Или боитесь? – Если первая фраза пресная, то последняя сладко-острая, а следующая – горький шоколад с крупицам морской соли: – Мы ведь взрослые люди, можем не обращать внимания на стереотипы.  Да, Марии не семнадцать, чтобы бледнеть-краснеть-падать в обморок от одного намека на взаимодействие сильнее объятий. У нее есть чувства, которые позволят снять напряжение, и не признавать этого уже глупо. Ей будет приятно поцеловать его, даже понимая, что это неэтично. – Взрослые люди не обращают внимания на стереотип, но не на позицию другого.  И будет мерзко, если её согласие станет номинальным. Мария ему не приз и не успокоительное, чтобы пользоваться, когда заблагорассудиться, наверняка есть другие способы утихомирить электричество. Она поднимает взгляд, пока в голове звучат фразы отца, произнесенные в последний разговор: “С твоей мордашкой с тобой не в шахматы захотят поиграть… Впрочем, ты что там, что там проиграешь”. Мария тогда ответила: “Я в некоторых играх принципиально не участвую”.  – Это связанные понятия. – Вы удивитесь, но последнее, о чем я мечтала в этой жизни – понимать, что Ваше волшебное слово “Анна” сильнее моего “Засужу”. Даже знать не хочу, как Вы проверяли, что работает, а что нет. Август, при всем – оставшемся – уважении… Взгляд Хольта темнеет, как камни, омытые океаном, с ладони срывается искра. Мария чувствует странное удовлетворение от того, что ей удалось его задеть.  – Я бы мог сказать Вам, как господину Дубину, что у меня есть принципы, или как Мико, что иногда только через время понимаешь – очередную даму больше твои деньги интересуют… Но Вы не поверите. Ладно. Закройте глаза, не дергайтесь, отвечайте, я настаиваю. Вот как. Да пожалуйста! Мария, делано дёрнув плечом, закрывает глаза. Вообще так даже проще: хоть не видеть, как он подходит, и не думать, что это очередное бесплатное зрелище для его людей. Интересно, он им доплачивает за вредность – то с ментом посоревноваться в реакции, то в тюрьме посидеть, то побегать за маской и перчатками с перспективой стать шашлыком, если не успеешь? Перчатки, к слову, снова не выдерживают испытания – треск почти такой же, как в завтрак. – Будет больно – скажите. – Так отвратно целуетесь? Хольт фыркает, почти невесомо прикасается к ее лицу – кончиками пальцев – но даже так Мария чувствует покалывание, сменяющееся ровным теплом с искорками морозца. Ни жжения, ни зуда, вполне терпимо, главное, чтобы потом резко не ударило.   – Очевидно, мы не поняли друг друга, – неожиданно спокойно извещает Хольт и продолжает куда медленнее, явно подбирая слова на не родном языке: – Все мои вольности с начала общения – предупреждение, что все будет так, как мне удобнее. Про поцелуй для снятия напряжения я упомянул, чтобы поддеть и понять, как много знала Анна. И, говоря про “бонус”, цитировал других, я вовсе так не считаю. Никаких вечеринок, или что там имел в виду господин Дубин, в этом доме нет. Есть ещё какие-то смущающие моменты?   – Вы меня успокаиваете? – нейтрально уточняет она. Довольно странный способ: делать это, прикасаясь к линии овала лица.  – У меня получается? – А Вы как думаете? – Я думаю, что отчасти. Если Вы черное надели потому, что вчера я заметил, что Вам идет синий, то это глупо. – Может, это просто символ того, что в глазах общественности мы поменялись местами. Вы восхитительно эгоцентричны. – А Вы космически красивы. Это не угроза, комплимент или подкол, это факт. “Мария красива, потому что она Мария”, есть такое стихотворение . Потому что это не только о внешнем, это о характере и – будь я религиозным – о душе. Что бы Вы не думали, я Вас… уважаю не только за красивые глаза – за мысль во взгляде.  – Линзы забрали, чтобы удобнее было мысль рассматривать? – Нет. Чтобы эмоции льдом не перебивались. Вы такая яркая и такая упрямая... Хольт обхватывает лицо всерьез, ощущения усиливаются, но качественно не меняются – тепло и не больно щипает. Как от нагревшейся зарядки, при условии, что к ней прилагался бы холодок. Треск перерастает в гудение, воздух свежеет, и тепло с морозцем парадоксально кажутся мягче. Только вот чувство неправильности не уходит. Хольт прикасается так, будто она дорогой механизм. Аккуратно проводит пальцем по щеке – почти без нажима, но на коже остаётся след словно от скользнувшей снежинки – и Мария понимает, что не так. Она распахивает глаза и замирает уже не от приказа – от того, что ладонь Хольта, причудливой гирляндой оплетенная молниями с движущимися бусинами искр, касается ее безо всякой перчатки. Мария помнит ощущения от давней мини-молнии – было неприятно. А сейчас при явно большей мощи – как на электропроцедуре на минимуме. Гудящее безопаснее серебро завораживает, ежесекундно меняясь визуально, но не по сути. Сейчас она нечужая для молний и искр.   – Вы видели силу заряда. Если он не может Вам навредить, я тем более не смогу.  То мгновение, когда Мария смотрит в его глаза с такого расстояния, пока он не убирает руки и не отстраняется, вмещает в себя слишком много странных мыслей. Хольт ведь устал не меньше ее, и сейчас сквозь ауру деловитого успеха, огромного влияния, аристократических манер, больших денег и хищного обаяния пробивается что-то другое, уязвимое, человечное. Хрупче любой техники и крепче любой брони. Что, если он искренне советовал не курить с подоконника? Что, если не издевался, когда упоминал Диму? Что, если в завтрак не настоял на помощи, потому что не собирался настаивать вовсе? …Что, если он не просто не хотел быть злодеем – в том числе не хотел быть злодеем для нее?..  – Убедительно. Ладно, я рада, что ошиблась и что Вы не мои коллеги – во всех смыслах. Представляю, что мог наговорить Дима, я так не думала на самом деле. И… я не думала, что из-за этого Вас так… что Вас это стриггерит. Вам не больно, когда электричество держится так долго и усиливается? – Приятного мало, но не больно. Это отражение моих эмоций, они не вредят мне. Я бы знал больше, но спасибо Грому, придется разбираться самому. Впрочем, Вы тоже не заскучаете. – Хольт привычно улыбается, возвращая маску расслабленного победителя по жизни.   – Мне и так очень весело, хотя я вне поля. – Как будто я не догадываюсь, что Вы партизанка и гуляете по всему особняку не просто так. О, да, забыл в объяснении спальню. Я не настаиваю, не использую волшебные слова, но я там обычно после полуночи. Так, мало ли.  Дева Мария и святая Марина, дайте ей сил.