Белые начинают, черные выигрывают

Вернувшись в комнату, Мария звонит не сразу – и дело не только в том, что ей надо успокоиться после разговора с Хольтом. Дима из всей стаи понимает её лучше всего, да и переживает больше всего. От легкой психохирургии он отбрыкивается, давая лишь промыть саднящую ментальную рану – вяло соглашаясь, что предали не его лично и это ничего не говорит о нем, как о человеке. – Я понимаю, но… я виноват. Должен был понять, что совпадений не бывает. – Расклеился. Винить его за это нельзя, но сейчас не до сантиментов. – Это я должна была всё понять. – Розоволосая девочка с говорящим именем , которая не задает лишних вопросов про цветы и прикрывает от Стрелкова, – это персональный подкол. – Я должна была своевременно задаться вопросом о слитой информации: в таких партиях без засланных людей не обходится. Константина могла очень крупно подставить вас с Игорем.  Дима чует непроизнесенное “Крупнее, чем вы сами подставились”: – Извини, что… Всё как-то… не знаю, как мы к этому пришли. Ещё и бессмысленно оказалось. На интервью Хольт обыграл задержание людей! – Я уже всё сказала в сообщении: у всех свои средства, но какие-то ценности должны сохраняться, закроем пока тему. Хольт представил все как полицейский произвол? – Отчасти. Типа он и его люди законопослушны и подчиняются самым абсурдным поступкам полиции. Проблема не в ней: мы простые исполнители, а над нами – люди, подверженные ошибкам и стереотипам, вот с его дронами все пойдет куда лучше! И предложил ещё повысить заработную плату, чтобы у нас были ресурсы на саморазвитие.  – Люди над вами – это камень в мой огород? – не позволяя себе хмыкнуть на последнюю фразу, уточняет Мария. – Нет. Даже когда Анна Теребкина прямо про тебя спросила, отказался от комментариев. Это про других: он коротко высказался, без фамилий. Только Юля кое-где сообразила, о ком. Разные шишки питерские и не только. Он хочет затронуть эту проблему на пресс-конференции. А она будет послепослезавтра. И тогда же поставит мат. В мире власти эмоций и информации, даже непроверенной, мнение – самое серьёзное оружие: кому, как ни оружейному магнату, это понимать. Хольт избавится от тех, кто в курсе его махинаций и может представлять угрозу, уже не деля на союзников и противников. – Понятно. Спасибо, вы все огромные молодцы. С архивом вышло мощно, прямо то, что нужно. Ты хороший человек, Дим. Я рада, что познакомилась с тобой и оказалась права: ты один тех, на ком держится весь город. – Спасибо, – дежурно произносит тот. Ему приятно, но этого все ещё недостаточно, чтобы встряхнуть и вывести из морального оцепенения. – Помнишь, в чем ты мне поклялся? – Дима ни в чем ей не клялся.  – Да. – Сделай завтра. И… очень нужна помощь с тем, о чем догадался Игорь. У меня нет никакого права просить о таких вещах, но сам понимаешь, чем это может закончиться.  – Хорошо. – Игорь с Юлей пусть перестают копать под Хольта: им и без него есть чем заняться.  – Передам. – Ты тоже. И от Стрелкова отстань, просто… рапорт его начальству черкани.  – Окей? – По мере объяснение недоверие в голосе Димы возрастает, пока последняя реплика не звучит почти вопросом. Он все верно понимает, но не может взять в толк, почему их так отодвигают от Хольта, ещё и с “клятвой” и “помощью”. Осторожно интересуется:  – Это всё? – Всё. Ты верно понял, что ваша стая обходит Хольта, его схемы, людей, активы, что угодно, по широкой дуге. И посторонних не подпускает. Хотя я бы советовала тебе сегодня закинуться снотворным и нормально выспаться. – Что он с тобой сделал? – В голосе Димы прорывается полная безнадега. – В смысле… не в этом смысле… но он обещал амнистию нам? Сказал, что искренне радеет за Питер, а торговля оружием – это так, хобби и чтобы отца не огорчать? Близкими пригрозил? Что?!   – Ничего. Тебе сейчас больно из-за Константины, я понимаю, но это не должно заслонять другое. Ты не видишь всей картины.  – О чем ты? Добивать раненого плохо, но он бы все равно рано или поздно узнал – именно Дима, чуткий и внимательный к деталям. Лучше на её условиях. Лучше, когда она может это использовать в качестве шоковой терапии. – Правильный вопрос: что я сделала. Все началось, когда я проанализировала работу полиции и поняла, что так дольше продолжаться не может. Показатели раскрываемости – результат не слаженной работы разных отделов, а заслуга одиночек, которых так любит превозносить толпа, и показатель доверии к полиции держится только на этом. Но люди не супергерои, они ошибаются, как ошибался Игорь. Сам видел, что было… Нам нужны дроны и толковые сотрудники, нужен коллектив. Я хотела показать, что Игорь не тянет роль символа – и он бы пообижался, но в душе был бы благодарен, потому что он не из тех, кто долго может жить в придуманном СМИ образе. Я пригласила Хольта, зная о том, как он создает спрос – чтобы дискредитировать и вынудить сотрудничать, поставлять дроны и технику для модернизации. Я связала его с Волковым – потому что тому нужна была месть для Разумовского, а мне нужен был боец его уровня с его связями и Разумовский с его айти-талантом. Вот как выглядела моя реформа целиком и полностью: не поставить мат, а превратить чужие фигурки в свои. Нам нужна нормальная структура, работающая сильная система, в которой не нужны подвиги, потому что и так все хорошо работает, а не то, что есть сейчас. И шумиха нужна была строго для верного освещения проблем, а не создания новых. И хотя все пошло наперекосяк… Ещё можно кое-что выправить. Ради города.  Молчание. Мария вспоминает, как ерошила его волосы, а Дима смотрел удивленным котенком. – Это правда. Точнее, моя точка зрения на факты. И Хольт либо точно знал обо всем, либо догадался за все время, так что я ничем не рискую, рассказывая это тебе.  Молчание. Мария вспоминает, как обнимала его – Дима напрягался от её слов.  – Ты злишься. Имеешь право. Просто направь эту злость в нужное русло. Молчание-молчание-молчание. Дима, расследующий дело, лихо везущий её к Прокопенко, не желающий отпускать её к Хольту… Волчонок, который так ей доверял. – Я злюсь только на себя, – наконец говорит он, и спокойствие в голосе как тишина перед взрывом. – Я думал, что Хольт правда только недавно стал во главе компании и не имеет отношения ни к костюму Разумовского, ни к провоцированию конфликтов, ни к той кипе дел, которой я занимался – что все это на совести его отца и совета директоров. Думал, ты… хороший человек, который просто принимает непопулярные решения. А вы с ним одинаковые. Да, куда мне, обычному полицеишке, до всех ваших многоходовок!  – Так докажи, что можешь в эти многоходовки. Ты повзрослеешь и поймешь. – Скорее сдохну юным наивным идеалистом. Будет иронично, если от дрона, когда Хольт поймет, что не все продаются. – Не каркай. – Если началась небольшая рисовка, то Дима выдержал. Ему очень плохо, но это ровно тот заряд, на котором он протянет до финала этого безумия. Молодец, она не ошиблась в нём! – Передай то, что я сказала. Сам понимаешь, что это единственный вариант. И информация про реформу не должна стать общедоступной. – А то что? – А то совесть загрызет, что из самолюбия все угробил. Ты уже не придумаешь ничего лучше. И я могла бы не говорить тебе правду, цени честность. Дима молчит, но делать ему правда нечего. Теперь немножко надавить на синдром спасателя.  – Только не кричи больше на Хольта, мне было неловко. – Мне как будто ловко было!.. Всё нормально?  – Да. Мы, одинаковые злые злодеи, своих не трогаем. – И чуточку подразнить. – По злодейскому кодексу чести – учим наизусть, когда понимаем, что не тянем на героев, а концепцию антигероя все равно мало кто знает.  – Хольт использовал Волкова для терактов, Волков Хольта для мести, ты хотела использовать теракты для того, чтобы использовать Хольта… Героями быть не обязательно, достаточно не быть мудаками. Или хотя бы признавать, что цель не оправдывает средства. Я сейчас все сделаю уже просто чтобы этот кошмар закончился. Но можно было не доводить до него!  А ещё можно было сидеть в этом болоте годами, наблюдая новых и новых чумных докторов и понимая – цель не оправдывает средства, но без средств цели не достичь.  – Теперь все равно. – Скажи это пострадавшим. Теракты и на твоей совести. Я обещаю все сделать, но этого тебе не прощу.  – А Грому простил все его избиения?.. Я уважаю твою позицию, но не надо делать меня крайней. Здесь нет белых фигурок. Конец связи.  “Что он с тобой сделал?” – “Ничего”. С генерал-лейтенантом Марией Архиповой может сделать что-то только она сама. И сейчас Мария выбирает не доставать сигареты, а погрузиться в очередную книгу: незачем показывать Хольту, что её все же задел этот разговор. Так, немножко – это заедается принесенными на перекус фруктами. Все-таки хороший у Хольта пунктик на режиме питания. В отличии от представления о моральном допинывании противника. После стука в комнату входит не только он. – Да Вы, блин, издеваетесь? – вздыхает Мария, созерцая гостей. Так вот как она должна “ответить” за Игоря. Логично. – Нисколько, – с наигранной безмятежностью сообщает Хольт.    – Добрый день, Мария Андреевна. Рад знакомству, – жизнерадостно сообщает Рубинштейн. – Это Софа, моя ассистентка. – Та кивает. – Мы займём буквально пятнадцать минут Вашего времени. И тут щелкает – так четко и ясно, что даже неловко становится. Вот чья Афинская. Хотя Афинская ли? Если на место Разумовского нашелся похожий человек, то и на место генерал-майора его отыскать реально. Вот зачем очки – чтобы спрятать ненормальный взгляд и защититься от чужого гипноза. Вот причем “время” и “не сосредоточиться” Анны – под гипнозом, наверно, сложно оставаться в себе. Мария не указала все детали плана в отчетности и разрешила Анне проявлять инициативу, Хольту нужны сведения от обеих. – Я не настаиваю на честности, но ради Вашего же блага… – скучающе сообщает тот.  Тут настаивай не настаивай: под гипнозом в любом случае ответишь на вопрос, но в одном случае – сама, а в другом – правду из тебя вытащат.  – Не могу согласиться, что день добрый, Вениамин Самуилович. Софья… – Вспоминается фильм “Достать ножи”, где героиня не могла врать: ключом ко лжи стало то, что она перетасовала факты. – Наше знакомство мало что даст, говорить нам не о чем. Я вообще-то многого не знала. Мне даже о выходке Грома господин ван дер Хольт рассказал. – Здесь тоже нужно отойти от конкретики. Значит, надо тянуть время и продумывать формулировки. – Жаль, что архив пострадал. Надеюсь, с пациентами все в порядке? – Спасибо за беспокойство, Вы очень учтивы. Да, пациентов это не затронуло. Не стоит себя обесценивать: я уверен, Вы очень важный человек в развернувшихся событиях. Но не будем забегать вперед. Поделитесь тем, что раздражает, злит, пугает? Буду рад помочь. Мария жмет плечами и садится на кровать, глядя, как доктор устраивается в кресле, а Хольт кивает Софе на пуф, застывая у подоконника. Какое же серое, удручающе-серое без проблесков белого сегодня небо... Ладно, лучшая защита – имитация нападения. – Поможете, если расскажете, что Вы сделали с настоящей Маргаритой Афинской.  – Очень интересно. – Рубинштейн делает себе пометку в вытащенном из дипломата блокноте. – Почему “настоящей”? Почему Вы решили, что я имею к ней отношение? – Господин ван дер Хольт открестился, значит, она Ваша.  – Частность дихотомического мышления. Привыкли видеть врагов во всех, кто Вам мешает? – Я не враждовала с ней до этого, так что вывод напрашивался только один. – Действительно. А если я скажу, что это и есть настоящая Маргарита Афинская? Видите ли, Мария Андреевна, наше сознание устроено сложнее, чем это признается официальной наукой. У некоторых людей есть потенциал, который опровергает многие традиционные представления. Маргарита Афинская – одна из них. В результате терапии она стала той, кого Вы знаете. Марго, Мегги, жемчужина, – Гемма, драгоценный камень, оцените поэзию. Не могу рассказать подробнее, все же профессиональная этика, но я очень рад нашему общему результату, – вдохновенно вещает Рубинштейн. – Впрочем, извините, вернемся к вопросу. Так что Вы сделаете при таких вводных? – То есть, это не двойник, а она же с промытыми мозгами? На заднем плане Хольт хмыкает, Софа слишком вопросительно смотрит на него. Взгляд доктора становится острым, как булавка для препарации насекомых.  – Двойник? Что Вы имеете в виду? – Как тот, кем Вы подменили Разумовского в камере.  – Нет, что Вы, нет. Вернемся к вопросу. – Голос становится обходительнее. – Гемма не нуждается в помощи. Ваши действия? – Сделаю вид, что поверила. – “И разберусь с этим, как только появится возможность”. Если Рубинштейн говорит правду, то все ещё грустнее, чем казалось. Птица – очередная Гемма? И сколько таких Гемм на счету доктора?  – Спасибо за честность. А если принять мои слова на веру? Если это правда? – Она действует в Ваших интересах. Людям, думающем о благе кого-либо, кроме Родины – и себя в рамках необходимого – у власти не место. – Патриотично. Прокомментируете “и себя в рамках необходимого”? – Сначала кислородную маску на себя, потом на других. Иначе неэффективно.  – Похвальная осознанность. Вы всегда следуете этому совету? – Стараюсь. – Прекрасно! Реакции полностью соответствуют составленному мной психологическому профилю.  Марии хватает мимолетного взгляда на Хольта, чтобы понять: ему происходящее нравится мало: его взгляд, переведённый с Софы на Рубинштейна, все более недовольный. Действительно, зачем эти разговоры, если можно сразу запустить гипноз?  – Могли бы не мучаться с его составлением, а взять моё досье с психологической характеристикой у господина ван дер Хольта.  Рубинштейн приятельски улыбается, поправляет очки, ловит взгляд и… намертво фиксирует её словами:  – Машенька, я использовал это досье, но с характеристикой вовсе не мучался. Думаю, Вы со своей… психоразборкой?.. психохирургией меня понимаете. Любопытный метод – соединить женскую эмпатию с мужской аналитикой. Ещё любопытнее, что Вы сейчас раздражаетесь – так слегка, привычно. Вы считаете, что из-за моего сексизма: глупо делить характеристики на мужское и женское… Но нет. Вы раздражены, потому что сами ему подвержены. Вам унизительны любые напоминания о поле, даже если это комплимент или уменьшительная форма имени, а я ещё и упомянул эмпатию. И сейчас Вы злитесь, потому что я прав. Вы всю жизнь бежите от собственного тепла, потому что традиционно это считается женской особенностью, но Вы же не такая, Вы офицер, а не домохозяйка. Вы замораживаете в себе все неподконтрольное, любите технику за её предсказуемость и графики за объективность, Вы из себя хотите сделать машину. От личной жизни отказались по той же причине: страну любить куда благороднее и проще, чем живого человека. Да и отношения с отцом все же наложили свой отпечаток: Вы спорите с ним каждой мыслью. А сейчас Вам страшно, потому что Вы согласны, и Вам это не нравится. Вы так лихорадочно боитесь не добиться своих целей оттого, что взвалили на себя ответственность сразу за всех женщин в погонах. Вы используете других без их ведома, считая, что если не будете этого делать, они используют Вас. Вы привязываетесь к эмоциональным людям, психологически согреваетесь в их открытости, но никак не можете разрешить эти эмоции себе – просто разрешить, а не пытаться их использовать... Попробуйте сейчас. Разрешите себе боль.  Что за бред? Что за переворачивание фактов?! Что за снисходительность, будто она и правда маленькая девочка, которой надо объяснить её ошибки? Всё… не совсем всё так, Рубинштейну просто надо вывести её из равновесия. В целом он ничего не понимает! Марию задела скорее классическая менсплейнинговая интонация, чем тезисы.  – Так, Вы ушли в рацио, не надо со мной мысленно спорить. Если все, что я сказал, правда, то что Вы чувствуете? Разложите это на составляющие.  Если… Чувство, будто из Марии вытащили стержень, а тот оказался не железным, а хрустальным – красиво, но непрактично – и вся она словно рассыпается. Будто надавили разом на все болевые точки. Будто насильно сунули горькую таблетку, и хоть та проглочена, во рту мерзкое ощущение. Растерянность, опустошение, стыд…  Обида. “Кто угодно, независимо от пола, может взбеситься от уменьшительной формы имени. Личная жизнь… Доктор, Вы представляете, каково раз за разом слушать, что ты то ли фаворитка кого-то большого, то ли сама фаворитов заводишь? А если не это, то понятно, почему такая злая? А если и не третье, то понятно, почему мужчин так не любишь? А если и не четвертое, то понятно, почему не терпишь слюр? И страну любят, потому что любят, безо всякой компенсации и сублимации”   – Снова рацио. Да, много работы… Что Вы видите здесь? – Рубинштейн достает из нагрудного кармана круглый предмет на цепочке и покачивает.  – Медальон. – На крышке. – Спираль? Глаз со спиралью? Что-то дви… – Мир скручивается вокруг серебряного кругляша с бликующей картинкой, Мария машинально опирается на спинку кровати. Мир тускнеет и становится неподвижным, будто медальон выпивает из него все краски и силы. Мир замирает, и Мария вместе с ним, нелепо вцепившись в изголовье, в подобии сонного паралича.  – Теперь, Мария Андреевна, Вы ответите на мои вопросы: быстро, честно и полно. Что Вы знаете о сверхлюдях? – Концепт Ницше. – Этот вопрос предсказуем, и она успела придумать ответ. – Ещё так называют людей со сверхспособностями – узнала сегодня от господина ван дер Хольта.   – Что о них знает министерство обороны? – Ничего. Либо мне не говорят, у нашего министерства, знаете ли, традиция такая. – Юмор, наверно, лишний, но так проще. – Что Вы знаете о Сергее Разумовском, Птице и моей связи с ними? … – Вы себе делаете хуже. Это не такая ценная информация. … – Мария Андре… Софа! …Первым включается слух, но не понимание: Мария распознает два голоса, погромче и потише. Кажется, первый недоволен.     Голова словно превратилась в ёмкость с отвратно теплой водой: ее очень сложно держать прямо, мысли плещутся полудохлыми рыбинами, то и дело погружаясь в ил глухого раздражения. Тело тоже чувствуется неправильно – немного ломит, как при первых симптомах простуды, слегка подташнивает, руку будто царапнуло и сжало. В горло точно иглу воткнули, и не насквозь, а несколькими стежками. Мария открывает глаза и на миг ощущает себя в компьютерной игре или чем-то вроде того: Софа, придерживающая её за руку, невозмутимый Рубинштейн, Хольт, застывший рядом с обеспокоенным лицом,  кажутся незнакомцами.  – Как у нас самочувствие? – заботливо спрашивает доктор, и дереализация немного отступает перед заурядностью вопроса.  – Как у человека, который Вас засудит. – Это скатывается с языка почти без участия сознания. Мария даже не уверена в том, что говорит это Рубинштейну. Всё вокруг такое… странное, а фраза когда-то вроде бы дала нужный эффект.  – Какая необычная реакция!  – Мне тоже судом грозили, это стандартная реакция, – сухо извещает Хольт, почти склоняясь и упорно заглядывая ей в глаза. Неприятно.  – Для Вас стандартная, мне обычно обещают вырвать кадык, сжечь с психбольницей, переломать все пальцы и заставить вскрыть горло, – с достоинством сообщает Рубинштейн. – Софа, отпусти её. Мария Андреевна, извините за это, Вы… неадекватно реагировали. Краткосрочная память, наверно, немного пострадала, но ничего критичного, просто не надо сейчас пытаться вспомнить. Да, она что-то забыла. На руке следы зубов – она прикусила кожу, чтобы не отвечать? Что Рубинштейн мог спросить? Что Мария могла ему ответить?!  – Мария Андреевна, не надо себя накручивать, все в порядке. Хотите выйти? Вас выпустят на территорию. – Там дождь начинается, гроза будет… – Мистер Хольт, я Вам как психиатр говорю: это благотворно скажется на нервной системе. Вашей в том числе – Вы скоро перчатки испортите. Мария Андреевна, последняя и главная рекомендация: разрешите себе проигрывать. До свидания. – Мария, если Вас не будет через полчаса… – Ага.  Она приходит в себя уже под мелким дождиком. Все вокруг геометрично-совершенное: восьмиугольный двор в серо-светлой брусчатке, подстриженные кусты, небольшая открытая серая беседка с лавочками. Свежо.  Мария садится, смотрит на набирающий силу дождь, сигарету закуривает автоматически. Удивительно, как Рубинштейн ещё по этому не прошелся: женщины ведь курят, чтобы казаться мужественными! Гипноз смазал впечатления, но до чего же неприятно. Просто больно без рефлексии и анализа – и тем неприятнее понимать, что это, вообще-то, лайт уровень. Не пытки и не шантаж пытками других, Хольт даже не настаивал, чтобы она была честной – и все равно... Так долго все выстраивать, несколько раз менять, идти на размены и уступки – ради того, чтобы пшик получился как можно эффектнее.  Мария облажалась. Снова. Вовремя не поняла подсказку Анны про гипноз, не подготовилась и сейчас не представляет, что известно Хольту и Рубинштейну. Если был вопрос про Разумовского, они знают про архив: поджоги – почерк Птицы, и он помог Игорю. Если цепочка с медальоном-иконой не под одеждой, значит, она рассказала и о ней. Но что ещё? Это заведомо проигранные шахматы вслепую… И расхлебывать все равно ей: Мария завязала на себе слишком многое, даже стая с полученной информацией и случившемся с архивом не разгребется, даже если Дима все сделает идеально, даже если впряжется кто-то ещё, у Хольта будет шанс с блеском выиграть. Без неё они точно сцепятся…  Плюсов в случившемся ровно два, да и те сомнительные.  Дождь усиливается, и Мария морально настраиваться на возвращение, чтобы не идти в ливень, когда трезвонит телефон. Отвечать сейчас не хочется, и она молча принимает звонок – собеседник из тех, кто говорит первым и не нуждается в реакции собеседника. Мария прикрывает глаза, за шумом дождя и голосом в телефоне пропускает, что к ней подходят, и вздрагивает. Мистер-монохром с зонтом уже уходит, а Хольт протягивает куртку и переноску с тремя стаканчиками. Выражение лица даже не уставшее, а задолбанно-злое, перчатки явно новые, в тихом “Это Вам” четче слышен акцент. И, из какого-то извращенного (садо?)мазохизма, Мария, глядя ему в глаза, говорит в телефон: – Да, все плохо, нет, вытаскивать меня не надо. Мы с господином ван дер Хольтом сходимся в том, что и без отцов со всем разберемся. Маме привет. Что-то ещё? Я немного занята, меня тут угощают… – она берет переноску. – Это горячий шоколад и… горячий шоколад со спиртным? – Это успокоительное и двойное успокоительное на выбор.   – Пап, если это всё… – Позвони, когда поймешь, что сама не справляешься. И не маленькая уже, соображай, что и с кем… – Мария отключается, не дослушав.   – Уже полчаса прошло? – Сорок минут. Надевайте, ещё простынете. – А Вам нормально под дождем ходить? – С зонтом – вполне. – Хольт садится рядом, берет свой стаканчик, глядя на струи дождя. – И нет, молния меня не ударит. И фраза про моего отца была лишней и бессмысленной. Можно в отместку сделать больно ему. Можно промолчать или перевести разговор. А можно… Мария отпивает теплую сладость и отгибает рукав, показывая темную изогнутую полоску шрама.  – Хотите историю? Я получила этот шрам в лет семь, когда дворовой любимец Пушок забрался на шелковицу. Старшие посмотрели и решили, что сам спустится. А я… Я боялась высоты и побаивалась котов – да, милые, но царапнуть могут. Так что не знаю, зачем я это сделала. Может, надеялась, что опять позовут играть в футбол – когда я забила гол, мальчишки не обрадовались, а за Пушка могли и принять обратно. И я полезла на это гребанное дерево к этому долбанному коту. Очень страшно было. Уже не помню деталей, так, моменты… Подо мной чуть не сломалась ветка. Пушок вцепился в плечо так, что я чуть руки не разжала. И наконец, когда я уже слезала, я поскользнулась, съехала по стволу и порезалась осколком бутылки на земле. Мальчишки поржали, что я даже слезть нормально не смогла, но в команду взяли. – Идиоты. Впечатляющее происхождение героини, – искренне улыбается Хольт. – Нет, правда. Я думал, будет что-то, связанное с шахматами. Но это… эпичнее. – Я бы не сказала. Я кричала на все отделение, когда зашивали – анестезия сначала не подействовала, и когда снимали – уже без анестезии. Шрам вышел… такой себе, это он сгладился. Мама говорила, что он похож на драконью кожу и я теперь её маленькая драконица, но, если честно, шрам напоминал рыбий скелет. А отец… “Ты же красивая девочка, зачем тебя понесло?”, “Ты красивая девушка, давай сделаем косметическую операцию”, “Ты красивая женщина, а это странный шрам”. А это не странно. Это мой рыбий скелет, который я получила, сражаясь с собой. Я победила. Он больше я, чем вся моя внешность. – Мария возвращает рукав. Ливень барабанит так, что с крыши беседки низвергаются потоки, как с небольшого водопада, темно так, будто уже одиннадцать ночи, а не шесть, первая молния освещает все прожектором. Раскат грома звучит точкой, но это ещё не всё. – Я понимаю, почему Вы так часто говорите об ошибках – сама зациклена на стереотипах. Это обоюдоострое оружие, так что использовать его я не собираюсь. Я и в кафе все это начала после Вас. Ну и представляю, как я все ухудшила теперь. Можете сейчас не притворяться, что не злитесь. – Я не злюсь, но... Спасибо. – Боковым зрением Мария видит, что Хольт садится чуть расслабленнее, отпивает из стакана. – Вы не ухудшили, отец в принципе сложный человек, не было бы Вас – был бы другой повод для недовольства. Он не одобряет… хм… противоположность хищника… травоядность. Этикет – сколько угодно, мечтательность, мягкость, чуткость – уже нет. Он живет в мире целей и выгод, и даже когда я хочу подарить семье будущее, не понимает, что я не хочу терять и настоящее… – Хольт бесстрастно смотрит на потоки воды. Они в центре двора, кругом бушует стихия, молния вспыхивает ближе, но в беседке удивительно спокойно. – Почему Вы решили, что я злюсь? – Перчатки сменили же не из-за того, что Рубинштейн слишком долго ковырялся в моей голове, а из-за того, что оттуда выцепил. А мог бы ещё больше, доверяй Вы ему. И… К черту. – Она почти сдергивает с шеи медальон-иконку. – Раз Вы знаете, пожалуйста.  – Я никому не доверяю. А Вы… Это было очевидно, – слегка извиняющимся тоном сообщает Хольт, забирая украшение. – Вы же атеистка. – Агностик, но это подарок мамы. Нажмите на замочек, откроется. На его ладонь выпадает плоская мини-флешка – идеальная для того ноутбука, где Хольт, по словам Птицы, хранит информацию, которую не хакнуть иначе. Но Хольт, положив флешку в карман, обращает внимание на другое. – Верну позже с остальным… Это Дева Мария? С мечами и молотком?  – Это Мария Семистрельная и святая Марина. Да, мечи – или стрелы – и молоток. – Носите не только потому, что это подарок, но и потому, что это Ваши ролевые модели – добропорядочные женщины с оружием? И, конечно, в нём легко что-то спрятать. – Хольт возвращает медальон, и даже через минимальное прикосновение Мария чувствует тепло от электричества.   – Не только по этим причинам, но мне нравятся Ваши выводы. – Мне каждый раз кажется, что я все же понял Вас до конца и могу предсказать мотивацию и дальнейшие поступки, а потом… – он неопределенно ведет стаканом. – Не ожидал такой беседы с господином Дубиным. – Он хороший мальчик: заслужил немного правды и немного… той правды, с которой ему будет легче. И я заслужила его негодование.  – Я не только об этом. Вы… меня защищали? Нет, понятно, что защищали своих людей, потому что они уже ничего не изменят, но Вы переключили внимание на себя. Мария пьет шоколад, немного оттягивая ответ. “Как ни стараешься, не получится, видимо, замысел был таков. Боже, избавь нас от вечной участи – любить мудаков” . Она отставляет стакан и ловит настороженно-недоверчивый взгляд.   – Рубинштейн не прав. У меня в принципе проблемы с эмоциями не только из-за всего выведенного им комплекса женской неполноценности – я сама по себе такая. Не уверена, что могу любить кого-то кроме страны и себя: максимум симпатии и привязанность. А Вы… раздражаете. Меня раздражает, что Вы лучше играете в шахматы, что у Вас шире границы дозволенного, что Вы будто в красивом эдите постоянно, и Вам даже это идет. Раздражает, что Вам хочется симпатизировать. Раздражает, что я-то прекрасно вижу, какой Вы, и все равно не могу желать полного поражения. Я могла бы довести до него, будь ситуация лучше и дай Вы повод, но мне было бы очень грустно. Я не сдаюсь, но… не хочу видеть в Вас злодея.  На озерцах возле кустов волны, воздух тяжелый и влажный, полный петрикора, чаще сверкают молнии, плеск воды и грохот грома становится громче – природный Апокалипсис в разгаре. Её личный тоже: Хольт смотрит на Марию, как на ценную технологию конкурентов – слишком прекрасно, чтобы не восхититься, слишком опасно, чтобы оставить без внимания. – Ненавижу то, как Вы нужны. Как сложно и просто мне рядом. Как Вы бесконечно далеко даже сейчас. Для меня Вы всегда будете королевой, потому что дело не в короне или власти, а в сути. И я понимаю, что Ваши слова мало что не меняют. Вы ведь знали про “искру”. – А Вы должны знать, что я всегда целую первая.  – И даже догадываюсь, что Вы можете ответить на правило “прикоснулась – ходи”. Допускается прикосновения без хода, если шахматист поправляет фигуру.  – Приятно, когда тебя понимают. Хотя я все ещё люблю неожиданности. И сюрприз удается, когда она резко целует его в щеку, сдергивая перчатки и перехватывая за запястья. Миндаль, бергамот, лаванда, ваниль в его парфюме. Мягкость кожи, гладкие перчатки, изумлённые взгляд и вздох. Грохот грома. И шипящий треск молний, которые не гаснут, а словно расцветают электрическими лилиями и втягиваются в его ладони изогнутыми серебряными нитями. Молнии не способны причинить вред хозяину, но Мария не отпускает, на всякий случай деля с ним электричество. И закусывает губу – оно не жалит, не кусает, но словно струится по венам, молоточками ударяет по нервам, проходится внутренним наждачным морозцем. Затихает… чтобы безобидными искрами сорваться с рук обоих. – Диверсантка... – Судя по тону, Хольт чувствует то же самое. Впервые: раньше электричество не возвращалось так. – А Вы преступник, – не остается Мария в долгу, отпуская запястья.   – Я думал, Вы скажете “похититель”. – Технически, я сама пришла. – Технически, Вы целуете первой, но не последней.  Она позволяет Хольту заправить выбившуюся прядь, провести по скуле и аккуратно накрыть её руки своими, не надевая перчаток. Поцелуй Марии был стремительным, Хольт не торопится, то ли давая возможность возразить, то ли желая все сделать основательно, то ли любуясь её взглядом. Ей не страшно, но слегка беспокойно. – Вы пахнете первоцветом среди снегов. Не волнуйтесь, я… тоже поправлю фигуру.  Он прикасается губами к виску почти невесомо, чуть цепляет носом, задерживаясь так, и Марии хочется прикоснуться к этому участку кожи – на ней словно оставили несмываемую печать. Холодный аромат, горячие губы, электричество прошивает ладони – никакой боли, но нервы обращаются струнами и звенят в такт, по венам проходит тепло. “Как ни стараешься, не получится, видимо, замысел был таков. Господь завещал нам прощать и мучаться. И любить…” . Хольт отпускает её, медленно отстраняется и не надевает перчатки. Мария посматривает на ладони, допивая шоколад: с них не срывается ни искры. – Все в порядке?   – Да. Я чувствую умиротворение, так что электричество слабое и не выводится на кожу… Ещё посидите? Мне надо знать, к какому часу Вам нужны непромокаемые кроссовки и ужин. – Ужинать раньше девяти не буду. Посижу, пока не стихнет, и так дойду: здесь меньше двух минут до здания. Мне несложно, не надо кого-то гонять. – Мне несложно одолжить или вообще подарить кроссовки и доплатить кому-нибудь, чтобы Вас обули. И на руках донести тоже несложно.  Своеобразный человек. – Вы шантажист. Кроссовки так кроссовки. Вообще-то всё плохо, и даже то, что Хольт – не лучший друг Рубинштейна, ещё не гарантирует того, что получится хоть что-то. Но когда незадолго до ужина на фоне белого неба появляется радуга, хочется улыбаться.