Белые начинают, черные выигрывают

– Мария, я могу попросить Вас перейти на имя? – “...не только когда Вы хотите меня задеть или чувствуете угрозу” повисает в воздухе, хотя вопрос Хольта вполне приятельский, без укола.   Эх, а такой хороший был ужин: они почти смогли просидеть двадцать минут без незапланированных откровений, угроз эзоповым языком или напрямую и флирта, за обсуждением профайлерства. Ни одной искры с ладони Хольта, ни одного взгляда Марии, который нужно было бы удерживать, ни одного упоминания о разговоре с беседке.  Мария формулирует ответ, накалывая на вилку кусочек цыпленка: ей не жалко, но хотелось бы понять причину – и причину того, что он начал с просьбы. Новость настолько ей не понравится?    – Можете. Я попробую, просто… у меня ассоциация с императором Октавианом. – Так это же чудесно, – с энтузиазмом отмечает Хольт… Август. – Люди вспоминают только месяц, что довольно обидно, учитывая, что назвали меня в честь императора. Или Вам не нравится Октавиан? – Это при нем императоры получили огромную власть и зародился их культ почитания наравне с богами? – не может не уточнить Мария.  – Диктатура зародилась ещё при Цезаре, а благодаря Октавиану Рим из города-государства стал мировой державой, централизованной и сильной. Прекращение гражданских войн позволило улучшить уровень благосостояния, все остались в выигрыше. – В наибольшем выигрыше, надо думать, остался Октавиан, “отец отечества”.  – Да, поскольку главный его выигрыш – это развитая империя. Рим при нем преобразился. И Октавиан не наглел, не принимал чрезмерные почести.  – Всего лишь переименовал под себя месяц, как скромно.  – Месяц победы над соперником Антонием, не месяц своего рождения – это гордость за выигрыш, а не за сам факт своего рождения, как у Юлия Цезаря, тоже “отца отечества”. Закономерно закончил Октавиан куда лучше. Даже появилась формула пожелания сената для императоров “быть счастливее Августа” ...   – Под конец из его тона уходит намекающая вкрадчивость. – Но я понял позицию. – Я правда попробую, – почти одновременно говорит Мария. – Но что-то подсказывает, что Вам не только это нужно. Завтра интервью с Вами и мной? Переговоры?  – И то и другое одновременно, но не совсем: разговор по видеосвязи с моей сестрой. У нас традиция так завтракать хотя бы раз в неделю. – А этого можно как-то избежать? Зачем Вам я на семейном завтраке? Я даже не знаю японского и голландского. – Мико говорит и на английском, – игнорируя другое, сообщает Хольт… Август. – От Вас не требуется долгих задушевных бесед, просто поддержать разговор. Мы с отцом ограждаем Мико от… нашей деятельности, но слухи долетают, да и она уже не так мала, чтобы ни о чем не догадываться. Я, как хороший брат, не хочу, чтобы моя сестра видела меня… нас с отцом хуже, чем мы есть.   Как интересно. В спортзале он говорил что-то про Мико, с которой пришлось объясняться из-за некой девушки. Плюс она любимица отца (даже имя переводится как “благословение”) и наверняка может смягчить его (что-то подсказывает, что отсутствие электричества не помешало Хольту-старшему сегодня метать молнии из-за поступков сына – Август-то в беседке пил “двойное успокоительное”).  – Что она знает о ситуации со мной? – Достаточно, но будет делать вид, что ничего. Она… у Мико сложный возраст, не злитесь, если… она вообще добрая девочка, но… со сложным характером и своеобразными представлениями о моей пользе. Заранее прошу прощения за неё. Давайте бартер: Вы закрываете глаза на все её возможные бестактности, а я закрываю глаза на следящих за особняком людей. Кого?! В смысле, чьи это люди?.. О нет.  – Может, они не из-за меня… Ладно, это отцовские, наверно.  – Это не упрек, я знаю, Вы лично не причем… но не настроены множить пострадавших. Мне все равно, чьи они, просто проинформировал.  – Вообще все равно? – Мария впервые с беседки пытливо вглядывается в его глаза. – Вообще. Кто бы стоял за слежкой, это обычная игра мускулами, чтобы измотать перед настоящим ударом – но его не успеют нанести. – Снисхождение и капля сочувствия. Да неужели! Ей повезло. Непонятно, чей это прокол – Рубинштейна или… Августа – но кое-что Мария на гипнозе не рассказала.  – Не хочу Вас расстраивать, но те же дроны, которые перепрограммировала Птица, мои люди уже вернули к прежним протоколам. К слову, странная там была программа. Ещё бы: её не Птица писала, а Разумовский – и он понимал, что программу могут быстро обнаружить, уж должен был что-то придумать для маскировки. По крайней мере, Марии хочется верить, что “странность” программы объясняется этим. В любом случае она ничего с этим не сделает, остается лишь достойно принять новость. – Ничего не могу сказать: я в этом совершенно не разбираюсь... На бартер согласна: в кои-то веки получу хоть какую-то компенсацию за бестактности Хольтов. Ладно-ладно, будем считать, что Вы объяснились в спортзале и больше себе ничего не позволите. Во сколько завтрак? Я плохо помню, какая разница с Амстердамом. – Один час, завтрак на десять. Есть пожелания или опять только кофе? – Заметно, что фраза про компенсацию зацепила Августа, но вида он старается не подавать. – Только кофе. Побольше. И какую-нибудь выпечку, то же печенье подойдет, чтобы я одна не сидела только с напитком. Или лакомство, которое любит Мико, – это снизит агрессию на подсознательном уровне. Наушники одолжу – надо выспаться, чтобы не фонить с утра недовольством.  – Вам принесут ещё успокоительное – настоящее – и снотворное, принимать на Ваше усмотрение. У Анны были проблемы со сном после сеанса, без лекарств первые дни не обходилась… Но наладилось, – тут же добавляет он, поймав холодный взгляд. – Нормальное снотворное, не вызывает привыкания, сам иногда принимаю. – Вам-то зачем? – Протез стимулирует мышцы не сразу после пробуждения, первые мгновения самые тревожные: вдруг что-то пойдёт не так. Я никогда не уверен, что проснусь тем же человеком, которым засыпал… В общем, иногда приходится принимать снотворное.   О. Она никогда не думала об этом. Что теперь сказать? “Спасибо за честность”? “Вы все равно тот ещё мерзавец”? “Молодец, что не сдаетесь”? – Вы самый удивительный человек из всех, кого я знаю, Август. – Почту за ценный комплимент из уст человека, который постоянно удивляет.     Мария сдается через час ворочания в постели – в конце концов, отравить можно и еду – хотя её тревожность скорее из-за мыслей. Только бы все не стало атомными шахматами ! Смена “клятвы” на день зудит, как укус комара. Мария не смогла бы справится сегодня, но завтра добавятся новые обстоятельства – та же Мико может стать очередной непредсказуемой переменной, которую надо учитывать… Таблетка оказывается отличной: в сон уносит, как рекой, но наутро голова ясная. Младшая Хольт, появившаяся на голограмме в пятнадцать минут одиннадцатого, во многом похожа на брата. Средней длины прямые пряди такие же темные, черты лица чуть мягче, взгляд менее надменный. Повернувшись в профиль, Мико, судя по интонации, благодарит за завтрак – перед ней тарелка с бутербродами. После приветствия на английском она, невинно взглянув на брата, демонстративно откупоривает яркую баночку энергетика и говорит что-то на японском. Тот отвечает на нём же, и младшая Хольт, закатив глаза, сдвигает энергетик из зоны видимости. Август скороговоркой добавляет что-то ещё, пока Мико принимается за бутерброд, – его японский звучит мягко-певуче и немного забавно из-за стойких ассоциаций с опенингами аниме.   – Да что там с этой учебой… – Мико возвращается к английскому. – С правом все скверно, по химии меня хвалили, а с анатомией, кажется, отлично.    – Разве у тебя уже не генети?.. Мико! – Сидящий в соседнем кресле Август – только так они вдвоем отображаются на голограмме – досадливо вздыхает.  Мария хвалит себя за решение попросить побольше кофе и любимую сладость младшей Хольт. Огрызаться, спорить или нападать в ответ – себя не уважать, и она молча и благожелательно смотрит в такие знакомые-незнакомые глаза, отпивая из бокала. Мико явно отмечает марципан в её пальцах, моргает с запозданием. Интересная девочка.  – Свет мой, а как досуг с друзьями? Глаза покраснели, опять всю ночь играла в приставку? – Типа того. Да там кое-кто в баре нажрался, спасибо, моя телохранительница подтвердила, что я не пила, а Мишель заснял, как я одна сижу без стакана. Мишель вообще прикольный, шарит за Людей Икс. Вчера рубились в… а, ты все равно эти игры не знаешь, но было круто. И спектакль про стокгольмский синдром топ. – “Алабамское рубилово топором 2” разве про это? – Это фильм, а спектакль я почти в реальном времени наблюдаю. – А ещё что нового? Машины больше не угоняешь после выпивки? Аварий не устраиваешь? Говори, если нужна помощь, чтобы прикрыть от отца, я же ничем не занят, – Август начинает раздражаться. – Это ты?.. Один раз и на спор! Банка пива – почти ничего. Здесь тухло, мне даже с друзьями теперь видеться нельзя.  – Банка пива – это достаточно. Не прибедняйся, у тебя Мишель есть. – Это пока я новых друзей не нашла. Я не ты, я на таких правильных не западаю.  – О, так машину ты взяла не чтобы впечатлить его?    Мико вздергивает подбородок:  – Хотя бы не заперла его, чтобы он не достался злобному психиатру! Задним числом отмечая, что это явно сказано, чтобы вывести на эмоции уже обоих, Мария полуоборачивается к Августу. Паззл складывается мгновенно: вчера утром он сказал “Вы здесь в бОльшей безопасности, чем в обычной жизни”... вчера днем в спортзале он ещё не знал о визите Рубинштейна… вчера вечером он не настаивал на правде на сеансе… вчера вечером он ругался с психиатром, когда она приходила в себя… вчера вечером он просто ничего не спросил – вопросы про Птицу задавал сам Вениамин Самуилович. Под холодной прагматичной радостью, что не ошиблась насчет доверия этих двоих, пробивается что-то ещё – уязвимо теплое.   – Просто не люблю делиться людьми, – находится Август. – Даже если их души принадлежат не мне.  “А если там, под сердцем, лед, то почему так больно жжет?” . Это как если бы взмывшие вверх качели рухнули вниз. Как удар под дых – Мария почти упускает кофе. Он знает про Оленьку и то, кто они друг для друга, кем были? Бокал опускается резковато. Он знает про браслетики, маскарад, где они были Золушкой и Жасмин и играли в мафию, дежурства у постели попавшей в аварию Оли?.. Пальцы нервно смыкаются на ручке. Он сейчас прикрывается ребенком, чтобы так мерзко шантажировать после всего благородства?!. – Мария? – Хольт пытается отодвинуть бокал, Мария тянет на себя, кофе расплескивается. – Это не издевка.    В его взгляде нет торжества, злобы или глумления – лишь осторожность дракона, показывающего свое сокровище. – И не угроза. Все в порядке. Это… бартер. – На русском.  Бартер? Размен. Это бескровный размен. Хольт знает… и знал про душу её Олю, Мария теперь знает Мико – единственную безусловную его слабость. Они оба перегрызут глотки за двоих девушек – и оба не тронут столь ценное для другого. Мария не боялась за Олю всё это время, но теперь понимает, как повезло, что противостояние не перешло за границу угроз близким. Всё нормально-нормально-нормально. Спокойнее надо быть! Но за столько нет никто не докопался… Мария выдыхает, позволяя Августу вытереть отобранный стакан и ладонь салфетками, пока рядом протирают стол. Одно утро хуже другого! – Идет. Но могли бы сразу сказать про бартер: Вы чуть не пали смертью храбрых, – неуклюже шутит она, наблюдая за осторожными прикосновениями. –  Могли бы не думать обо мне так плохо. – Он убирает использованную салфетку, но не отстраняется и неловко поддерживает: – От горячего кофе, бокала или Вашего взгляда? – От всего: я намечала место удара.  – Значит, я спасся, лишь забрав его? – Вроде того, но сейчас возвращайте. Так… Ничего личного, просто бизнес? – Ничего личного, просто служба. – Я вам не мешаю? Еще минута, и вы поцелуетесь, – беззастенчиво сообщает Мико. – Ну серьезно, вы все ближе и ближе! И вообще, кто меня ругал за другой язык? – А кто себя вел, как ребенок? – А кто вчера вел себя, как ребенок? Отец очень надеется, что ты все решишь, в том числе с твоей “она своя собственная”.    – Я всё решу. Мой свет ведь поможет своему непутевому старшему брату, который прикрыл её с маленьким раздолбанным бампером, крохотным снесенным фонарем, побегом от охраны в клуб, а ещё выполнил все условия, регулярно пересылает дополнительные карманные и даже не заикнется про выпитый с утра энергетик? – медовым голосом осведомляется Август. Мико выглядит абсолютно довольной и словами, и ситуацией, хоть и пытается казаться задумчивой. Семейка шантажистов, ничего не скажешь. – Вообще-то не все условия. Ты мисс офицер запретил говорить? Или типа стесняется?  А вот не надо было дремать на курсе возрастной психологии в академии: сейчас бы знала, что говорить. Впрочем, есть ли где-то курс по общению с недоверчивыми ехидными сестрами оружейных магнатов и по совместительству твоих… даже сложно одним словом обозначить кого? Ладно, наверно, тут как с маленькой хищницей – не беги, не нападай, покажись достаточно опасной для добычи и недостаточно опасной для врага. – “Типа” не хотела вмешиваться в родственное общение. Или в условиях вашего с Августом договора был пункт “получить мнение со стороны”?.. – Тот кивает. – Ладно. С этикой все обсуждаемо и решаемо, с физикой хорошо. Оба Хольта подвисают, но Мико ориентируется первой: – С этикой обсуждаемо при экономике? А физика – это одновременно химия и анатомия? – Физика – это электричество, так что экономика не причем. У Августа делается трогательно-задумчивое выражение лица, Мико удовлетворенно угукает, расправляется с остатком бутерброда одним укусом и заявляет:  – Ладно, в целом, я поняла. Август, я скажу отцу, что мисс ничего так, проблем с ней не будет, а у тебя вчера был плохой день из-за злобного психиатра, сегодня ты адекватный. Но с тебя обещание. – Не подкалывать тебя Мишелем? – Эй, это само собой!.. Обещай, что решишь и обсудишь, что у вас там, и будешь думать о себе. О себе, а не о деньгах, интригах и прекрасном будущем! – Спасибо, мой свет. Обещаю… Так что, действительно напились в баре? Как вы вообще туда попали? – Ой, там такое шоу было!.. Мария не вмешивается и старается не смотреть на обоих: им нужно хоть немного побыть просто братом и сестрой, а не сыном и дочерью Хольта-старшего. Мико подробно описывает посиделки в баре, лайфхаки для компьютерной игры и теории по вселенной Людей Икс. Судя по тону Августа, он не понимает и половины – но слушает внимательно и задаёт уточняющие вопросы. С интересом обсуждает фантастические технологии, которые могут стать реальностью. Жалуется на “Накамото Индастриз”, которые обнаглели из-за его занятости, и упоенно кивает, когда Мико честит их на все лады. Хольты строят планы на возвращение, смеются над понятными только двоим шутками, обмениваются мелкими новостями, он сетует на чужую твердолобость, она советует использовать обаяние. “Как будто я его не использую!” “Август, подавлять всех своей шикарностью – это не то, надо мягче”. Август, для вида поупиравшись, комично делает брови домиком, его глаза кажутся мило-кошачьими, а улыбка губами – застенчиво-теплой, словно ему самому только шестнадцать.  – Так? – Перебор, так ты только мисс офицер можешь улыбаться. – Можете и не улыбаться, – бормочет Мария: Август в флере общения с сестрой, такой безопасный и покладистый, выглядит, как пригревшийся на солнышке дракон – никаких клыков-когтей-пламени, только безмятежность. Такой Август не её, а Мико, и хотя Марию вчера поставили перед фактом завтрака, сейчас немного неловко, точно она подглядывает в чужой смартфон с семейным чатом.  Он не успевает ответить, как к нему подходит мистер-монохром. Август меняется в лице от его слов, что-то уточняет и, бросив на английском “Все в порядке, пять минут, поговорите пока без меня”, выходит со свитой. Мико не теряется и что-то говорит оставшемуся в зале Шрайберу, на что тот кивает и отдает команды оставшимся. Младшая Хольт огорошивает: – У нас минуты четыре, не больше, зато Августу никто не расскажет, а записи камер поправят. Рассказывай, что происходит с его электричеством при тебе.  Зато сразу понятно, что родные: только сестренка Августа в шестнадцать смогла отвлечь внимание брата, договориться с двумя группами охраны – здесь и дома, скрыть все от отца и даже утащить те чудо-линзы, анализирующие эмоции, которые сейчас делают её глаза почти черными. И понятно, зачем мини-провокации – своими глазами увидеть настоящие отношение, а не сплетни и пересуды. Но один вопрос остался. – Если он сам тебе не рассказал, почему должна я? – Потому что он никогда не говорит о проблемах, а они могут стать и твоими. Для нас с отцом у Августа все всегда прекрасно, хоть и по разным причинам. Когда мы рядом, я ещё могу как-то отслеживать, но в поездках ориентируюсь только на чужие слова, а они… неоднозначные. Криповые. С тобой вообще все непонятно. Так что выкладывай. Звучит правдиво: брат с сестрой привыкли заботиться друг о друге на дистанции, не всегда ставя в известность. Мария не находит причин что-то скрывать – хотя бы чтобы успокоить девочку, которая, не зная того, очень помогает. – Мини-молния, искры, недавно чуть не сорвался, я… он справился. Позавчера и вчера Август рядом со мной был только в перчатках – и то электричество их пробивало два раза точно  – физическая активность так себе решала. Но вечером… я бы сказала “сбросилось”, но визуально не просто погасло, а вернулось в ладони, и потом… я не видела искр, но было ощутимо. С тех пор ничего. И меня не ударяло, только в первый раз как одновременный щелчок и укол, в остальном просто как электропроцедуре… Я знаю, перманентное электричество ненормально, но ему не было больно, и оно ушло, все в порядке. – В порядке?! Да, не больно, только вот все эти приколы с держащимся долго электричеством плохо влияют на протез, и тот быстрее изнашивается, некорректно работает и все такое. Август и так… Он может сорваться, покалечить кого-то, все разрушить и сам потратить много сил, которые уже не восстановятся, – она умолкает, оценивая впечатление от своих слов. Мария кивает, неуверенная ни в том, что чувствует, ни в том, что видит на её лице Мико. – Слушай, я бы не обратилась к тебе, не будь все очень сложно.  – Это я понимаю. – Ты должна ему помочь. Есть устройство, которое может компенсировать вред протеза, выглядит как браслет, вот, – на голограмме появляется на мгновение металлический ободок, – надевается на руку. Отец разработал, Август забрал, чтобы усовершенствовать, но забросил, а после вчерашнего точно ещё не скоро достанет. Он считает, что это просто повод затормозить создание другого полноценного протеза, который даст больше времени, а отец… Ладно, в это даже я не суюсь. Браслет в его столе в спальне: зашвырнул в какой-то из ящиков после вчерашнего. Я бы попросила достать Отто, но браслет может быть синхронизирован с протезом, а это значит, без вреда его возьмет либо Август, либо человек, устойчивый к электричеству. Ты должна носить браслет с собой на случай потери контроля: либо отдать Августу, либо надеть сама, через контакт он заберет электричество. Тебя оно не трогает, это безвредно. Может, все и обойдется, но лучше перестраховаться... Пропустим тот этап, когда ты говоришь, что не веришь мне?  Август бы не стал так манипулировать сестрой непонятно ради чего, Хольт-старший бы точно не понадеялся на Марию, если Мико и врет, то по своим причинам. Но вообще-то… – Пропустим: убить меня можно было куда менее изысканным и вызывающим вопросы способом, а больше мотивов я не вижу. Пропусти и мою мотивацию: серьезная болезнь или смерть наследника оружейной корпорации в России, да ещё и после подаренных дронов, дестабилизирует международную обстановку, ваш отец будет недоволен и не оставит этого без ответа, плюс – ничего личного – формально компания перейдет тебе, когда ты не будешь готова.   – Могла бы хоть из приличия сказать, что просто переживаешь за Августа.   – Из приличия я не упомянула благодарность семьи Хольт. Выгоды и риски надежнее эмоций.  – Как будто для тебя эмоции тоже не выгоды и риски. Два сапога пара, – припечатывает Мико, но делает это с облегчением. Сейчас, когда все важное сказано и без оговорок принято, у неё явно появляется настроение для обычного разговора. – Нет, правда. Август честнее, даже при своем протезе. Я когда-то думала, что отец сделал такой, перерабатывающий эмоции, протез специально: чтобы Август был идеальным наследником, его лучшим проектом, машиной без лишних чувств. Сама видишь, последнее не вышло. – Это не честность, это импульсивность. – Ну… Ладно, да, наверно. Но все-таки! Знаю, Август иногда бесячий. Иногда у него в глазах только циферки прибыли. Иногда он просто идет к своей цели, не считаясь ни с чем. Но он пытается быть лучше! Ничего не сделал старому копу, доставучему копу, пронырливой журналистке и мини-копу, хотя они ему, в отличие от тебя, не нравятся. Дроны отдал бесплатно, а ведь они работают на деталях его позвоночника, это буквально его частичка. Не принял совсем ублюдочные предложения одних там… в общем, людей нехороших. С ним можно найти компромисс. Особенно тебе… Что, даже не спросишь, что он мне про тебя говорил? – Мне скорее интересно, что ты сама не меня нашла. – Да просто открыла твое досье, которое Август нарыл. Биография, медкарта, аттестации, характеристики, психопрофиль… Ты слишком правильная: отличная учеба, достижения в спорте, карьера без взяток и нечестного продвижения. В шахматах, правда, не особо, так Август тоже не блещет. Никаких штрафов, никаких проступков, никаких вредных привычек, но и друзей маловато. Тех, кому ты не нравишься, правда, порядочно, но теперь с тобой все равно ничего не случится. Тянет сказать банальность про “потому что случился Август?”, но не его же сестре. Мария так и не придумывает, что бы ещё можно было аккуратно спросить, когда возвращается Август. Возвращается в задиристо-хорошем положении духа. – Время встречи перепутали. Совершенно не подозрительно, что именно сейчас, – с мнимым простодушием отмечает он, останавливаясь у её кресла.    – Мир полон удивительных совпадений, – в тон отвечает Мария. Хотя они с Мико точно знают, по чьей вине кто-то перепутал время, Август, видимо, подозревает её, но она, как действительно не причастная, могла бы подозревать его – и грех не воспользоваться этим, абсолютно честно глядя снизу-вверх и чувствуя себя совсем не ниже. Мико не хватает надолго, и она возвращается в беседу с “кстати”, которое совершенно некстати. Но послевкусие от всего завтрака заключается в этом взгляде – утренний свет заливает зал, на языке сладкая горечь кофе и шоколада, из-за открытых окон чуть прохладно, в темных глазах читается “Я все равно Вас обыграю”. Посмотрим-посмотрим. Все же о браслете она узнала невовремя… или вовремя, как посмотреть. Из той же категории затрезвонивший двумя часами позже телефон. Мария рассчитывала на звонок отца, и когда из динамика нокии разносится другой голос, в первое мгновение решает, что ей почудилось.  – Дима?.. – Мария Андреевна.  – Можно просто Мария. – Я знаю, Мария Андреевна. Дима держится сухо и осторожно, в одной фразе заверяя в том, что “все при деле” и рассказывает, что Игорю звонил её отец – и Гром убедил его пока не вмешиваться, кроме слежки за особняком: решающей стала партия с Августом. Игорь сказал, что видел разбор – и там была возможность выиграть. Они просто не стали доигрывать, но она была. И что, что она потеряла ферзя? Возможно, это отравленная фигура или что-то вроде того – Дима в этой шахматной зауми не разбирается. Вот так вот. Мария перебирает в уме варианты отцовского благодушия: уважение к следаку Игорю, подсказки Юли со стороны, нежелание верить в незавидное положение единственной дочери… или вера в неё? Вопрос вылетает из головы, стоит Диме сообщить вторую новость: в участок приезжал Август ван дер Хольт. Да, спрашивал про архив и Птицу, кстати, Мария Андреевна… как вообще после гипноза?.. Хорошо, что нормально. Да, Рубинштейн очень опасен, Афинская тоже, ясно. Нет, Дима не пытался никого окатить кофе – стаканчик у него предусмотрительно отобрали – зато получил моральное удовольствие, созерцая лицо мистера Хольта, когда ему предложили напиток из кофемашины. – Наша русская кофежижа выиграла: даже не допил, неженка. Сказал, что благодарен за дела по оружейным компаниям и не собирается никого убивать: “Dmitry, мне это невыгодно даже экономически: дрон стоит дороже киллера”, – пародируя акцент, говорит Дима: в голосе наконец живые эмоции. – Фыркнул, когда я спросил, дороже Волкова или нет. Вкинул, что зато дроны не увольняются – как Константина – и перешел к вам… Вы вообще собирались говорить, что мистер Хольт мне угрожал? – Технически это были скорее угрозы мне через тебя. Даже не угрозы, поиск болевых точек. Я понимаю, тебе сейчас очень неприятно… – Да. Очень! Что он со мной честнее вас.  Далась всем её честность! – Он не честнее, он экспрессивнее. Что он тебе наговорил? Он умеет давить на больное и давать мнимую, удобную ему, альтернативу, он пытался так со мной, я знаю, о чем говорю. Не верь мне, это твое право. Но и ему тогда тоже. – Я и не верю. Он сказал, что вы говорите правду весьма причудливо. И я для себя дополнил: чтобы понять, сколько правды в ваших словах, нужно понять, зачем вообще вы решили ей поделиться. А ещё он мне не говорил про угрозы – он сказал, что я ваше слабое место. Это неправда, конечно… но видите, какие детали можно узнать, если правильно спросить.  – Молодец, учишься. – Желательно бы учился где-нибудь в другом месте, но ладно. Она заслужила. – Ты не моё слабое место, ты отличный полицейский.  – А одно другому не мешает. Ты должна была мне сказать! Ты должна была сказать, что там такой клубок договорняков – удивительно, как Питер в Хольтебург не переименовали. Ты должна была сказать, когда все пошло не по нормальному плану. Черт, мне нужен список всех вещей, о которых надо было сказать, я уже просто забываю, блин!.. – Дима запинается от наплыва чувств, прерывается и резюмирует спокойнее: – А самое главное: ты должна была сказать, что тебе нужна помощь не только с прикладными задачами до того, как пошла сдаваться.  – Возможно. Но я не дама в беде, все…   – До того, как мистер Хольт предложил мне вариант, который нравится мне больше твоего. Значит, так? Сама виновата, конечно, но… ауч! Это последнее, чего она ожидала. Понятно, почему Август лично съездил, а не отделался звонком. И непонятно, в какой момент все стало так… интересно. Это, оказывается, сложно – когда уже тебя не ставят в известность и ты весьма приблизительно понимаешь, чего ждать. – Так. Давай без резких движений. Ты давно не спал, это влияет на когнитивные способности. Мы все решим. Что ты уже сделал? – Во-первых, отдал архив и подбросил Стрелкову кое-какие улики. Он злодей-карьерист, ты вся в белом, но с реформой поспешила, спасибо мистеру Хольту за содействие следствию – примерно так все будет для прессы. – И? Дима, ты, наверно, не понимаешь… всей ситуации. – Во-вторых, я и до того устроил хеппи-хаус участку. Наши соседи вообще заряженные! Хоть Сергей Николаевич нормальный мужик. А вот финансисты… – Не смей. Ты идешь по очень тонкому льду.  – Главное, что не под звездопадом. Успокоиться. Не сметь истерически смеяться в трубку. Не сметь! – Я тебя ненавижу. – Взаимно. Увидимся в аду в котле для хреновых планировщиков. Надеюсь, черти примут во внимание, что ты с иконкой, а я хотел как лучше.  “Как лучше…” Но про котел сказано очень точно. Поделом и ей, и Августу. Дима-Димка, куда же ты полез? И что с тобой теперь делать, отчаянный храбрый волчонок?.. Мария пытается есть – булочки безвкусные. Смотреть телевизор – ничего интересного. Читать – мысли далеки от текста. Курить – спокойствие заканчивается с выкуренной сигаретой. Гулять – прогулка напоминает спортивную ходьбу. Время течет слишком медленно! Останавливаясь перед знакомой дверью, она медлит не больше секунды и, уточнив разрешение, заходит под “Miss, are you sure you need to come here?”. О, miss really needs it!  Мария давно не занимается карате, да и в зале в последний раз была около месяца назад, но если пускают, то почему не позаниматься в просторном спортзале, а не комнате? Светлые стены и свисающие с потолка свитки с иероглифами напоминают обстановку родного кружка в ДК, но остальное – светильники, второй этаж, даже вычурная лавка – кричит о роскоши владельца. Мария разувается, выходит на серые маты, вполсилы делает разминку, совсем немного тратит на растяжку, не обращая внимания на пару человек, стоящих у стен. Это не тренировка, соглядатаи не оценивают технику, и Мария старается не думать, растворяясь в движениях, слишком хлестких для спарринга. Удар. Блок. Её заносит – во всех смыслах. Удар. Блок. Клятва. Помощь. Как она будет расплачиваться? Удар. Блок. Рубинштейн. Мико. Что делать с электричеством? Удар. Отец… Август.  …она правда могла поставить мат в той партии? И стоило ли? …это несправедливо. У шахматных задач всегда есть верные решения, у жизненных – только выборы и последствия. Удар. Блок. Жарковато здесь. Удар. Удар. Волосы липнут ко лбу. Удар. Хмыканье и шепотки соглядатаев. Удар. Блок. Дыхание сбивается. Удар. Удар.  Она садится прямиком на маты, махая рукой на предложение помочь или принести воды. По телу растекается блаженная усталость, голова наконец пустая. Мария проводит по матам рукой, убеждаясь, что более-менее чисто, и ложится. Закрывает глаза, считая вдохи и выдохи. Маты приятно-твердые, оранжевый свет, пробиваясь через веки, становится ещё приглушеннее, тихая английская речь не раздражает, Мария почти ловит дзен. Надо было ещё вчера заглянуть сюда! Речь затихает, а после появляется новый голос. Шаги-шаги-шаги. Она открывает глаза, поворачивает голову, ловит заинтересованный взгляд, но её внимание цепляет другое – отсутствие перчаток.       – В постели я пару раз женщин находил, но в спортзале – это Вы первая, – доверительно сообщает Август, остановившийся у матов.   – Врете. С вашей службой безопасности это исключено. – Я не сказал “неожиданно находил”. Хотя Вы в своем репертуаре… Вас хвалят за упорство и ругают за технику. У меня с ней проблемы из-за горячности, а у Вас, наоборот, из-за расчетливости: слишком полагаетесь на механическую память. Хотите позаниматься с тренером?  – Это не соревнование, я давно не занимаюсь профессионально. Как и Вы, просто справляюсь с напряжением. Хорошо, что у меня нет электричества. – С ним тоже можно справиться. Или не справиться и помочь остальным понять, что лучше помолчать. – Зато меня не замкнет от вылитого кофе. Не придется объяснять охранникам, почему важно забирать у человека стаканчик, если они не хотят лишиться работодателя. – У меня сегодня определенно не кофейный день, даже боязно обедать. Но уже пора. Вас ждать минут через пятнадцать?   Мария кивает, встает и потягивается. Завязывает шнурки на кроссовках. Эндорфины, впрыснутые в кровь благодаря физактивности, заставляют невольно улыбнуться от забавного сходства, когда она встает рядом с Августом: они едва ли не впервые в одной цветовой гамме – белая футболка и черные джинсы у неё, черные пиджак, брюки и белая рубашка у него. Игрок и фигура. – Я могла выиграть? В той партии в кафе? – Да, но только с королевой. Не стоило её сдавать после объявленного “гарде”. Да-да, ловушка, отравленная фигурка – Вы говорили. Но, видите ли, Мария, – его пальцы нарочито аккуратно отводят от её глаз выбившиеся прядки, – отравленные фигуры – это превосходно, только если противник не догадывается, что они отравленные.  – А, Вы, конечно, догадывались? – Сердце стучит, как сумасшедшее, вовсе не из-за спорта. – А теперь сами догадайтесь… – подушечка пальца будто бы случайно цепляет висок, в который её вчера целовали, будто бы проявляя печать, которую она сама позволила поставить, – госпожа королева.