Белые начинают, черные выигрывают

Будущий разговор будет сложным – это понятно уже по тому, что Август минут семь разглагольствует о перспективах, дожидаясь, чтобы Мария закончила хотя бы с первым.  – …полигон никуда не годится: эти неподвижные картонные мишени и взрывчатка, отключаемая кнопкой, цыплятам на смех!  – Курам. Курам на смех. Но согласна, по документам там все лучше. – Его сразу не модернизируешь, но года через два это должно стать первостепенной задачей. А участок? Из-за открытого помещения он уязвим и неудобен: никакой приватности для посетителей, сотрудникам сложно сосредоточиться, что уж говорить о стажерах!  – Константина жаловалась, что жучки сложно устанавливать? – Мария отставляет тарелку с супом. – С такой организацией их и не надо. Поэтому изменения должны начаться с реформы, необходимость которой подтвердило ещё дело Чумного доктора. У Вас был прекрасный проект, но все эти карьеристы пропустили его в усеченном виде, который оказался неэффективен. Даже средств хватило лишь на один дрон. А когда Вы захотели об этом рассказать, начались теракты, чтобы дискредитировать полицию и Вас. Господин Прокопенко стал жертвой интриг, но Вы с майором Громом справились и изобличили исполнителей – Волкова с Разумовским. И тогда Вас решили убрать, обвинив в связи со мной и сфабриковав дело, а Грома – отстранить от службы из-за преувеличенных должностных правонарушений. Господин Дубин, взявший дело с тюремным бунтом, попал под раздачу: у него просто отобрали все материалы начатого им дела. Даже госпожа Пчелкина пострадала от инсинуаций в обелении полиции. Это был настоящий заговор: столько влиятельных людей, которые не захотели лишаться власти, преступным схем и денег! Стрелков, к слову. работал на них. Все шло к захвату целого города… К счастью, не все в Санкт-Петербурге продались. Неподкупные, беспристрастные, более эффективные, чем люди, дроны засняли много интересного… что раскрыло мне глаза на все эти интриги.  – Спасли меня и город как благородный рыцарь? – Мария не может скрыть сарказма, резковато накалывая кусочек жаркого.  – Как почетный гражданин, на рыцарство не претендую. Это ведь тот взгляд на факты, который устроит всех, – нарочито перефразирует её слова Август. Символичнее в его тарелке выглядела бы только лапша, но там паста. – На пресс-конференции он станет общим. Вы просили убрать Стрелкова – пожалуйста, Вы больше его не увидите. Ваши добрые знакомые закрепят статусы героя, напарника и независимой журналистки. Дело закроют, Вы вернете должность. Можно и выше, как захотите, но по сути, Вы все равно получите больше влияния. Больше Вас никто не сместит. Таким образом, Ваша реформа станет самой эффективной, а Санкт-Петербург – таким, каким он заслуживает.  – То есть, Вашим целиком и полностью. Вам мало бизнесменов и чиновников, СМИ, камер и “Вместе”, хотите полицию с признанным героем? – Хочу все упорядочить. Вы вдохновили: я решил, в Вашем принципе превращения чужих фигур в свои что-то есть.  – Вы самое важное упустили: они не мои, а государственные. И я такая же государственная фигурка. – У Вас не получается осуществлять задуманное, будучи просто фигурой. – Август делает паузу, расправляясь с пастой.  – И не получится, если стану Вашей фигурой. Если мы примем условия, мы получим и некоторые обязательства. Например, закрывать глаза на все, что Вы будете делать. И ладно, Вы из Питера сделаете кусочек прекрасной Рос… кхм, прекрасного будущего, но у Ваших сторонников цели не столь высоки. Тут и до Вас многие откупались и отмазывались, а с такой системой даже усилий не понадобится. Ваши конкуренты, те же “Накамото Индастриз”, захотят тоже что-нибудь взять под контроль для равновесия. И, хотя я желаю Вам долгих лет жизни, Ваша несвоевременная смерть тоже ударит по городу… – Она тоже умолкает, отправляя в рот картофель. Резюмирует через минуту: –  Будь у Вас другие аппетиты, я бы попробовала закрыть глаза, но Вы завязываете всё на себе. Империи рушатся после гибели императоров.  – Империи рушатся оттого, что немалый их процент составляют захваченные земли, а Санкт-Петербург – всего лишь моя сфера влияния. Уйду я, придет кто-то другой. У “Накамото” совершенно другой вектор развития, здесь им нечего ловить. У кого-то всегда больше прав, я лишь проконтролирую, чтобы все знали свое место и не забывали о правилах. Как майор Гром: у его приятелей свои подпольные бои и не только, я не прав? И я найду, на кого все оставить… Сейчас вопрос не в том, каким будет город со мной, а в том, как Вы в него впишетесь. Господин Дубин это понял. – Все ещё гадаю, как Вы помогли ему это понять, – бесстрастно замечает Мария, опуская взгляд на  жаркое.  – Вежливо, но доходчиво. Кофе у него забрали, поскольку это жуткая дрянь и третий стаканчик за первую половину дня. Было бы неудобно, свались он с сердечным приступом за разговором со мной, – чопорно объясняет Август, точно у него кто-то уточнял причину. – Я показал господину Дубину переписки с некоторыми людьми, два проекта по преобразованию города и по папке на его друзей. Объяснил, что Вы бы хотели, чтобы Вам помогли – а то, что я предлагаю, в любом случае снимет с Вас ответственность. Вы ведь не из-за обилия проблем и предательств коллег так устаете, а оттого, что взвалили всё на себя… Мария, разве есть вариант лучше?  Лучшее – враг хорошего. Никаких больше потрясений, только возвращение на круги своя в немного других качествах. Можно согласиться, выторговав себе преференций побольше. Можно решить… оставшиеся вопросы по-другому. Можно наконец уехать из Питера, зайти в знакомое здание министерства, вычищенное от самых неприятных коллег, и улыбаться оставшимся, зная, что ей и реверанс сделают, если выгнуть бровь. Можно сказать себе, что она ещё отыграется, принесет пользу, исправит ошибки достижениями. Но это иллюзия. Ничего уже не будет как раньше. Дело даже не в том, что совесть загрызет из-за сдачи Питера, а в том, что слишком на многие уступки придется пойти. Во-первых, хотя и сейчас город управляется не только мэром, “хозяева” действуют разрозненно и неорганизованно, а если Август получит желаемую власть, он со своей дисциплиной подомнет под себя все и вся. Во-вторых, ещё вчера Август говорил, что это лишь первый шаг. Что планируется дальше? Насколько это затронет всю страну?.. Даже подыграть – плохая идея: назад уже ничего не откатишь, хотя бы потому, что и Мария, и стая будут связаны по рукам и ногам положением сначала должников, а потом соучастников. Они и нужны Августу как удобные управляемые символы – доблестный полицейский и его напарник, честная блогерша и, конечно, заместительница министра, которая радеет простым людям – тот же Стрелков у народа никогда не был популярен. Мария не имеет никакого права соглашаться на этот вариант… Не тому человеку Рубинштейн советовал следить за создаваемыми монстрами. – У Вас взгляд, как у человека перед бездной. Жаль… Моя компания разработала костюмы для полицейских, в Риме скоро начнут пользоваться – можно будет оценить эффективность, усовершенствовать. Дарить их я не собираюсь: как раз наладятся нормальные финансовые потоки, город спокойно купит сам.   – Вы просто переводите тему? – Возвращаюсь к исходной. Какие-то вопросы? – Сколько времени Вы даёте мне? До пресс-конференции?.. И если я не передумаю, реформа станет готовиться с низов, тем же Димой?.. Конечно, Вы пообещали ему, что он в любом случае сможет отстоять то, что посчитает нужным. Эффективно сработало с мнимой честностью на моём фоне. – Мария потирает переносицу. – Он позвонил мне в пику: не стал за спиной все делать.  – Ещё реакцию проверял. И в целом, как Вы. Но я действительно не угрожал господину Дубину: ни самому по себе, ни Вам через него. Так… предупреждал.  – Делая это так, что и объяснять неловко. Спасибо, что букет Николь прислала – думать не хочу что о его реакции, что о реакции тех, кто узнал бы об этом, будь отправителем Вы лично. – Все решили бы, что я перепутал и цветы Вам. Но я бы посмотрел на реакцию госпожи Пчелкиной: “Полиция держит оборону перед западными ценностями”. Или госпожи Теребкиной: “Полиция бессильна перед натиском иностранного магната”. И господина Гальянова: “А где майор Гром? Ему что, нечего нам сказать? Полиция потеряла не только лицо, но и всякий стыд!”  Мария держится до последнего, но все же смеется: примерно так все и было бы – каждый бы увидел и преподнес аудитории ровно то, что захотел. Смех скорее нервный, но Августу хватает и его, чтобы взгляд стал другим. – У Вас смех… живой. Не холодный. Я думал, будет не так, – тихо говорит он и улыбается: – Вы почти не прячете глаза без линз и смеетесь в первый раз на моей памяти.  – У нас несколько не тот формат общения. Хотя Вы смеялись уже во вторую встречу – зло.  – Но шутка про “завернуть с собой” отличная, признайте.  – Господин магнат, Ваши самолюбие и самоуверенность сначала приводили в ступор, а теперь начинают… раздражать.  – Надеюсь, раздражать так же, как и я? – Август оборачивает её отсылку на его фразу в отсылку на её вчерашние слова, голос становится более мурлычущим. – Вы забыли упорство. Все равно будет так, как я захочу. С Вами – в том числе.  – Вы в игрушки в детстве не наигрались? – Если бы не наигрался, я бы просто увез Вас в Амстердам как гостью или королеву в изгнании – у нас любят последнее – разобрались бы потом. Шикарные апартаменты, роскошь, стабильность, больше Вам бы не пришлось волноваться примерно ни о чем. С условностями я бы все решил. – Его взгляд проходится по скуле бархатной перчаткой. – Не стал ничего требовать, хватило бы понимания, что Вы под присмотром... Но мне важно Ваше добровольное согласие, а его я явно не получу в ближайшее время. Хотя описанная возможность – технически – есть.  – А вот теперь Ваша самоуверенность мне очень нравится. – Да, конечно, “технически есть”, будто это так просто! Август смеется, подпирает щеку рукой, ослепляет улыбкой: – А мне – Ваша. Не сдаетесь. Это ведь по Вашей милости не только кое-кто время перепутал, но и другой кое-кто мне встречу назначил, и увидимся мы теперь только за ужином? – Как знать, как знать. Они обмениваются заговорщицкими улыбками. На самом деле Мария знает: Август вряд ли успеет к ужину. Увидятся они хорошо если часов в десять, и вовсе не за столом, а в его спальне. Мысль, что можно и совместить, определенно неуместна и однозначно забавляет. Но до этого ещё надо дожить. Ещё в школе, когда предстояло сделать скучную работу, Мария выдумывала дополнительное условие: переписать текст так, чтобы между словами была строго клеточка; в уме сократить выражение; вместить лабораторную на загаданное количество страниц. Сейчас условия помогают не думать о лишнем.  Она решает заранее составить речи так, чтобы между фразами можно было добавлять вежливые паузы для осознания (хорошо, что в комнате есть бумага с ручкой); несколько раз в уме прогнать все нужное; вместить все в вечер и завтрашний день так, чтобы осталось время на отдых, но не на вредное самоедство. Последнее уже запускает щупальца в мысли, отравляет их и включает тревожность.  В обед Марии казалось, что слова про Амстердам – блеф и флирт: самонадеянно строить такие планы для человека, который ещё утром просил сестру смягчить отца. Пусть Мико сделала все в лучшем виде, вряд ли отец лично перезвонил Августу и благословил на все, что взбредет ему в голову – после вчерашнего-то! Тем более, что “приглашение в гости” генерал-лейтенанта другой страны в розыске с пересечением границ – весьма сомнительное мероприятие даже для людей их уровня.  Пусть проблемы с электричеством, пусть “держи врагов ближе”, пусть даже защита от пресловутого Рубинштейна или просьба кого-то из коллег убрать её из России – этого недостаточно. Что изменилось после разговора с Димой, кроме переданного архива, улик в кабинете Стрелкова и согласия на реформу?.. Черт. Реформа, которую можно модернизировать до отказа! Август ведь говорил про те же костюмы. Это прибыль, это прикрытие, это отмывание репутации от всех сомнительных слухов – вот госзаказы, вот уважаемые люди при должностях, что прикроют поставки вооружения черт знает кому, вот этичное “Я сотрудничаю только с официальными правовыми структурами”. С такими данными Хольт-старший мог и позволить сыну каприз.    Марии… странно. Она признает, что немного зациклилась, лишь когда пустеет графин с принесенным на полдник соком. “Разрешите эти эмоции себе”. Допустим. Негодование от того, что все слишком легко, когда у тебя есть деньги, влияние и нет совести, опаляет голову. Что-то между опаской и страхом ледяным холодком схватывает сердце на мгновение – “весело” было бы, если бы Август настоял. Облегчение помогает разжать пальцы на ручке – можно считать, что обошлось, да и за внимание к согласию не ироничное “спасибо”. Хотя вообще-то любопытно, какая “теоретическая возможность” была бы Марии вернуться в Россию, когда они оба охладели бы – даже не в плане того, отпустили бы её, а в том, что было бы уже здесь. Но если бы не это… Нет, Мария бы не поехала, но мысль о возможности грела бы душу в духе “Бросить все и рвануть куда-нибудь”. Однако – только хардкор, только её условия. Что ещё? Немного досады, приливы волнения, колкость неловкости. Неустойчивость надежды. И что-то теплое, на чем Мария решает закончить ревизию. В целом, все ясно, да и разрешать себе все эмоции без использования – уже шаг вперед, важно сохранить его. Конечно, Мария готова к ужину – и на невыразительное “Mister Holt is busy right now, he asks you to have dinner alone and think about what your actions will lead to. This is a quote” от одного из его людей она с достоинством кивает. Можно было бы уточнить, у кого именно сейчас занят мистер Хольт, не у N ли, но это показушничество. Хотя не большее ли показушничество выбирать ледяной кофе и изображать спокойствие вместо азарта?  Азарт – пять сигарет, дюжина шахматно заштрихованных листов и все сто шестьдесят перещелканных каналов за бесконечные благословенные почти три часа. Невозможность сидеть на месте и вспененная от одного звонка кровь. То, что помогает Марии уверенно выйти из комнаты навстречу последнему ходу.  …азарт – это её собственное электричество, которое возникает только от одного человека.

* * * *

В ушах звенит от уже отключенной сигнализации, в кармане теплеет флешка, а глаза привыкают к полумраку. Двери мягко закрываются, скрывая её от вышколенно-нейтральных взглядов охраны. В прошлый раз Мария не рассматривала спальню Августа (так, цепанула взглядом самое важное, которого, конечно, уже нет). В отличие от остального дворца, здесь нет старомодной роскоши, вычурности и простора, лишь футуристичный камерный уют. Потолок темно-голубой, с подсветкой на тон светлее, напоминающей морские глубины и звездное небо одновременно, отчего белые стены и светлый паркет тоже кажутся голубыми. Вставной шкаф, компьютерный стол с эргономичным креслом, два комода по бокам от кровати, покрывало на ней – все в темных тонах. Никакого декора, кроме геометрической абстракции над столом, никаких безделушек, кроме пустующей рамки цифрового фото на столе. Действительно место, в котором только ночуют… и где кое-что прячут.  Мария никогда в жизни не копалась в чужих вещах, но сейчас не до этикета. Мысленно извинившись, она подходит к столу. Тот низковат – неудивительно, если вспомнить монструозность размещавшегося на нем ноутбука… ладно, Разумовский использовал другое слово, но она решила называть его просто “ноутбуком”. Теперь без разницы. Но как же в духе Августа почти приглашать её сюда: показывая, что он знает, что она знает о таком хранилище информации – в том числе любопытных сведений на элиту, что официальную, что закулисную – и перенести ноутбук в другое место. В духе Марии было сбежать уйти после таких предложений: показывая, что она понимает, что он понимает – но осознавая, что ноутбук перенесут. И в их духе больше не давать подсказок ни словом, ни реакцией, ожидая, пока другой проколется на попытке натолкнуть на ложный след. Было бы уморительно, если бы чья-то логическая цепочка выстроилась по-другому, но они на одной волне – по крайне мере, по отношению друг к другу.  Даже слишком: в первом же ящике рядом с вещами Марии лежит её досье и серебряная брошь в открытой коробке – то ли цветок, то ли искра. Украшение похоже на его золотое, но строгостью подойдет к её форме. И наверняка прячет под центральным синим камнем электронику. Август все же готов честно отпустить её без соглядатаев, если договорятся? Это… мило. Она берет лишь одну вещь.  Другие ящики почти пусты – папки с проектами и договорами. Браслет-гаджет прячется в глубине четвертого, и для начала Мария быстро прикасается к нему – тот отзывается легким покалыванием, но тем и обходится. Шарнирный браслет выглядит как полоска тонкого металла снаружи, а изнутри выложен чем-то тканево-белым и немного колючим. Вряд ли Август после сегодняшнего согласится его использовать, так что выход лишь один. В кармане браслет не спрячешь, на запястье будет болтаться – все же сделан под Августа – и приходится быстро пристроить гаджет поближе к локтю. Защелкивается он легко и обнимает кисть, как манжета от тонометра. Так, продолжаем изображать шпионку. Пятый ящик, шестой…   – А вот сейчас не удивлен.  Все-таки пропустила открывшуюся дверь и вздрогнула – как по-дилетантски. Мария глубоко вдыхает и выдыхает, готовясь к прогулке по проволоке. Оборачивается с холодной улыбкой. Невзначай оправляет полы белой рубашки, скрывающей карманы брюк. – У нас в таких ситуациях говорят: “Вечер перестает быть томным”, – светски сообщает она.  В освещении спальни Август в своем серо-графитовом смотрится немного инфернально. Хотя, возможно, дело во взгляде, который впервые однозначно обжигает. Или вкрадчивой, как яд в бокале, улыбке.  – Почему же? – Интонация почти дружеская, но он злится – руки в перчатках, а шаги неторопливы от сдержанности. – Я попрощаться. Было неплохо, но мне пора: надо подготовиться к пресс-конференции. Спасибо, что решили её устроить, это прекрасное решение, чтобы объявить нашу версию событий. С некоторыми моими изменениями. Готовы сейчас выслушать или Вам надо… остыть? – Я не догадался лишь потому, что это сумасшествие. Вы сдали своих же ФСБ? – Август останавливается в паре шагов, Мария опирается на стол. – У меня двое своих – ум и целеустремленность. Люди ситуативно: Дима, например. Наши соседи – сленговое обозначение ФСБ – очень заряженные – с большим количеством связей– жуть как ненавидят Министерство обороны. Малейший повод, и летят клочки по закоулочкам, а уж такое… Вы сами сегодня убедились на незапланированных встречах. Я даже могу предположить, кто из  генералов ФСБ журил, что не пришли к ним с наводкой на нехороших людей, а кто велел прикрывать лавочку, пока из страны не выбросили. Думаю, больше всего свирепствовало главное управление экономической безопасности – финансисты. Извините за эти неудобства, из-за которых Вы разнервничались. Но так ведь доходчивее? – Не очень. У них нет доказательств, только косвенные улики и подозрения. Не жаль господина Дубина? Все вопросы о непроверенной информации будут к нему – а у него ничего нет. Глупо отрицать обратное, когда Вы буквально пойманы с поличным.  – Вообще-то только на месте преступления.  – Если хотите поиграть в обыск…  – Ваши намеки все хуже и хуже. – Мария на ощупь выуживает из кармана холодную флешку, отдает её и невольно сильнее опирается о стол, глядя, как Август легко касается губами того места, где были её пальцы. Отсылка на “Шерлока”, прекрасно.  – А Ваши взгляды все лучше и лучше. Зачем Вы здесь?  – Дать советы. Проверьте странную программку получше: Ваши дроны столько переписок слили за время её действия. Разумовский решительно гениален, Вам следовало работать с ним, а не Птицей. Да, Сергея Викторовича с его ценностями свободы слова и частной жизни было сложно уговорить, но оно того стоило. Вилка, Август: можно слить и Ваши переписки, и только Ваших союзников, скрыв адресата, – но намекнуть, кто во всем виноват. А можно обнародовать строго определенные места так, чтобы никого… важного не задело. Если кое-кто пойдет на уступки.    – Неплохо, но недостаточно, чтобы я передумал. – А МАК? Сергей Николаевич – их негласное наблюдение, и… Август, я начинаю переживать за Ваши перчатки. – Не стоит, да и Вам электричество все равно не навредит. А с МАК у нас одни партнеры, рядовым верхушка ничего не даст сделать. Но спасибо, что сказали, побеседую с их начальством. Наверняка опять агент Дельта не может понять, что лезет не в свое дело. Вот это вообще не по плану, она опускает взгляд… пытается: подбородок аккуратно приподнимают, Мария отстраняется, но невольно смотрит в глаза.  – И почему человек, который уверен, что все под контролем, прячет взгляд? Все, козыри в рукаве и фокусы закончились? – нарочито мягко спрашивает Август. – Спасибо, что Вы повели себя благоразумно и приняли мой вариант с моими условиями. Этот город заслужил немного спокойствия после грозы, а не бурю. – У Вас не выйдет организовать то же самое второй раз. Молния дважды в одно место не бьет.  – Шаровая – может. Если будете дергаться. Сыграю на кибербезопасности, это сейчас модно… Я уважаю стойкость, но хватит. Все будут целее.   – В том числе Ваши перчатки?.. Почему человек, который уверен, что всех контролирует, так волнуется?  – Это из-за другого. Хотите помочь?  – Да.  Август явно не ожидал, что она ответит так, но ещё сильнее сокращает расстояние. Мария тоже не ожидала, что сядет на стол, но так проще. Он снимает перчатки преступно медленно, и она героически быстро помогает. Нечто между молниями и искрами от рук Августа, похожее на замысловатые фрактальные снежинки, колко щекочет даже без прикосновения. Мария привычно пытается перехватить запястья, разделить электричество – и не успевает: Август прижимает её ладони к столешнице. Это намного ощутимее. “Зима приходит за теплом, в горячих пальцах снежный ком” .  Горячее и холодное, онемение и расслабление скручиваются в то, что бежит одновременно по коже и под ней. “Снежинки” распадаются ломаными скобками, дыхание на мгновение сбивается так, что и слова не сказать, – это минус, зато у обоих – это плюс. Сейчас бы пошутить про высокую вероятность выбитых пробок, но первым голос возвращается у Августа:   – Ваша любовь к обездвиживанию так много о Вас говорит. Как и реакция на обратное. – Я военная, это рефлекс. Так что не копируйте. У Вас другое получается лучше. – Играете даже не с огнем, а с электричеством, – шепчет он, все же убирая руки с ладоней. На талию.  – Хуже: нечестно играю. Поцелуя достаточно, чтобы сбросилось наверняка? А то расплавите ещё что-нибудь.    – Не Вас же. Достаточно, если не будете закрывать глаза и думать о России. – Не буду, если Вы поможете думать о Вас.  – Приложу все усилия. Останавливайте, если их будет слишком много. Август пахнет холодом, озоном и всеми её ошибками. Одну из них она совершает прямо сейчас, позволяя ему, для начала мягко коснувшись виска, спуститься к губам. Позволяя себе обхватить его лицо, зажмуриться и податься навстречу. Позволяя ему вести так напористо и в то же время осторожно, будто это очередная их партия, мешая на губах вкусы кофе, миндального и фундучного сиропов. Позволяя себе лишь отвечать, взъерошивать волосы и не думать о ладони, забравшейся под рубашку и обжегшей бедро. Позволяя ему наклонить себя так, что не будь руки, обернутой вокруг талии – Марии пришлось бы опереться, чтобы не упасть навзничь на столешницу. Позволяя обоим этот поцелуй над пропастью. Послушно не позволяя себе дернуться, когда её аккуратно возвращают в абсолютно вертикальное положение и ободряюще проводят по спине рукой без искр.  С апломбом показываемая флешка из кармана Марии – вторая! – в ладони Августа вовсе не помогает тому, чтобы отдышаться. Тем более когда рассыпается грудой частиц от мгновенно проявившегося заряда. Мария выдыхает-вздыхает, поправляя рубашку. – Моя Вы партизанка… Все было прекрасно, но так легко я не отвлекаюсь, – примирительно улыбается Август. Раскрасневшийся, чуть встрепанный, с расширившимися зрачками и влажными губами, он выглядит иллюстрацией фразы “красив, как смертный грех”. Хорошо, что у Марии есть иконка. – Я тоже. Я не отвлекала: там был компромат на Ваших противников. Спасибо Вашей осторожности, больше этих сведений нигде нет.  Август, пригладивший пряди, мгновенно перевоплощается в дельца: внимательно заглядывает в глаза, убеждается в правдивости и оценивает убытки, стуча пальцами по столешнице. Выводы его утешают. – Гром на низком старте сейчас, чтобы забрать Вас?.. Зря Дима упомянул слежку вашего отца – я сразу понял, что это не он. И все равно Гром не доберется сюда, а без Вас никто не узнает об уничтоженном компромате.    – Но это и не Игорь, и сбегать я не собираюсь. Никакого Грома здесь нет, да и не было, а вот Волков, перебросивший все на уничтоженную флешку, уже ушел. Можете перепроверить у себя. Разумовский, разработавший когда-то эту систему с “нельзя стереть с носителя, только перенести на другой”, все как следует объяснил своему другу. А уже он объяснил мне, что потребуется: сигнализация сработала от устройства в иконке и дала ему время.  – Как изобретательно. Вы не могли все так просчитать ещё с того момента, когда он пришел к Вам, – неуверенно отмечает Август. – И Птица ненавидит его. Я думал, уже прикончила. – А это и не первый план. Почти прикончила, он живучий. Присядьте и выпейте воды или чего покрепче, я постараюсь покороче, но…  Август хмыкает, но опускается рядом, возвращая перчатки. – Сначала – в первую встречу, закончившуюся амнистией и рецептом для Разумовского – Олег рассказал только об этом… “ноутбуке”, и мы думали, что наши пути разошлись. После Вашего варианта Рубинштейна и беседы с Игорем я поняла, что не все так просто с таблетками: у доктора были большие планы на Разумовского, лечить его он не собирался. Когда Вы объявили “гарде”, я до встречи со стаей позвонила Олегу, понимая, что мы снова в одной лодке, – рассказывает Мария, вспоминая ту суматоху. Волков, едва не пристреленный внезапно проснувшейся Птицей, согласился на новую авантюру не сразу. – У него тайники по всему городу, все же год готовился – и там есть устройства, позволяющие как обойти сигнализацию, так и намеренно её задеть. Но нужен был человек, который бы активировал устройство отсюда, отравленная фигура. Волков дал клятву (а для человека из его отряда это важно), что поможет справиться с Вами и поговорит с Сергеем, я обещала, что он с Разумовским уедет из России, куда пожелает, с неформальным правовым иммунитетом, а имя Сергея очистят лично Юля и Гром, обвинив во всем Рубинштейна. Ну и в частичный обмен на самого Рубинштейна с его наработками – Вы сами бы забрали в свой штат доктора, получив всю полноту влияния. В архиве ведь не все, иначе бы Вы так не кружили возле Питера, а архив у Вас давно есть от Софы. Я задумалась об этом, когда узнала о Константине, а убедилась, когда Вы смотрели именно на неё на сеансе. Милая девочка, на этот раз на стереотипных каблучках, которую доктор, падкий лишь на патологии, не замечал – Ваш стиль. Плюс Вы совершенно не разозлились на утащенный из-под носа архив – он ведь у Вас уже был. Утаскивал его, разумеется, Игорь. Но с поддержкой не Птицы, а Олега. Без понятия, как они договаривались, но это оказалось действенно во всех смыслах. Дима, отдав Вам архив, лишний раз подтвердил всё. Дальше Вы знаете: помощь с дронами, исполнение клятвы сейчас. Волков передал, что у Разумовского все получилось, и отдал флешку, чтобы не нести её через все Ваши системы безопасности – они улавливают носители, недавно взаимодействующие с “ноутбуком” – а первую я вытащила из стола. Сейчас он в пути к доктору Рубинштейну. Ставлю на Олега: гипнозу он не поддается. – ФСБ, дроны, уничтоженный компромат – это, конечно, интересно, но маловато для диктовки других условий, не находите? – с сомнением интересуется Август. Судя по взгляду – правда прикидывает последствия. Хороший знак. – Нахожу. В качестве бонуса Рубинштейна сообразим на троих. Отдала бы полностью Вам с Олегом, но мне ещё минимум Гемме помогать.  – Как щедро.    – Очень, учитывая первоначальные планы… Я знаю, что даже все это не заставит Вас уйти из Питера. Но так я хотя бы буду спокойно спать с мыслью, что Ваша власть здесь не абсолютна и ограничена теми, кто не принял Вас с самого начала. Во всем, что посчитаем полезным, например, в смещении “заговорщиков”, поддержим и я, и стая, в остальном – извините. О реформе договоримся. Мы, конечно, можем ещё попить друг другу крови, поугрожать, вспомнить былое – Ваших задержанных по справедливому обвинению людей, похищенные дела Димы или ту папочку, которую достал Гром…  – …неправовое поведение всей Вашей компании, сомнительную амнистию, Ваши записанные громкие слова о помощи мне, – дополняет Август. – Но?..  – Но сами видите по Диме: никто сдаваться не будет. Всех не уберете, только заставите уйти в подполье. И даже так Ваше будущее останется лишь иллюзией – Вы окончательно утратите связи с реальностью и будете жить в своем кукольном городе с марионетками, ничего не зная о настоящем положении дел. Рано или поздно Вы его потеряете – МАК ли зашевелится, найдется ли рыба покрупнее – и потеряете так, что Вас вышибет в прошлое. Я предлагаю баланс между настоящим и будущим. Вы ведь тоже устали тащить все на себе – а потом не станет легче, станет сложнее. Морально в том числе… Это пат, Август. Предлагаю на этом закончить. – Мне надо подумать. Мария занимает кресло – около получаса Август созванивается с людьми и копается в смартфоне, проверяя правдивость её слов, листает принесенные бумаги, говорит со свитой. В какой-то момент путается в языках, раздраженно ругается и почти срывается на нерасторопном слуге с ночным чаем (Мария успевает дернуть его за руку и соединить ладони, кое-как убирая молнии). Август глотает круглое печенье за то время, когда она едва съедает половину. Сверяет что-то в принесенном планшете, снова звонит, снова разговаривает. Наконец поднимает взгляд – почти спокойный, почти принявший. Выпроваживает свиту. Конечно, он уже придумал, как получить побольше, конечно, у него остаются бумажные папки минимум на неё, Юлю и Грома, ещё о тысяче “конечно” думать не хочется. Но пока это лучшее, что устроит обоих. Слово капиталиста обесценивается одновременно с курсом ведущим валют, но слово главы дома Хольт весит немало, так что они обсуждают детали – список “заговорщиков”, завтрашние визиты и разговоры, показания для расследования. Вещи возвращаются ей, Август делает вид, что в броши только геолокация, Мария – что верит.  – Я не знаю, что ещё хочу, но Вы со своей компанией мне должны, – напоследок заявляет он.  – В пределах разумного – ладно. – Больше не задерживаю. – До встречи… Я правда не могла отдать город, но это, Вы сами говорили, только первый шаг. Идите дальше по всему миру, подальше от России только. Если наметите себе что-нибудь у наших западных партнеров, я даже могу посодействовать. – Где же Ваш гуманизм? – Вот он – помочь другим пользоваться Вашими благодеяниями. Пусть и им достанется немного прекрасного будущего. Краем глаза она замечает, как уголки его губ дергаются. – Идите уже. На машине заберете Анну, Вас довезут, куда скажете. – Спасибо.  – Я тоже весьма благодарен за нечестное завершение партии. Но больше так не делайте. Это неосмотрительно. Другой человек мог бы вести себя не столь… благородно. – С другими я себя так не веду. И Волков мне шокер притащил.  – Вы думаете, подействовало бы? – Не думаю, что Вы повелитель электричества и смогли бы договориться с собратом по току. Он устало улыбается. – Передаю Мико, что мы все решили? – И что мне нравится брошь-снежинка. Мария очень надеется, что просто переволновалась, и браслет не стал теплее и плотнее на самом деле.