Белые начинают, черные выигрывают

К вечеру следующего дня Мария чувствует, что фамилия “Хольт” превращается в белый шум, а имя “Август” стремится к тому же. Голова кипит от количества договоренностей, намеков, полутонов в разговорах, а язык почти заплетается. – Мистер Хольт нас отпускает? – Да. Все закончилось, Анна. Я же обещала… – У нас получилось, мистер Хольт согласился?! – Да, Дим. Завтра нужно встретиться, обсудить. Утром мне нужны смартфоны, вечером поговорим обо всем… – Все-таки обыграла Хольта? – Нет, пап, ничья. Но… Спасибо за помощь… – Главное, что ты в порядке, а “Хольт” он для тебя или “Август”, мне неважно. – Мам, это не… Просто попросил так обращаться, я не нашла причин отказывать… – Август ван дер Хольт – пример настоящего гражданина мира, такой достойный человек с прекрасными целями, но выбрал немного не ту стезю и не тех друзей. Я рад, что он пересмотрел взгляды и пришел к… более равноправному сотрудничеству с Вами – при нашей скромной помощи. – Не скромничайте, Вы сделали очень много… – Этот Хольт, конечно, подлюка забугорная, но наши-то, наши, чего решили, Ленинград ему дарить и Вас как какую прости… э-э… Простите, в смысле, что мы его прохлопали, и Вам пришлось… Но вчера уж ему разъяснили, как у нас дела делаются! – Я никогда не сомневалась в Ваших способностях к четкому прямому диалогу… – Не лично в Августе дело: там вертятся суммы, которые я, работающий в экономическом отделе, боюсь представить. Не все продаются, некоторые покупают – это про него. Между нами, Август ещё один из самых “белоперчаточных”. – Между нами, согласна… – Мы давно следим за “Хольт Интернешнел”, но, сами понимаете, над нами начальство, инвесторы, своих проблем много, не всегда получается вмешиваться. – Конечно, понимаю, агент Дельта, Вам не за что извиняться... – Господин ван дер Хольт – аристократ. Он не нарушит слова, тем более, данного леди…  – Товарищ Хольт, который нам вовсе не товарищ, разумеется, – капиталист. Он не будет действовать себе в убыток… – Кейс мистера Хольта может дать такой профит! Завтрашний ивент точно подтвердит мой тейк…  – До Хольта вроде дошло, что так сильно воду лучше не мутить... – Мистер Хольт сделал правильный выбор…  – Август всегда увлекался, повезло, что вовремя притормозил… Громкое “Хольт-Август-Хольт” – и почти всегда тихое “Вы” отзвуком от него. Всем коллегам хватает ума не задавать глупые вопросы, но никому не хватает такта не делать намеки, считывая её реакцию. Традицию нарушает лишь стая. – Та девушка-шпионка в норме? – спрашивает Юля. – Дима передал, вас обеих отпустили, но без деталей.  Стая, как и вначале общения, плохо понимает, как себя вести. Вместо крыши они встречаются в переулке, и это уже о многом говорит. Дима, ещё принеся смартфоны, бросил, что всё уладил, и сначала они решат глобальные вопросы, а уже потом разберутся с остальным. – Насколько это возможно во всех обстоятельствах. На… Хольта не жаловалась, а вот по сослуживцам прошлась – ей сразу сказали, благодаря кому её взяли. Я отвезла Анну на квартиру к одной из спецов – Хольту наверняка все слили, так что смысла в конспирации не было – оставила на неё. Сегодня приходили врач и психолог, физически все хорошо, психологически восстановится. Этот гипноз и коронные финальные советы, которые и захочешь, не забудешь, конечно…. Хорошо, что Олег достал Рубинштейна. – Хорошо, что я додумался его набрать. Подписывать Волкова как “пригодится, когда буду у Хольта” – ты серьёзно? – хмуро интересуется Игорь. – А не говорить нам, в чем он тебе клялся? – Да. Здесь я ошиблась. Рассчитывала, что вам не придется сотрудничать и… – …и знать не обязательно о вашем сговоре, мы поняли. Я на тебя не ору только потому, что ты сама же огребла от всех комбинаций. Мария, ну ты же рассказывала нам дальнейший план, могла бы упомянуть!..  – План вы сами изменили. И правильно сделали, молодцы. Я не могла предусмотреть всего, приходилось постоянно перестраиваться, надеясь, что Хольт не поймёт ничего. – Интересно, что бы ты делала, если бы Юля не отдала нокию, и мы бы не получили новых указаний. Но это лирика. Все “большие люди”, – это Дима проговаривает с едва уловимой издевкой, – договорились?  Мария кивает, собираясь кое-что добавить, но её опережает Юля: – Я интересовалась Рубинштейном ещё до… Давно, в общем. Теперь материала полно, так что включу это в ролик к обличениям и оправданию Разумовского – часть с Игорем уже есть, нам Волков передал твое обещание. Гемму ведь можно упомянуть? – Да. Ради блага Марго – все должны понимать, что она, как и Разумовский, не отвечала за свои действия. В архиве ведь есть её случай? – И не только. Настоящий паноптикум, и это лишь вершина айсберга… – Юля ежится: если ей, бывалой блогерше с самыми разными расследованиями, неуютно от мыслей об опытах Рубинштейна, там и правда все гадко. – Олег имитировал бегство Рубинштейна, я укажу это, но те, с кем он был связан, в это не поверят. Тут есть предложение… – Пусть он к Хольту “сбежит”. Плюс фактор сдерживания для этого павлина, которого все равно теперь не выковыряешь из города, – предлагает Игорь. – Вот скажи, всего, что город и мы лично выхватили, недостаточно было, чтобы эту гирлянду пинком выбросить? Да, Хольт не ставил в “тз” настолько масштабные взрывы, это Птице хотелось выпендриться. Да, всю папку преступлений совершал какой-то тип из совета директоров, часть из неё вообще конспирологический бред, а Хольт просто нечестно деньги зашибал. Да, круто, что те крысы, которые его сюда пустили, ответят. Но он все ещё злодей! Прям такие плюсы городу, что ты решила его оставить?  Ничего себе Дима потрудился в отбеливании. Ещё и представил все, как возможность использовать уже случившееся, а не неизбежность. Умница! – К Хольту не лезем. Игорь, ты все равно ничего не сделаешь с его камерами, акциями “Вместе” и теми же “долбанными дронами”, пусть он хотя бы будет в хорошем расположении духа и на виду. Он очень не хочет терять статус благодетеля, на этом и надо играть. – У него проекты преобразования города интересные, – подсказывает Дима – без особого энтузиазма, но все же.  – Опутает все своими сетями ещё больше! – припечатывает Гром. – Точно не будет продавать здесь оружие: глупо разрушать то, во что вложено столько ресурсов. И, надо признать, после Разумовского здесь нужен меценат, который будет хотя бы поддерживать то, что начал он. А дроны бесплатно достались, так что можно будет обойтись и без сокращений. Да, Мария? Ты же это хотела сказать? Серо-зеленые глаза смотрят почти с нажимом. Мария вынужденно кивает: – Реформу вообще пока заморозят. Рано её вводить, да и слава у неё теперь такая, что уже никто не поддержит. – Кстати о славе… – Юля, я тебе не виню за посты, о которых говорил Хольт. Все ошибаются, мои ошибки куда серьёзнее. – Но из-за меня все началось, слухи растут, как снежный ком. Лучше ничего не читай. Завтра, после “раскрытия заговора”, ваша предполагаемая связь станет только обсуждаемее. Я кинула тебе варианты ответов на острые вопросы и сама попытаюсь оттягивать внимание на другое. Но вообще пиар-службе Хольта теперь тоже невыгодно все это поддерживать, должны как-то… Он тебе про это ничего не говорил? – Нет. Думаю, многое зависит от завтрашней пресс-конференции.  – Тогда и обсуждать это сейчас глупо. Если это всё, то нам ещё оформлять кучу документов, мы пойдём, – вклинивается Дима. – И, Мария, если ещё что-то изменится, сообщай сразу.  Юля с Игорем понимающе переглядываются. Блогерша, подойдя и забрав нокию, которую Мария забыла вернуть утром, негромко спрашивает: – Как ты вообще после всего? Твое дело, но если Хольт позволил себе лишнего, я что-нибудь придумаю.  – Он позволял себе лишнего только в отношении города, и здесь мы его обломали. Но спасибо. И я правда не злюсь за посты. Ты ни в чем не виновата. – Тогда ладно… А Диме больно из-за Константины, да и за тебя он жутко переживал. Отойдет. Если бы… Игорь, проверяя свой старый телефон (Мария подозревает, что просто не хочет смотреть ей в глаза, чтобы не заводиться ещё больше), на прощание цедит: – Не думай, что я не замечаю неувязок в твоей версии, стал одобрять общие дела с Волковым и Разумовским или поверил, что Хольт решил пофилантропствовать от нечего делать. Я за всеми вами наблюдаю.  – За собой не забывай. Хольт говорил, у тебя есть некий друг с подпольными боями, займись этим. Нам обоим стоит изменить подход к работе, но давай каждый будет отвечать за своё. – У Хольта устаревшая информация. Я-то изменю, но ты тоже давай не строй из себя шахматистку. Не выиграла бы ты в той партии, я соврал твоему отцу, если хочешь знать. Да, Август же говорил, что выиграть можно было только с ферзем… Дима медлит, но все же подходит тоже, пообещав Грому догнать его по пути к участку.  – Твое счастье, что Игорь с Юлей сосредоточены на другом, а я не хочу копаться в некоторых вещах. Но могла бы сказать Юле, что связь не предполагаемая. Вчера мистер Хольт сказал, что любит тебя. Мария искренне фыркает и жалеет, что не может щёлкнуть Диму по носу (технически может, но тот обидится). – Хочешь совет? Не повторяй фокус дважды, да ещё и так нарочито. Ты лишь проверяешь мою реакцию, как когда говорил про угрозы – но сейчас не угадал.  – Зачем тогда он заставил тебя прийти, а ты пришла? – Затем, что вовсе не все в этой жизни упирается в любовь между двумя людьми. Есть как минимум любовь к себе. Мы оба считаем, что она более стойкая… Или трое? Ты простишь Константину? – Она уточняла, Август подтвердил, что Константина не работает на него. – Ты бы простила? – Дима чуть сдувается, уменьшается и смотрит уже не сердитым волчонком, а перегоревшим человеком. Что ему, такому, отвечать? “Со мной бы такого не случилось” – и не потому, что умная, а потому, что не способна на такие нежные беззаветные чувства?  – Я – не ты. Но я знаю два подхода к принятию решений. Можно ориентироваться на ценности и потребности. Что важнее – справедливость, влюбленность, чувство своей значимости? А можно выбирать по соответствию правилам. Ты даёшь второй шанс людям? В каких случаях? Как-то так. Мне жаль, что на тебя все это свалилось.    Дима не стряхивает её руку с плеча, но прощается торопливо. А Мария возвращается к финальной порции звонков, коротко списывается с Августом, уточняя детали, одобряет ролик Юли. На весь архив её не хватает, но дела Августа и Разумовского она читает несколько раз. К десяти выходит набрать Олю, которой утром она отправила только СМС-ку. Говорить с душой своей – как плескаться в море, и Мария расслабляется, зная, что морская вода дезинфицирует. Хотя голос Оли временами дрожит водной рябью, слова столь же теплы, как нагретая гладь. Они ругают сослуживцев Марии, проходятся по Рубинштейну, обсуждают Мико, Оля немного извиняется за Анну Теребкину с интервью (“Лучше она, чем кто-то другой!” “Я и не думала обижаться”) – и везде есть лакуна в виде имени человека, которое обе старательно не произносят. – Ты невероятно сильная! Потрясающе находчивая и стойкая. Есть песня “Оловянная принцесса”, слышала? Вот ты оловянная королева. – М, спасибо. – Не то сказала?.. Или он тебя называл королевой?.. Блин. “Величество” – ОК, или тоже придумаем что-то другое? – Да чего из-за него придумывать, он скорее про шахматную фигуру, а “величество” – наша фишка со студенчества, плюнь. Это не… – Мария не собиралась этого говорить, но сейчас слова просыпаются, как мука через порванную упаковку: бестолково, много и потом замучаешься убирать. – Он много как называл, это целиком и полностью его дело. Хотя мне больше всего понравилось “она своя собственная”. В промежутке между “моей неизбывной” и “моей партизанкой”. Хотя “диверсанткой” я была сама по себе. Но я его “преступником” и “шантажистом” называла, вроде квиты… Извини. Извини, я не то говорю. Он знает про тебя. Про нас. Ничего не сделает, потому что я знаю кое-что про него, но симки лучше сменить. Прости, что я так тебя подставила. – Не говори ерунды, обе друг друга подставили, если на то пошло. Сменим. А он… Хочешь о нём поговорить? – Наверно. Не знаю, с чего начать. – Главный вопрос: мне надо нанимать Волкова для разборок?  – Нет. Им и так ещё с Рубинштейном вместе работать, сами могут разругаться ещё больше. – Оба не отказались бы от доктора, так что Мария просто урегулировала это, но сейчас ощущение как ещё от одного промаха, который аукнется в будущем. – Вот, поняла. Я ошибалась на его счет! Его настоящие планы и цели, его и не его люди, его отношение. Его маска и то, что он разрешил увидеть за ней. Его слабые места и понимание меня. Но главное… Я не жалею о позавчерашней честности, да и размотало меня после Рубинштейна. Но вчера я не подстроила эмоции под план, а подстроила план под эмоции. Там… Долго объяснять, но я разрешила себя поцеловать, хотя могла бы выкрутить ситуацию по-другому.  Оля молчит, очевидно обдумывая признание. “Психологически согреваетесь в открытости”, – говорил Рубинштейн, но все куда тоньше.  – Если ты приняла именно такое решение, значит, у тебя были причины. Для той ситуации оно было лучшим, а сейчас ты судишь себя вчерашнюю с позиции себя сегодняшней. Я так понимаю, совместила приятное с полезным? И приятное – ещё и чувство своего превосходства, потому что он не просчитал?  – Да. Но вышло не совсем как я думала. В смысле, флешку мы расплавили, меня – нет, это хороший результат, я не жалуюсь. И все же я думала, что смогу… Я всегда полагалась на себя. Я одерживала верх умом. А сейчас… Как будто сжульничала. Потому что иначе бы не вышло – именно с Августом. И даже при этом все равно ничья! – Ничья, потому что у него читы в виде купленных людей. А с эмоциями он первый начал – букеты-обеды. Ты поступила так же, вот и всё. И ты говоришь: “одерживала верх умом”. Но ум широкое понятие! Есть когнитивный интеллект, есть творческий, а есть эмоциональный. Развивая его, ты развиваешься в целом, а не забиваешь на высокие идеалы чистого разума. Ты же и так использовала все в своей психохирургии. Здесь просто тактика, а не стратегия, но суть-то одна. Рия, ты не проиграла – это главное. – Хм. В этом что-то есть. Надо подумать об этом… Спасибо. – Простые фразы расставляют по местам что-то и в голове, и в сердце. – Понравилось-то? – без болезненного любопытства и давления, лишь с девичьей заботой спрашивает Оля. – Да. В его стиле. И он же понял, что я не просто… потеряла голову, а что-то планировала, и давал возможность соскочить. Хотя, наверно, мы опять сломали электричество: я вообще не чувствовала его во время поцелуя, хотя Август явно не в умиротворении пребывал… Или?.. – Мария начинает понимать, почему теплел браслет. – Убедить использовать браслет будет проще: эта вещица отлично справляется, сам должен понимать.  – Планируешь ещё не просто терять голову? Или просто терять? – Нет, просто верну завтра. – Я не об этом.  Все это некстати, надо думать о другом: зачистке хвостов по всей этой истории, чтобы не всплыло ничего в самый неподходящий момент, правовом восстановлении, адекватной заморозке реформы, чтобы через годик она не вернулась изуродованной, перестройке карьеры – в родном министерстве её возненавидят, репутации – на ненависть будут налагаться все сплетни. Да и сложное ощущение, что она что-то упускает даже в уже случившемся. Даже не будь этого – одна ночь никогда не была вариантом для Марии, и Оля это знает, но для чего-то другого минусов многовато. Она вовсе не уверена, что такой рычаг давления Август вчистую проигнорирует. Марии самой будет сложнее, если понадобится радикально с ним что-то решать. Наконец, лишь эмоций и минимальных уважаемых границы недостаточно. Но главное…    – Оль, тут вопрос в том, что Август планирует. Он полчаса прикидывал и высчитывал все, прежде чем согласиться, и был мало доволен. Почти задет, я бы сказала. С браслетом, архивом и самим Рубинштейном я уже не так нужна. Ему сейчас перестраиваться и оправдываться перед отцом, которому я и так не нравлюсь. И вообще, он наследник оружейной корпорации, занятой человек. – Да нет, вопрос в том, чего ты хочешь теперь: после того, как эти коллегады тебя даже не защитили, Дима не понял глобально, а “Август” сделал и то, и другое… Как хочешь, впрочем. Закроем тему? – Закроем. Что у тебя?  Они говорят об Оле, последних – не касающихся Питера – новостях, обсуждают будущую встречу в Москве. Ворох милых деталей, забавностей и тонких замечаний уютного мирка Оли отвлекает и увлекает, Мария искренне улыбается впервые за день, обсуждая спектакль. Она не смогла бы жить так легко и полно, но заглянуть, как в окошко, в такую жизнь приятно. Хотя какая теперь жизнь будет у неё самой?.. Мария ложится спать, уже привычно тянется за снотворным, которое передали перед отъездом люди Августа. Завтрашний день будет очень сложным, даже если все пройдет по сценарию. Начало “звездопада”, как поэтично выразился Дима – снятия звездочек. “Фейерверк”, как сказала бы Мария – с доски полетят фигуры.  За пятнадцать минут до начала пресс-конференции Стрелкова с прихлебателями уже вызывает их начальство. За пять – в здание заходит генерал-лейтенант Архипова в форме, с идеальным каре и макияжем, льдистыми линзами и правильными четкими мыслями. Лейтенант Дубин открывает ей дверь, майор Гром прокладывает дорогу: его узнают быстрее всего и расступаются. Их не останавливают, но гомон становится громче и удивленнее, особенно когда в помещение залетеют ещё три дрона вдобавок к имеющемуся дежурному. Юля среди блогеров взволнованно улыбается, Анна Теребкина на другом конце зала провожает их надменным взглядом, приглашенный Федор Иванович усмехается в усы. Среди полицейских мелькают розовые волосы. Мистеры-монохромы проверяют, как работает проектор – и тот прекрасно передает изображение, но для ноутбука пришлось специально вытаскивать стол. А она говорила Августу, что его любимые презентации в полиции будет провести проблематичнее! Но втайне обрадовалась, что тот не отказался от мысли: ей тоже теперь будет проще с наглядностью. У трибуны Август в белом костюме и черной рубашке, в солнцезащитных очках отвлекается от разговора с Отто Шрайбером. На лице ни грамма лишних эмоций – лишь уважительная внимательность – но на ладонях на всякий случай перчатки. Мария надела браслет, так что конференция должна пройти без электричества. – У нас небольшие изменения. Пропустите госпожу Архипову. Её имя, вопросы, восклицания удивления не успокаиваются, несмотря на окрики полицейских, пока она походит к Августу, оставляя Диму с Игорем среди полицейских, сдерживающих журналистов. – Госпожа Архипова. – Церемонный поцелуй руки. – Господин ван дер Хольт. – Столь же выверенный кивок.  Мария проверяет наличие на ноутбуке нужных файлов, и Август отправляется на трибуну. Пресс-конференция проходит почти гладко. Август, включая обаяние честного иностранца, рассказывает захватывающую историю о принципиальном оружейнике, приехавшем строить будущее, а обнаружившем следы неприглядного прошлого. Он (с теми, кто писал речь, конечно) умело играет на народной ненависти к коррупции, но не перегибает палку. Он отдает дань уважения полиции, ФСБ и лично Марии, но без лести. Он умело лавирует между любителями скреп и поборниками свободы, но не лицемерит. Август завершает на высокой ноте, и Марии остается лишь внести конкретику. Она приводит факты преступного сговора, выводя на экран компрометирующие переписки, фотографии, короткое видео. Она отдает должное Августу, соглашаясь с решением предоставить ему статус почетного гражданина. Она признает несвоевременность реформы, но выражает надежду, что случившееся станет ещё одним уроком тем, кто считает изменения лишними. Гром со своего места подтверждает её слова и заверяет, что они с напарником уже начинают разрабатывать дела заговорщиков – и даже догадывается поблагодарить коллег за то, как помогали и разгружали их. Дима добавляет, что у них уже есть наработки, но пока в интересах следствия их обсуждать не стоит. Новостники быстро оправляются от шквала сюрпризов и наседают с вопросами. Конечно, среди них есть и “прикормленные”, и просто ангажированные, так что при ответах приходится изворачиваться. “Насколько полиция виновата в терактах?”, “Как на ситуацию влияли дроны?”, “Почему нельзя было остановить всё до терактов?”, “Может ли такое повториться, но закончиться плачевнее?”, “Не может ли быть новая версия событий очередной ошибкой?”, “Чего ждать городу теперь?”, “Зачем Вы скрывались?”. Дронов уже пять, когда Гальянов решает задать вопрос поинтереснее: – Все слухи о вашей связи – попытка заговорщиков скомпрометировать? Или?.. Прокомментируете то, что пишут?  – Я не читаю сплетни и Вам не советую. Вы верно сказали: топорная попытка отвлечь общественность от настоящих проблем, – отбривает Мария. – У нас деловые отношения, я благодарна за всю помощь господина ван дер Хольта Санкт-Петербургу. – Кажется, в этих случаях говорят: “На заборах тоже написано”? – ослепительно улыбается Август. – Я рад сотрудничеству и взаимопониманию с госпожей Архиповой. Я обычный филантроп, и слова любви говорю только добрым начинаниям. Давайте не будем волновать моего отца этими инсинуациями: он обидится, если решит, что я скрываю от него невесту. По залу прокатываются смешки, Мария вежливо улыбается. Своеобразный человек, но сейчас юмор – самое верное решение, показывающее абсурдность ненужных версий. Это явно… – А где Мария Андреевна была эти три дня? А почему она ездила к Вам особняк? А… – Да заберите у него микрофон! – гаркает Прокопенко к вящему восторгу неугомонного журналиста. – Мария Андреевна если с кем, так… не с этим. – Нам просто интересна объективная картина! – Следующий вопрос, я тебе сказал, иначе впаяем клевету. Развели тут! …явно не помогает. То, как траурно Мария прикрывает глаза на пару секунд и с каким веселым интересом, изображая полное недоумение, смотрит на неё Август, не улучшает ситуацию. Следующий вопрос нарочито лишен подтекстов, но это ничего не меняет. “Кто теперь будет управлять полицией Санкт-Петербурга?”, “А не считаете ли вы, что Чумной доктор был прав в том, что, цитирую, наш город пожирает чума алчности и беззакония?.. Но как же, если Вы сообщили столько фактов вопиющей коррупции?”, “Если не реформы, то какие изменения будут проведены, чтобы повысить эффективность полиции?”. “Что Вы думаете о положении женщины в силовых структурах?” от Юли становится глотком свежего воздуха. – Я думаю, нам всем пора избавиться от стереотипов и других когнитивных ошибок, которые свойственны многим… людям в погонах. Женщины издревле были охотницами, воительницами, защитницами родного дома, стоит вспомнить перуанскую женщину с оружием, Жанну д’Арк, “Ночных ведьм”. Приписываемая нам повышенная эмоциональность и слабость логического мышления – не больше, чем оправдание для дискриминации. Дискриминация же мешает не только дискриминируемой группе, она тормозит как всю структуру, так и всё общество. Это не изменишь реформами, но на это может повлиять каждый и каждая из нас. Место женщины везде, и мне грустно, что приходится так часто это доказывать. Я же рада и горда работать с женщинами.  Не совсем по теме, у её недоброжелателей теперь ещё больший выбор того, в чем её можно обвинить, да и на лицах большинства окружающих что угодно, кроме понимания, но это слегка перебивает сложное послевкусие от вопроса про сплетни. Прискорбная реакция на единственную чистую правду, озвученную сегодня.  Когда среди вопросов звучит имя Игоря (“В чем все же заключался тайный приказ, побудивший майора Грома вести себя недостойно звания?”), пресс-конференция сворачивается, а журналисты окружают уже его.  Мария кивает Августу – спишутся вечером, контактировать на людях сейчас нельзя. Прокопенко рядом с Громом снова вступает в перепалку с Гальяновым (“Отвлекающий маневр это был, ясно?” “А от чего нас отвлекали?” “Следующий вопрос!”), к ним направляется Юля, а вот Димы не видно – он с Константиной? Мария выбирает из того, чтобы поблагодарить журналистку за вопрос и побеседовать с ним. Девочку в любом случае стоит встряхнуть как следует. Но Юля хотя бы в поле зрения, сначала она: в таком шуме Дима может и звонка не услышать. Почему, кстати, дроны так?.. Мария не успевает найти взглядом Августа, когда звучит первый выстрел.  Прокопенко, зажимающий рану на плече, оседает на руки Игоря на трибуне, и начинается ад.  – СКОРУЮ! – Мария Андреевна, дроны нам не подчиняются! – Всем лежать! На пол! На пол! Мария пригибается вместе со всеми под стрекот, стрельбу и крики. Дроны закладывают виражи, уклоняясь от выстрелов полицейских и отстреливаясь. Быстрые, точные, выносливые дроны, чтоб их! Рядом переворачивается стол, летит на пол съемочная техника, бьется стекло.  – Это?!. – Юля нервно вытряхивает из волос стеклянную крошку.  – Пернатый, больше некому!  Высунувшийся из-за трибуны Игорь всаживает весь магазин пистолета в дрон – пули отскакивают. Мария машет ему рукой – “Оставайся там” – и оттаскивает Юлю. Как обезвредить такие дроны? Кто-то забивает под стол, кто-то в шоке замирает. Почему мимо кого-то дроны пролетают, а кого-то пытаются достать через все помещение парами? Изрешеченный проектор валится на взорванную камеру и вспыхивает. Что, если это началось по всему городу?!  В какофонию включается пожарная сигнализация. Мария пытается перекричать её, вызывая по телефону скорую. Юля тянет её за руку – рядом падает дрон. Одна из деталей все же чиркает по икре, заставляя ойкнуть. Дима, подстреливший дрон, поднимает чей-то микрофон: – Все! Умеющие стрелять: хватит трёх выстрелов по одной точке в месте сочленения дрона. Остальные помогают раненым, выводят тех, кто может идти. Это только в пределах здания, мистер Хольт сейчас все отключит, это боевой протокол одного из заговорщиков. Рабо… Выстрелы отбрасывают его прямиком на символ полиции. Юля рвется к Диме, Мария удерживает: – Он в бронике, ты нет! Он просто потерял сознание, а Юля рискует истечь кровью. Мария рискованно поднимается, стараясь увидеть мистеров-монохромов или приметного Отто. Анна Теребкина, остервенело печатающая что-то в смартфоне. Отключившийся полицейский с покрасневшей брючиной. Незнакомый оператор с трясущимися руками, тщетно старающийся удержать камеру. Хорошая новость: дронов становится меньше. Плохая: с упавшими их больше десяти. Условие, предписывающее уличным дронам заменять поверженные здесь? Да, эту часть, кажется, отключили, но… Юля поднимается вслед за ней, и на неё тут же нацеливаются два дрона. Игорь сбивает один, второй уворачивается. Мария рефлекторно прикрывает собой Юлю, понимая, что Игорь может не успеть. Рядом свистит пуля.  – На “раз” ты влево, я впра… – Мария! Она поворачивает голову – и дыхание перехватывает. Август. Без очков и перчаток. Со вскинутыми руками, оплетенными молниями. С растущим силовым полем, из-за которого не успевшего отскочить к другим мистера-монохрома отшвыривает куклой. Со струйкой крови из носа. Все настолько плохо, что он решился?..  Поле растет, молнии ширятся, время замирает… и электричество серебряно-голубыми потоками бьёт по дронам.  “... а ведь они работают на деталях его позвоночника, это буквально его частичка”, – говорила Мико. Треск переходит во взрывы. Дроны уничтожаются в воздухе, не оставляя и пыли. Электричество рассыпается вместе с реальностью. Тепло-металлический запах остатков дронов и другой техники, противно-металлической крови. Болезненное тепло в ноге и губах. Пальцы Юли на её руке. Медленно поднимающийся на локте Дима. Искры и лопнувшие капилляры в глазах Августа – помутнение в собственных. – Отключил, – заключает он, прежде чем рухнуть навзничь с последними всполохами.   …может, она все ещё у Августа, и это изощренный гипноз Рубинштейна? Новейший препарат, вызывающий иллюзии? Кошмар? Что угодно, пожалуйста, что угодно, кроме… Мария отвешивает себе пощечину, чтобы прийти в себя. Потом разрешит себе слабость. Потом. “Потом”. – Юля, цела?.. Молодец. Дима, что у тебя?.. Хорошо. Умница, что позвонил сам-знаешь-кому. Оба к Игорю. – А ты? А она уже проталкивается через толпу мистеров-монохромов. Шрайбер мгновенно вытаскивает её к Августу, понимая ситуацию лучше других. Электричество не тронет только её, а врачей он не дождется: кровь из носа идет как из-за перелома, дыхания нет, пульса нет, протез светится все слабее… Тухнет. Мария вытирает кровь рукавом пиджака, прежде чем замечает, что ей подсовывают салфетки. Ладно-ладно, с кровью пусть потом врачи разберутся, если… Так. Без “если”! “Потом”.  Браслет вжимается в руку, ладони ложатся на сердце, ритм «Stayin’ Alive» возникает в голове. Десять-двадцать-тридцать, зажать нос, дважды вдохнуть воздух. Думать только об этом. Гнев отца Августа, новая неразбериха и передел Питера – город не вывезет всего этого! Что там город, всей стране аукнется, как Мария говорила Мико и о чем предупреждала Августа. Накликала… Десять-двадцать-тридцать, зажать нос, дважды вдохнуть воздух. Мария не вывезет понимания, что даже исправить чего-то не смогла. Глаза теплеют от беспомощности и страха. Ей в жизни не было так сложно: не должно быть настолько больно, не должно почти трясти, не должно в голове биться что-то кроме ритма. “Лёд, раскаленный докрасна, Любовь страшнее, чем война, Любовь разит верней, чем сталь”.  Десять-двадцать-тридцать, зажать нос, дважды вдохнуть воздух. Браслет нагревается, руки устают, точно Мария просто вкачивает в Августа свои силы, а не пытается заставить сердце работать. Это магическое мышление, начало нервного срыва, побочки гипноза, да что угодно, но она не может не кричать мысленно: “Давайте! Вашу налево, Вам даже не тридцать четыре, ну куда Вы! Давайте, Вам ещё доказывать, что дроны хорошие, просто их перепрограммировали. Давайте, у Вас планов ещё нарушать и нарушать. Август, чтоб Вас! Ну почему Вас не заперли где-нибудь? Я же Вас знаю: решили, что справитесь, велели своим отойти – а они послушались! Август, у Вас семья. У Вас будущее. У Вас…” Руки прошивает боль, как от судороги и колючей проволоки одновременно, они неестественно выпрямляются так, что мизинцем не шевельнуть, у неё самой вдохнуть выходит не сразу. Ресницы вздрагивают, и Август приоткрывает глаза с вампирски-порозовевшими белками. Взгляд плавает, фокусируется с трудом, и Мария успокаивающе касается щеки. Так, человек с того света вернулся, человеку, наверно, больно, “потом”. – Август, у Вас кровь из носа, давайте Вам голову вот так положим, чтобы не захлебнулись. Ваши люди Вам сейчас помогут. Протез не сразу включится: если после пробуждения он не сразу стимулирует мышцы, то сейчас тем более. Не волнуйтесь из-за этого, Вы не один. С дронами проблема решена. Спасибо. Всё. Отдыхайте… Август медленно моргает, вряд ли понимая её. Через пару минут появляются его врачи, и Мария отходит. Следующий час проходит на автомате. Мария объясняется с медиками скорой (“Это не моя кровь, меня только деталью дрона черкануло, помогайте другим”), в итоге снимает пиджак, чтобы не триггерить никого красным, и отказывается от развернутых комментариев журналистам (“Как говорил лейтенант Дубин, вероятно, это атака со стороны кого-то из заговорщиков, чтобы дискредитировать дроны, но мы мы ещё должны разобраться в ситуации” “Что это была за технология с молниями? Почему мистеру Хольту стало плохо? Почему Вы побежали к нему?” “Без комментариев”). Быстро отзванивается родителям и Оле, чтобы знали, что с ней все в порядке. Убеждается, что Дима почти в порядке (ранку на виске промокает Константина), Игорь не собирается никого убивать (из чувства вины, что не успел прикрыть Прокопенко, но все же), Юля почти в норме (“Да, что я, в разных передрягах была?”), Федор Иванович госпитализирован с хорошим прогнозом, а его супруге Елене об этом сообщили без лишней истерии. Проверяет уцелевший ноутбук на наличие очередного привета от Птицы – ничего не находит. Листает дело Разумовского из архива Рубинштейна – и понимает, что её так смущало все это время. Отчаянно хочется коньяка с кофе, но “Потом”.  Стая встречает её “Надо поговорить” обреченным переглядыванием, но послушно идёт в кабинет Прокопенко-её-Стрелкова, Константину Мария просит посидеть рядом и никого не пускать. Не уехавший и выглядящий лучше Август только рад сбежать от врачей, но его страхует Отто (“Он все равно не знает русского”). Олег выходит на видеосвязь через пару минут, агент Дельта – через пять. Во взаимных недовольных взглядах и напряженном молчании, понемногу разбавляемом перешептываниями, Мария отзванивается ФСБшникам и наконец садится в кресло.    – Дима, включи глушилку. Спасибо. Олег, все поняли, что ты раздосадован. Август, здесь все знают английский, не надо рассказывать мистеру Шрайберу то, что Вы рассказываете. Игорь, никто не хочет знать, с каким удовольствием ты бы кому-нибудь вломил. Дама и господа, у нас всех сейчас одна и та же проблема.