"Твои волосы пахли виноградом 2"

      — Ты обещал, — уже в палате, сидя на стуле рядом с кроватью, произнёс Минхо, глядя на Феликса. — Это не так уж и плохо. Скажи ему, Джисон.       Второй стакан был по-прежнему у Хана, и Феликс с какой-то несбыточной надеждой посмотрел на Джисона, ожидая, что тот откажется и не будет это пить. Хан в свою очередь смотрел на Хо. Точнее всё это время он держался в стороне, стоял у стены и смотрел в окно, но перевёл взгляд на Минхо, когда тот произнёс его имя, и в нём, в этом взгляде, промелькнули нехорошие искры. Его эмоции за то время, что Хо уговаривал своего младшего брата поесть, вроде бы поутихли, но конкретно сейчас Хан злился. Опять. Злился на то, что в обычное время Минхо задевало то, что он близок с Феликсом, но как только тот столкнулся с проблемой, то был не прочь этой близостью воспользоваться. Конечно, это было не так. А если и так, то не до конца. И в целом Джисон вообще не хотел так думать, но какая-то воспалённая часть его сознания, которая мешала ему жить нормально, уже сформировала несколько не самых приятных мыслей.       Хан медленно выдохнул, попытался расслабиться и, оттолкнувшись от подоконника, выпрямился. Он оставил свой стакан на столе, подошёл к кровати и забрал тот, что был в руках Хо. Джисон сел напротив Феликса, перемешал трубочкой содержимое стакана и улыбнулся мягко и обнадеживающе.       — На вид дерьмово, — подытожил он, — но на вкус, — Хан поднёс трубочку к губам и сделал короткий глоток, — на вкус как мясо и грибы в сливочном соусе, как те, которые я готовил совсем недавно. Тебе вроде бы понравилось. Если перелить в тарелку, выйдет приличный крем-суп.       Это было недалеко от правды. Хан попросил добавить грибы, чтобы те перебили вкус и запах тушёной капусты, а ещё немного сливочного масла и сливки. Во-первых, так было сытнее. Во-вторых, консистенция выходила мягче. И в-третьих, так шанс накормить Феликса возрастал.       — Попробуй. Вина тут, конечно, нет, но, может, и без него будет нормально.       Конечно, будь тут Хёнджин, Джисон бы такого не говорил, но тот ушёл, когда они принесли еду, и планировал вернуться не раньше, чем купит необходимые лекарства.       Ли нахмурился сильнее. Есть по-прежнему не хотелось. Вернее хотелось, но Феликс боялся, что выплюнет всё, если еда будет раздражать горло. То всё ещё болело. Покрасневшее и припухшее, оно мешало глотать и дышать тоже, и если бы Джисон не попробовал, если бы не попытался уговорить его, то Феликс отказался бы от этой затеи.       Шумно выдохнув, он коротко кивнул и подался вперёд к Хану. Феликс сделал это, чтобы обхватить губами трубочку, попробовать перебитую жидкость, а после проглотить. Вышло практически сразу и на вкус оказалось очень даже хорошо.       — Неплохо, — согласился Феликс, ненадолго отстраняясь, чтобы облизать свои губы.       — Джисон выбирал. Сказал, что тебе должно понравиться, — мягко улыбнувшись, произнёс Хо.       Он не мешал Хану кормить Феликса и в целом говорил, только чтобы не стать частью интерьера.       — Попробуй. Может, тебе тоже зайдёт, — пожал плечами Хан.       Одной рукой он удерживал стакан, который был достаточно тяжёлым, второй дотянулся до салфеток, лежащих на тумбочке. Кое-как выудив одну, он вложил её в руку Феликса.       — Знаешь, твой старший брат решил жить на одних сандвичах и кофе, — продолжил Джисон, пока Феликс пил. — Наверное, хочет выбить себе койку где-нибудь этажом ниже в отделении эндокринологии или гастроэнтерологии.       — Если тогда его истинный будет так же кормить его, то он будет совсем не против, — спокойно ответил Хо, игнорируя слова о том, что ему тоже стоит попробовать. — Это будет даже романтично.       Хо говорил, и Феликс хмурился. Он чувствовал что-то неладное. Что-то такое, что снова заставит Хана скрутиться калачиком и притихнуть. Феликс не хотел этого, но ему нужно было выпить хотя бы четверть, чтобы труды Джисона не были напрасны, и тогда у него, быть может, будут силы попытаться разобраться в причинно-следственной связи того, что здесь происходит.       Джисон поморщился, хотя и попытался это скрыть, вернув себе привычное выражение лица. То, что сказал Минхо, его задело. В особенности упоминание об истинности, искажённое и, пожалуй, неуместное. Ему показалось, что Хо сделал это специально, чтобы напомнить ему, где он должен быть и что делать. Напомнил, после того как сам же и попросил о помощи. Это не было редкостью. Они часто кусали друг друга тем или иным способом, но Хан не хотел, чтобы это происходило здесь и при Феликсе. В особенности при Феликсе, который вроде бы только начал оживать.       — Думаешь? — повёл бровью Джисон и бросил мимолётный взгляд в сторону Хо. Он хотел спросить, что романтичного в том, чтобы лежать в палате с однообразным наполнением, питаться таблетками и не чувствовать рук от постоянных уколов, но не стал. — Я как-то лежал в больнице. Лет семь назад. Как раз перед университетом. О романтике хотелось думать в последнюю очередь.       — Романтичной я считаю заботу, а не сам процесс лежания. В больнице романтики нет. Ли поморщился. Разговор выходил неправильным и очень опасным, учитывая то, о чём они говорили и где. Феликс не хотел быть здесь, и Хо был уверен, что если бы тому предложили убрать всю романтику из его жизни в обмен на крепкое здоровье, тот бы без раздумий согласился. Это осознание заставило Минхо притихнуть, ощутив укол совести.       — Прости, — выдохнул он, обращаясь к брату. — В этом, правда, нет ничего хорошего. — Хо виновато улыбнулся. — Я схожу за кофе пока не наговорил ещё чего-то, — сказав это, он поднялся на ноги и перевёл взгляд на Хана. — С молоком и ореховым сиропом? — спросил Минхо, давая понять, что вернётся, как только накал страстей утихнет.       — Да, — ответил Хан, хотя и знал, что не станет его пить. Не потому что не захочет, а потому что его самого здесь уже не будет. Впрочем, Минхо знать об этом было необязательно.       Когда их снова осталось только двое, Феликс отстранился. Он и так выпил больше, чем мог, и тяжесть в желудке казалась неприятной. Впрочем, она и рядом не стояла с напряжением, витавшим вокруг Джисона и Минхо.       — Он снова тебя обижает? — хмурясь, спросил Ли, и выглядел он так, словно по возвращении Минхо того ждала взбучка.       Хан качнул головой и попытался улыбнуться. Вышло почти искренне. Он протянул руку, прикоснулся к лицу Феликса и погладил его щёку большим пальцем. Ладонь слегка подрагивала, но это ещё можно было контролировать.       — Не волнуйся, наши отношения всегда были такими, — произнёс Хан, решив, что лучше ответить так, чем загружать Феликса ненужной информацией о том, кто и в чём конкретно виноват на этот раз. — Ты не злись на Хо. Он хороший человек и станет замечательным братом. Ему просто нужно время, чтобы привыкнуть, но он очень любит тебя.       Джисон сказал правду, и всё же таким способом попытался перевести тему и уйти от ответа.       — Хан, — на выдохе произнёс Ли и, прикрыв глаза, повернул голову.       Губами, шероховатыми и пахнущими сливками и грибами, он прижался к пальцам омеги. Это был преданный и очень нежный жест. Джисону Феликс доверял, и так он пытался унять дрожь, которую ощущал так же, как в тот день в машине. Она была предзнаменованием чего-то нехорошего. Ли ещё не мог понять чего, но внутри него омега скулил и тянулся к Джисону.       — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — шепнул Феликс и открыл глаза. — Чтобы вы оба были счастливы. Если тебя что-то беспокоит, поговори со мной. Или с Джином. Но не молчи. Не держи всё в себе. Пожалуйста...       Улыбка на губах Джисона из просто мягкой превратилась в снисходительную. Когда-то он сам говорил Феликсу, что многие проблемы можно решить, просто открывшись и поговорив друг с другом. Тот запомнил, и Хана это радовало, но в его жизни такая схема работала скверно. В его жизни ему лучше было никогда ничего не рассказывать Хо. И тем более, когда он единожды уже облажался, ничего не рассказывать Джину. Да и что он мог рассказать? Хван как никто другой знал, какими были его отношения с Минхо. В конечном итоге это в его квартиру Джисон сбегал каждый раз, когда что-то случалось. Ну, или почти каждый. Не то чтобы его туда сильно влекло, просто ему всё равно некуда было пойти. Конечно, Хан всегда мог снять номер в каком-нибудь отеле или просидеть до утра в круглосуточном кафе на площади, но в такие моменты его панические атаки обострялись, и ему приходилось с ними считаться. Хан боялся, что упадёт где-то посреди улицы и ему никто не поможет. Ещё больше он опасался того, что не сможет себя защитить, поэтому тащился к Хёнджину, который отдавал ему гостевую спальню, заваривал кофе и выслушивал всё, что Джисон хотел ему сказать. После действительно становилось легче, но сейчас Хан поступить так не мог так же, как и не мог рассказать Феликсу обо всех своих тревогах. Во-первых, у него не было на это времени. Во-вторых, Джисон вряд ли бы смог сформировать более-менее приличное и понятное повествование.       — Не переживай, я просто устал, — выдохнул он, и в каком-то смысле это было даже правдой. Хан устал пыжиться и пытаться стать тем, кем, возможно, и не являлся. Устал пытаться стать лучшей версией себя. Устал от принадлежности кому-то и от невозможности быть нормальным в отношениях. — А ещё... ещё я хотел извиниться. Я обещал, что останусь с тобой сегодня, но, кажется, у меня не получится. Завтра у меня будет съёмка. Менеджер настаивает на примерке ещё сегодня, так что мне придётся поехать в студию, но я тебе кое-что оставлю.       Джисон поднялся, чтобы вытащить из сумки плед, который Хо привёз для него. Яркий лоскутный плед, чем-то отдалённо напоминающий его куртку в нашивках, который был одной из тех немногих вещей, забранных Ханом из дома в тот день, когда он был там в последний раз.       — Эта вещь дорога мне, — сказал он, возвращаясь к кровати, чтобы накрыть ноги Феликса и ещё пару минут посидеть рядом. — Так тебе будет теплее.       — Угу, — помедлив, кивнул Ли.       Он не хотел, чтобы Джисон уходил. С ним ему было хорошо. По-особенному. Не так, как с Джином. С Ханом он мог быть самим собой и плыть по течению. С Хёнджином так не получалось, и не потому что он был плохим альфой, а потому что был слишком добрым и нежным. Был художником: натурой тонкой и очень чуткой. И Феликсу это нравилось, потому что Хван был ещё и сильным. Морально сильным, и если бы не он, то его, Ли, уже бы не было на этом свете. Феликс это прекрасно понимал, но его всё равно тянуло к Джисону. На уровне эмпатии.       Что-то внутри снова неприятно шелохнулось. Казалось, они прощаются, и в этот раз тем, кто уйдёт навсегда, будет не он, а Джисон.       — Пообещай, что будешь писать мне, и звони, когда будет время, — попросил Ли, подтягивая плед выше к своей шее, чтобы укутаться в него, как в кокон. — В любое время дня и ночи...       — Обязательно, — пообещал Хан, хотя и знал, что не будет этого делать. И не потому, что не захочет, а потому что Феликсу нужен был отдых. Тот болел и засыпал когда придётся, и Джисон не стал бы его будить только ради нескольких минут разговора.       Он приподнялся и, подавшись вперёд, поцеловал Феликса в висок, а после в губы. Это был мимолётный, очень торопливый, предательский, но всё-таки поцелуй, оставивший на губах Хана блёклый вкус винограда.       — Помни, ты обещал мне держаться. Когда ты выкарабкаешься, я буду самым счастливым.       Джисон коротко подмигнул, всё ещё пытаясь поддерживать своё обычное игривое настроение, подоткнул края пледа и всё-таки поднялся с кровати. Он накинул на плечи джинсовку, ещё раз коротко улыбнулся Феликсу и ушёл. Конечно, Хан знал, что после этого Ли ему не поверит, а если и поверит, то не до конца. Его история выглядела бы правдоподобно, если бы он дождался Хо, взял свой кофе, спокойно попрощался с ними обоими и только после покинул палату. То, что он ушёл сейчас, больше напоминало бегство, но особого выбора у Джисона всё равно не было. Он не хотел этого, но ему нужно было уйти. Так было лучше. Лучше для Феликса, которому не пришлось бы слушать эти двусмысленные колкие фразы и наблюдать за теми отношениями, которые скрывались за ширмой истинности. Лучше для Хо, который, конечно, нервничал бы, но хотя бы не был вынужден находиться в палате в качестве лишнего и неговорливого предмета интерьера. И лучше для него самого. Наверное.       К лифту Хан не пошёл, чтобы не пересечься с возвращающимися Минхо или Джином. Он спустился вниз по лестнице, подождал, пока холл практически опустеет, и только после вышел на улицу. Джисон не знал, что из окна, расположенного на третьем этаже, за ним наблюдал Хо. Ли слишком хорошо знал своего истинного. Вернее он знал, когда тот готовился снова сбежать от него к Джину или куда-нибудь в другое место, где не будет человека, ниспосланного ему кем-то свыше. Или вытащенного из недр ада, что вероятнее, учитывая то, что они никак не могли сойтись до конца. Иногда Минхо казалось, что между ними не было ничего, кроме секса. Шикарного секса и редких проявлений любви. Он не мог дать Джисону стабильность и уверенность в себе. Он был недостойным альфой. Ли это понимал, и всё же неосознанно дёрнулся в сторону лифта, и горячий кофе в его руках обжёг пальцы. Хо тихо выругался сквозь зубы и выбросил стакан в урну. Кофе, который он нёс Джисону, больше не был нужен. Его никто не выпьет, а принести его в палату означало сдать Хана и запороть ту историю, которую тот рассказал Феликсу, чтобы уйти. А в том, что эта история была, Ли не сомневался. И он не пошёл за омегой только потому, что пусть и ненадолго, но Феликс бы остался один, и Джин никогда никому из них этого не простил бы.       Впрочем, Минхо зря переживал. Когда он вернулся в палату, Феликс лежал, свернувшись клубочком. Он кутался в плед Джисона, и его глаза были закрыты. Он не спал, но дрёма бродила очень близко. Возможно, потому что он наконец-то был сыт, и ему было тепло, а ещё плед пах арбузом, и базиликом, и вином тоже. Эти запахи успокаивали и убаюкивали, и Хо не стал нарушать эту идиллию разговорами. Он не знал, что какое-то время Хан ещё был у больницы. Тот стоял под дождём, ощущая, как его джинсовая куртка в ярких нашивках мокнет и тяжелеет, и сжимался от слишком громких раскатов грома. Джисон не любил грозу. Он боялся громких звуков и предпочитал в это время находиться дома, но сейчас ему некуда было пойти. Он не хотел возвращаться в съёмную квартиру, потому что туда рано или поздно пришёл бы Хо и ему вновь пришлось бы пытаться как-то объясниться. Не мог пойти к Джину, потому что у того и без него хватало проблем. Не мог остаться там, в палате, потому что его присутствие создавало новые. К тому же Хо был прав: у Феликса был истинный и, если развить мысль, был родной брат. Эти двое могли находиться рядом круглосуточно и заботиться о нём. А он, Хан, входил в круг тех, кого называли друзьями. Такие люди приходили в больницу раз в какое-то время, приносили фрукты и последние новости, задерживались, чтобы немного поговорить, а после уходили и продолжали жить своей жизнью. Так что в этом смысле он поступил правильно.       Джисон поморщился, ощущая, как в груди начинает давить, и опустил взгляд на собственные руки. Те дрожали ещё сильнее, чем в тот момент, когда он пришёл к танцевальной студии Хо. Ему перестало хватать воздуха. Дыхание сделалось прерывистым и очень поверхностным. Хан знал это ощущение, хотя и надеялся, что с этим покончено. Он попытался сделать шаг, пошатнулся, и его ноги подкосились, и где-то очень отдалённо и глухо, сквозь шум дождя и раскаты грома, Хан услышал вспышку чужого голоса, зовущего его по имени. Джисон рухнул на мокрый тротуар, больно ударившись локтем, а после ощутил, как к нему прикасаются чьи-то руки, и вскинул голову, натыкаясь взглядом на бледное лицо Джина. Выглядел тот взволнованно, и его порядком отросшие волосы липли ко лбу.       — Ну же, вставай, — выдохнул Хван.       Он возвращался из аптеки за углом, когда заметил невысокую и щуплую фигуру Джисона. Возможно, будь тот одет как-то иначе, Джин не обратил бы внимания, но эту джинсовую куртку он бы никогда не перепутал с какой-нибудь другой. То, что Хан был на улице в такую погоду, его насторожило, а после Хёнджин заметил, как того повело. В прошлом он уже видел такую картину. Всего дважды, но ему вполне хватило, чтобы понять, что будет после. Джин спешно бросил рюкзак, перемахнул через стойку для парковки велосипедов и рванулся к Джисону, но всё равно не успел его подхватить. Поставить его на ноги тоже не вышло. Хана колотило, тот сжимался и хватал ртом воздух. И для себя Джин понял, что за время его недолгого отсутствия там, в больнице, вновь произошло что-то плохое. Что-то, что никак не было связано с Феликсом, иначе бы Минхо ему позвонил.       — Держись за шею, — бросил Хёнджин.       Кое-как он поднял Джисона на руки, вернулся за своим рюкзаком, а оттуда направился к парковке. Хван отвёз его домой – в съёмную квартиру с кошками, хорошим кофе и бумажными фонарями в гостиной. К тому времени Джисона почти отпустило. Хёнджин заварил ему чай и попытался выяснить, что именно произошло, но тот только усмехнулся и покачал головой.       — Вся эта истинность – редкостное дерьмо, — глухо отозвался Хан, но больше ничего объяснять не стал и, зябко поёжившись, снял промокшую куртку. — Спасибо, что подбросил до дома, — сказал он, подняв на Джина мрачный взгляд. — Ты возвращайся, пока Феликс не решил, что ты куда-нибудь вляпался. Дальше я сам справлюсь.       — Уверен? — Хван повёл бровью.       У него было, что сказать, и что спросить тоже, и в любое другое время он бы остался здесь и попытался вытянуть из Джисона хоть какие-нибудь подробности, но сейчас Хан был прав: ему нужно было вернуться. Так что когда тот кивнул, Джин не стал настаивать на диалоге.       — Если что-то понадобится, мой номер ты знаешь. Звони.       — Ладно, — глухо отозвался Джисон.       Хван окинул его каким-то сожалеющим хмурым взглядом, но после, прихватив рюкзак, всё-таки ушёл, осторожно прикрыв за собой дверь.       Он вернулся в больницу, в палату на третьем этаже. Там по-прежнему был Минхо. О случившемся Джин рассказал ему не сразу. Сначала он напоил Феликса лекарствами и дождался, когда тот снова уляжется, и только потом за дверью палаты состоялся короткий разговор, после которого, бросив тихую благодарность, Ли двинулся в сторону лифта. Он обещал вернуться утром или в любой момент ночью, если это будет необходимо.       Дорога домой не заняла много времени. Время было поздним, погода отвратительной, и машин на дороге практически не было. О том, что Хан всё ещё дома, говорил свет в окне их спальни. Припарковав машину, Хо направился наверх. Он открыл дверь своим ключом, бросил на пол джинсовку и снял свои кроссовки. Он не включал свет, не пытался быть тихим или окликнуть Джисона. Всё, что сделал Минхо, это открыл дверь в спальню и замер у порога.       — Почему? — задал он вопрос, терзающий его всё это время.       Этих почему у него в запасе было великое множество. Почему Хан ушёл? Почему выбирал не его? Почему всё между ними было так сложно? Почему он не мог сделать своего истинного счастливым? Почему не мог спасти брата? Эти почему гудели в голове роем назойливых мух. Они выводили Хо из себя и погружали на дно, где не было ни тепла, ни света. Где не было Джисона.       — Не знаю, — глухо отозвался Хан.       Он не обернулся и не улыбнулся Минхо, как делал это, когда тот приходил домой позже его самого. Не предложил сварить ему кофе, не сказал, что ужин уже почти готов. Джисон только сидел на кровати и что-то крутил в пальцах. Что-то там было, совсем маленькое и невзрачное. Хан понял, о чём Хо его спрашивает, но ответа на поставленный вопрос он не знал. Он понятия не имел, почему их отношения рушатся, но был уверен, что дело далеко не в Феликсе. Тот был милым, характерным и светлым. Хану с ним было тепло и очень спокойно. Ему нравилось проводить с ним время, делиться переживаниями и целоваться. Хану нравился его аромат и, возможно, однажды он бы действительно согласился попробовать с ним нечто большее. Ради эксперимента, ради новых ощущений, ради странной близости. Но всё это не являлось причиной. Все эти желания появились относительно недавно, а их отношения с Хо трещали уже давно. Впрочем, возможно, всё дело было в том, что этих отношений никогда не существовало. То есть они были, но изначально неправильные, выстроенные на слишком шаткой основе из секса и диковатой страсти. Хан хорошо помнил их первую полноценную встречу. Тогда, в отеле, он перебрал. Это были последние дни его рабочей поездки. Джисон устал и хотел расслабиться, и общество молодого официанта с приятным ароматом густого вина, который проявлял интерес к его персоне, казалось ему вполне подходящим. Тогда они ещё ничего не знали. Тогда их просто тянуло друг к другу. Они почти не разговаривали – только занимались сексом в свободное время. И эту метку Минхо поставил ему спустя неделю после переезда. Не потому что сам так захотел, а потому что альфа внутри него желал этого. С одной стороны, это было даже правильно. С другой – это всё равно был бесконтрольный порыв.       Омега внутри Джисона вроде бы притих и расслабился. Хо, как альфа, пытался о нём заботиться, хоть и делал это по-своему. Они пропустили момент полноценного знакомства, узнавания и привыкания друг к другу, и в итоге все их отношения свелись к редким тёплым дням вместе и сексу. Джисон не исключал и того, что все эти игрушки они покупали не столько ради разнообразия в интимной жизни, сколько для разнообразия в жизни в целом. Пока у них была яркая близость, создавалось впечатление, что всё вполне хорошо, но как только они сталкивались с проблемами, которые невозможно было решить сексом, как только случалось что-то такое, где нужно было уметь поддержать и понять друг друга и открыться друг другу, всё начинало трещать и рушиться. Природа убеждала, что они предназначены друг для друга, характер и привычки слали это убеждение на большой эрегированный и так по кругу.       — Может, потому что нет никакой истинности, Хо? Не конкретно у нас, а вообще. Может, потому что всё это редкостное дерьмо? — Хан пожал плечами, повторив те слова, которые совсем недавно сказал Джину. — Давай... давай расстанемся? — тише добавил он и положил на покрывало кольцо. То самое, которое Минхо надел на его безымянный палец совсем недавно.       — Нет, — Хо ответил куда быстрее, чем подумал. Впрочем, это было неудивительно.       Где-то глубоко внутри он ждал чего-то такого. Чего-то, что выбило бы из лёгких воздух и сбило бы с ног. То, что он умудрился устоять, было всецело заслугой дверного косяка, о который он опирался плечом. Пальцы Минхо дрогнули, и он сжал кулаки. Его взгляд, и без того тёмный, сейчас казался практически чёрным, а запах вина – густым и обволакивающим.       — Ты разлюбил меня? Дело в этом или в том, что я не могу дать тебе того, что ты хочешь? Я не твоё безопасное место, да?       Хо понимал, что он не тянул на того, кто был комфортным и уютным. Был тем, с кем хотелось рядом засыпать и просыпаться. Тем, за кого хотелось бы выйти замуж, с кем захотелось бы завести детей. Хо понимал, что он не тянет даже на то, чтобы просто оставаться с Ханом, но он правда старался. Они оба старались. Каждый по-своему. Каждый так, как мог. Его роль была простой. Он хотел подарить Джисону место, куда бы тот захотел возвращаться. Место, где тот бы ощутил себя дома, где всё, даже стены и потолок, принадлежали бы только ему. Это Ли считал комфортом и безопасностью. Это и знание, что после он сможет наконец-то сбавить обороты, отложить работу и быть с Ханом. Быть рядом, вместе и таким, каким бы тот хотел его видеть. Но на всё это нужно было время и терпение. Ни того, ни другого они не имели.       — Ханни...       — У нас разные понятия о безопасности, Хо, — покачал головой Джисон.       Для Минхо это была квартира. Квартира, которую они обставят так, как захотят, и будут в ней жить, как захотят. Для Хана это был человек. Человек, который рядом во все самые тяжёлые моменты жизни. Человек, которому не только открываешься ты сам, но который не боится или не считает слабостью открыться тебе. Джисон поддерживал Минхо во всех его начинаниях, которые касались танцев и работы в танцевальной студии, но был категорически против тех подработок, которые тот набирал, несмотря на то, что у них был достаточный доход. Да, без этих подработок и в случае, если бы Хан не смог пробиться повыше, на общую квартиру в том районе, где ему хотелось, пришлось бы копить на пару лет дольше, но его это не пугало. Пусть им пришлось бы дольше жить здесь, в этой квартире, но зато они могли бы чаще быть вместе. Хан говорил об этом Хо, но тот словно не слышал и продолжал стоять на своём. Во всяком случае, до событий двухдневной давности. Впрочем, сейчас это уже не имело значения. Хан всё решил. Для себя.       — Хо, — выдохнул он, когда тот вновь попытался произнести его имя, и крепче стиснул в пальцах край покрывала так, словно это была его единственная точка соприкосновения с реальностью, — не зови меня так... пожалуйста. Это ни к чему. С трудом, но он всё-таки нашёл в себе силы повернуться, разжать пальцы и подняться на ноги в надежде, что хотя бы сейчас не будет выглядеть жалко.       — Неважно, что я чувствую, — продолжил Хан, глядя немного влажными поблёскивающими глазами. — Важно то, что мы оба не способны измениться. Мы не можем быть вместе, Хо, неужели ты не видишь? Неужели тебе нравится так жить? Неужели тебя не тошнит?       Джисон безрадостно усмехнулся и, опустив взгляд, покачал головой. Омега внутри него задыхался и шипел. Чёртова метка на шее жгла так, что её хотелось вырвать вместе с клочком кожи, но он продолжал говорить. Продолжал, потому что знал, что если прервётся, то уже не сможет дойти до конца. Ему надо было успеть высказаться до того, как на глаза навернутся слёзы. До того как закончится действие таблеток, которые он вытащил из заначки и всё-таки принял, чтобы вообще быть способным говорить.       — Нам лучше разойтись. Разойтись и не мучить. Поначалу будет сложно, но, может, со временем мы привыкнем. Может, ты встретишь кого-то, кто будет любить тебя так, как ты хочешь и заслуживаешься. А я... я тоже что-то придумаю.       Хан толком не знал, что вообще может сделать в такой ситуации. Он был омегой и меченным. И если саму метку он ещё мог спрятать под какой-нибудь кричащей татуировкой, то его запах всё равно бы остался и напоминал окружающим о том, что он уже занят. Впрочем, сейчас эти мысли его заботили мало.       — Прости, Хо, — тихо произнёс Джисон и всё-таки посмотрел в его глаза. — Я соберу вещи, а утром... утром съеду.       Он надеялся, что это будет весомый аргумент. Что Минхо отступит и уйдёт. Возможно, для того, чтобы дать ему время, лелея ложную надежду на то, что он, Хан, одумается и заберёт свои слова назад. Или для того, чтобы отпустить, дать возможность уйти и попробовать прожить хотя бы один день друг без друга. Так он думал, но Хо не отступил. Напротив он двинулся вперёд, чтобы остановиться в нескольких сантиметрах.       — Нет! — повторил Ли то, что уже говорил Джисону в самом начале, и в этот раз его голос прозвучал твёрже и громче.       Минхо ещё не кричал, но вены на его шее и лбу уже вздулись, а побелевшие костяшки на руках говорили о том, что внутри него всё бушевало, рвалось и металось. Альфа злился и скулил от боли. Альфа рвался наружу через грудную клетку, выгрызая себе путь, задевая раненое словами Хана сердце. Было больно. Действительно больно, потому что прежде в их ссорах никогда не звучало таких слов. Таких эгоистичных и прошибающих насквозь слов.       — Ты никуда не съедешь, и я не отпущу тебя! Ты мой, Джисон. Мой! Слышишь?! И мне плевать, что именно ты сегодня вбил в свою хорошенькую, но абсолютно бестолковую голову! Плевать на твои решения! Поэтому, пожалуйста, заткнись! Заткнись, пока я не врезал тебе! — последнее Ли буквально выплюнул.       Он никогда не бил Джисона. Разве что шлёпал во время секса. Но это были игры. Их сексуальные забавы, которые он, Минхо, никогда не переносил в реальную жизнь, но сейчас... Сейчас внутри всё выворачивалось, ломалось и перестраивалось, и ударить Хана хотелось так, как никогда в жизни. Может быть, хотя бы тогда шестерёнки в его голове заработали бы правильно. Тогда бы он заткнулся, принял свою судьбу и попытался и дальше играть в семью. Но Хо ещё только сжимал кулаки, а глаза Хана опасно блеснули. Он был ниже Минхо, да, и был мельче его. Он был омегой, но никогда и никому не позволял с собой так обращаться. Хан был далеко не лучшим и не подарком судьбы тоже, но он жил так, как умел, о чём-то мечтал и чего-то добивался. Сам. Ещё до появления в его жизни Хо. И делал это не для того, чтобы в итоге стать чьей-то меченной собственностью.       Джисон стиснул зубы.       — Думаешь, то, что ты оставил на мне грёбанную метку, даёт тебе какое-то особенное право?! — выплюнул он. — Думаешь, теперь я буду принадлежать тебе до конца своих дней и подставлять задницу по первой прихоти?! — Хан грубо толкнул Минхо в грудь, чтобы увеличить расстояние. — Да пошёл ты!       — Нет! — в третий раз повторился Хо, и это был его ответ на каждый из заданных Джисоном вопросов, на каждое утверждение, что их жизнь дерьмовая, потому что в сути жили они не так уж и плохо.       У них была крыша над головой, пусть и не их собственная. У них была машина, купленная за наличку, а не взятая в кредит. У них была работа – у каждого своя. Они жили, не считая копейки, и уже это в их возрасте было огромной удачей. Но то, что делал сейчас Джисон, ставило под сомнение всё, чего они достигли.       — Ты принадлежишь мне, — сказал Минхо, упрямо делая шаг навстречу. Сначала один, а после второй. Пусть и слабо, но Хо толкнул Джисона в грудь. Он сделал это несколько раз, сокращая между ними расстояние, заставляя Хана упереться спиной в стену. — Метка – всего лишь формальность, но если будет нужно, я оставлю её на каждом участке твоей кожи! Может, тогда ты наконец-то поймёшь, что да, ты принадлежишь мне! Ты и твоя задница тоже!       Ли не хотел, но Джисон вынуждал его говорить такие отвратительные вещи. Вынуждал толкать, вжимая в стену, сжимать ткань футболки, встряхивать и рычать прямо в губы.       — Если, правда, хочешь уйти, тогда убей меня!       — Пошёл ты! — прошипел Хан. Он повторялся, да, но на большее его не хватило.       Он хотел разойтись мирно. Конечно, Джисон знал, что это невозможно, но они могли хотя бы попытаться. Ради этого ещё в самом начале он старался говорить относительно спокойно и тихо. Ради этого принял таблетки, чтобы его тело предательски не дрожало, чтобы оно не подвело его в самый неподходящий момент. Но то, что происходило сейчас... наверное, для них это было нормально, пусть и не до конца. Потому что, несмотря ни на что, Минхо раньше никогда не позволял себе таких слов. Он никогда его раньше не унижал и никогда не говорил с ним так, словно он, Хан, был кем-то вроде шлюхи, укравшей у него последние сто баксов.       — Хер ты ко мне ещё хоть когда-нибудь прикоснёшься! Я лучше сдохну, чем лягу под тебя! Убери руки!       Хан дёрнулся в попытке сбросить с себя ладони Хо, толкнул его и ударил в плечо. В то же, что и прошлой ночью. И в этот раз удар был куда сильнее, и Ли, сцепив зубы, выругался. Было больно, но эта боль была куда слабее той, что разъедала его изнутри. Если бы Джисон был болезнью, то это точно был бы рак. Такой же едкий и болезненный, прогрессирующий и жадный, как тот, что убивал сейчас Феликса. Светлого и очень тёплого Феликса, который подходил Джисону куда больше, чем Минхо. Это он должен был быть истинным Хана. Он, а не Хо. Тогда, быть может, Джисон смог бы быть счастливым. Таким, каким сам хотел себя видеть. Но, к сожалению, всё сложилось иначе. Его истинным был Хо. И это он сейчас злился и рычал. Он шипел и смотрел таким взглядом, словно готов был вложить в руки Хана нож и напороться на него, потому что это был действительно единственный шанс избавиться от него. От их истинности.       — Убей! — сорвался на крик Минхо, и его кулак соприкоснулся со стеной.       Ли снова толкнул Джисона и врезал кулаком поверх его плеча. Он бил, чтобы выпустить пар, оставляя на гладкой стене следы крови. Бил, чтобы хотя бы немного прийти в себя. Хан приложился затылком о стену, поморщился и из его глаз потекли непрошенные слёзы. Минхо всё кричал, его кулак то и дело прикладывался в опасной близости от лица, но страшно не было. А если и было, то где-то очень далеко. Во всяком случае, успокоительные Хана всё ещё действовали, потому что если бы не они, он бы уже давно лежал на полу, пытался хватать ртом воздух и трясся от этих криков, от ударов и от этого взгляда тоже. Тёмного взгляда, тяжёлого, почти сумасшедшего. От взгляда, на который он не знал, что Хо вообще способен.       — На кой хрен мне твоя жизнь?! — после очередного удара взвинтился Джисон. Слёзы стекали к подбородку и капали на футболку. Хан зло стёр их ладонью. — Хочешь, чтобы из-за тебя я загремел за решётку и там меня пускали по кругу?! Уйди с дороги!       Хан вновь толкнул его в грудь, сам отшатнулся вбок и попытался добраться до двери. И если раньше он хотел собрать свои вещи и тихо уйти утром, когда у него будет возможность что-нибудь снять, то теперь он готов был сбежать из этой квартиры прямо сейчас и только в том, что было на нём, бросив здесь все свои сбережения, мобильный телефон и даже любимую джинсовую куртку с яркими нашивками. Он надеялся, что у него всё выйдет, но эта надежда рухнула раньше, чем успела разгореться, когда его тонкую талию обхватили сильные руки.       Хо никогда бы не подумал, что вообще способен на такое. Что когда-то будет швырять Джисона на кровать не в порыве страсти, а в желании вдавить его в простыни. И что под ним, разъярённым, Хан будет выглядеть таким хрупким, и маленьким, и, пожалуй, жалким.       — Чего тебе не хватало, чёрт возьми?! Почему ты поступаешь так с нами?! Со мной?! — сжимая тонкие запястья, рычал Ли.       Его зубы, тупые и крепкие, впились в плечо Джисона через ткань футболки. Минхо укусил, словно в попытке напугать и сказать о том, что он исполнит свою угрозу. Что он пометит каждый сантиметр его тела, чтобы Хан не забывал о том, что принадлежит только ему одному.       Джисон вскрикнул и попытался вывернуться почти так же, как пытался сделать это в тот день, когда Минхо укусил его впервые. Тогда не получилось. Сейчас, впрочем, тоже. Хо, казалось бы, вгрызся ещё глубже, а вскрик Джисона перетёк в болезненный стон. Слёзы, которые вроде бы удалось обуздать, вновь навернулись на глаза и потекли к вискам.       — Отпусти! — Хан дёрнул руками в попытке освободиться. Он знал, что ещё пара таких укусов, и его карьере придёт конец. Может, не полностью, но сниматься в определённом амплуа он уже не сможет. И в действительности это было вообще не тем, о чём сейчас нужно было беспокоиться. — Отпусти меня!       Хан взбрыкнул сильнее, пытаясь сбросить с себя Хо, освободиться. Ему нужно было только подняться и сделать рывок до двери. До открытой двери, из которой виднелась сумрачная гостиная. Там не было ничего, что могло бы ему помочь, но пространства было больше и, возможно, у него бы получилось что-то придумать. Что-то такое, что позволило бы ему уйти из этой квартиры.       Подавшись вперёд, Хан вцепился зубами в руку Минхо. Он сделал это изо всех сил, и боль от укуса на мгновение заставила Ли разжать пальцы. Этого хватило, чтобы Хан снова смог ударить. В этот раз по лицу. Извернувшись, он уцепился за постель в попытке выползти из-под Минхо, но ему не хватило скорости. Пальцы Ли, которые до этого сжимали запястья, уцепились за его джинсы. Хо резко дёрнул Хана, подминая его под себя, вжимая в постель извивающееся тело, впиваясь в губы поцелуем, чтобы усмирить. Чтобы заставить Джисона заткнуться и ощутить вкус винной крови, сочащейся из разбитой губы. Солоноватый и металлический, Хану он был противен.       Джисон дёргался, морщился, пытался сжать собственные губы и мычал в поцелуй. Ему не хотелось ни этой близости, ни прикосновений губ, ни лежать, ощущая на себе вес чужого тела. Впервые ему было настолько противно и, наверное, страшно. Это чувство было всё ещё зачаточным, но не похожим на все те, что он испытывал раньше. Оно сковывало, холодом растекалось по спине. В висках шумела кровь, омега внутри надрывался, свежий укус сочился и футболка неприятно липла к плечу. Старая и уже зарубцевавшаяся метка до сих пор горела, как если бы кто-то попытался выжечь на том месте клеймо, и только там, между бёдер, стало предательски влажно, и аромат свежего арбуза стал насыщеннее и ощутимее. И, пожалуй, это пугало Хана больше прочего. Больше криков, больше ударов совсем близко к лицу. Ещё страшнее становилось от того, что Минхо это возбуждало. Хан ощущал, как винный запах становится тяжелее, как стояк упирается ему в ногу. Он отвернулся, хватая ртом воздух, и сплюнул на постель слюну с кровью.       — Меня от этого... тошнит, — прошипел он.       Минхо замер. Он приподнялся, вглядываясь в лицо Джисона. Его ноздри широко раздувались, в глазах по-прежнему таилась тьма. Она была чёрной, и непроглядной, и какой-то потерянной. Укушенная рука болела, разбитая губа тоже, но Ли не пытался как-то стереть кровь, размазанную по подбородку. Он просто смотрел, и внутри него рушился мир – и без того шаткий, построенный на костях, обтянутый тонкими лентами надежды на то, что они справятся в этом чужом для Минхо городе; в этой красивой, но давно переставшей быть уютной квартире. Справятся с отношениями, которых, возможно, никогда и не было.       Ли зашевелился не сразу. Несколько долгих секунд он смотрел и безмолвно открывал рот, будто в попытке что-то сказать, попросить прощения, оправдаться или накричать. Возбуждение, навеянное борьбой и запахом, сошло на нет. Его аромат всё ещё был густым, но в нём читалось отчаяние. То, что всё это могло закончиться насилием, заставило Хо отшатнуться от Джисона, а после поспешно подняться и выйти из комнаты, а вскоре и из квартиры тоже.       Хан остался один, и в опустевшей квартире после их криков тишина показалась звенящей. Какое-то время он лежал, боясь пошевелиться. Ему казалось, что Хо всё ещё держит его, прижимает к кровати и смотрит на него взбешённым взглядом. Казалось, что через мгновение он сорвёт с него одежду и войдёт грубо и без подготовки, но секунды ползли мимо и ничего не происходило. Вокруг было всё так же тихо. Минхо не вернулся. Хан кое-как перевернулся на бок, скрутился на кровати и судорожно втянул носом воздух. Он цеплялся в покрывало и плакал навзрыд. Не из-за боли в плече, не из-за жжения в нежном месте на стыке плеча и шеи, и даже не из-за того, чем могла закончиться эта ночь. Хан плакал от рвущего внутреннего чувства, от невозможности быть просто нормальным, от того, что вся его жизнь складывается дерьмово, сколько бы он не бился. Он любил Хо. Всё ещё. Но то, что случилось сегодня, в очередной раз доказало, что это обречённое чувство. Они не могли быть вместе. Просто не умели. Они разрушали друг друга, и как только ситуация накалялась, причиняли друг другу боль – словами, руками и даже взглядами. Они словно соревновались в том, кто кого уничтожит раньше. И если бы Хо расстегнул ремень на своих джинсах, если бы он взял его на этой кровати, то выиграл бы.       Хан вздрогнул, когда в открытое окно ворвался громкий вой сирены. Соседи вызвали полицию. Джисону пришлось объясняться. Сначала с людьми в форме, которых он с трудом заверил, что никакого насилия не было и в целом весь конфликт уже исчерпан, после с соседями. Хан пообещал, что съедет к утру и в квартире будет тихо. Вернувшись, он вытащил из шкафа небольшую дорожную сумку. Джисон любил порядок, но сейчас, словно опасаясь, что Хо вернётся и всё начнётся сначала, спешно заталкивал туда те вещи, которые попадались под руку. Он забрал далеко не всё, но это его заботило мало. В висках пульсировала мысль, что ему нужно уйти. Неважно куда. Главное, как можно быстрее. Он уже был в гостиной, когда в темноте едва не споткнулся о кошек Минхо. Все три вились в ногах и как-то протяжно и жалобно мяукали. Обычно к Джисону они не подходили. Точнее подходили, но только одна. Он склонился, мягко погладил каждую и поставил сумку на пол. Хан задержался, чтобы налить воды и насыпать корма, а после ушёл. К Джину. В квартиру на двадцать третьем этаже. В то единственное место, где он мог переждать ночь. Сейчас там было пусто. Хван был в больнице с Феликсом, и Джисон не собирался их тревожить. Он хотел пробыть здесь до рассвета, а после уйти, чтобы сесть в какой-нибудь кофейне и хотя бы попытаться позвонить по тем объявлениям о сдаче жилья, которые сможет найти. И, наверное, это было неправильно и очень эгоистично – думать о таком, но иначе Хан не мог. Это был его способ защититься. Утопая в совершенно поверхностных мыслях, он не подпускал к себе те, которые тащили его на дно. Или думал, что не подпускает, потому что когда он зашёл в квартиру и закрыл дверь, когда добрался до гостиной и вновь окунулся в воспоминания, его ноги подкосились, и он рухнул на пол. Хан трясся, обнимая себя за плечи, судорожно дышал и плакал. Он плакал до тех пор, пока глаза не начало жечь, пока воздуха не перестало хватать и в груди не начало всё сжиматься, а после затих.