"Твои волосы пахли виноградом 2"

      Хван окликнул Феликса как-то скомкано. Он даже не сразу понял, что вообще произошло. Когда он шёл сюда, когда опускался на колени и в целом устраивал весь этот вечер, у него не возникало даже мимолётной мысли о том, что Феликс может ему отказать. Если раньше, ещё в самом начале знакомства, Хёнджин об этом задумывался, то после всего, что они пережили, после всех просьб Ли, этот вариант развития событий казался нереальным, абсолютно абсурдным.       Пальцы Джина дрогнули, и он выронил коробку с кольцом, а после ощутил, как чьи-то руки помогают ему подняться. Он так и не понял, кто это был, и понятия не имел, что сейчас должен делать. Голос внутри убеждал сдвинуться с места, последовать за Феликсом, поговорить. Собственное тело казалось чужим и ватным и отказывалось двигаться. В ушах шумела кровь, и звуки музыки и голосов вокруг превратились в неразборчивый фон, но один голос Джин всё-таки услышал:       — Феликс! — выкрикнул Джисон. Его фонарь взмыл вверх несколько минут назад, а он сам сорвался с места, чтобы перехватить Ли у ворот. Он сжал его плечи, заставив повернуться к себе. — Феликс, что ты делаешь?!       Тот отозвался не сразу. Вернее он всхлипнул и, открыв рот, попытался вдохнуть. По щекам текли слёзы обиды и разочарования, ненависти к самому себе и к ситуации в целом, а Ли не мог дать внятного ответа даже самому себе.       — Это неправильно. Неправильно, — шептал Феликс. — Неправильно, — повторял он, глядя в глаза Хана испуганно и разбито. — Он не заслуживает... не заслуживает этого.       То, что вчера казалось правильным, сегодня выворачивало его наизнанку. Феликс пытался держать лицо, но когда Хёнджин опустился на колени, когда произнёс заветные слова под немым взором сотен фонарей, что-то внутри Ли окончательно доломалось.       — Ему нужен омега... ему нужен не я.       — Чушь! — вспылил Хан, и, возможно, если бы на месте Феликса был кто-нибудь другой, он бы влепил ему пощёчину, чтобы привести в чувства, но сейчас сдержался и только ещё раз ощутимо встряхнул его за плечи. — Твой отказ – единственное, чего он не заслуживает! Ты понятия не имеешь, каково это – жить без своего альфы!       Конечно, Хан помнил, что однажды Феликс уже сбежал, но сомневался, что тот действительно успел прочувствовать всё в полной мере. По сути, Ли ушёл, проболтался четыре дня на тонкой грани между реальностью и полуобморочным состоянием, а после вновь оказался в квартире на двадцать третьем этаже и в объятиях своего истинного, который в то время ещё не успел оставить на нём свою метку.       — Жить, когда внутри всё ломается и выворачивается! Когда от тоски хочется выть и рвать на себе волосы! Когда ты встаёшь с утра и не знаешь, чего хочется больше: выпить кофе или сброситься с балкона! Когда шею жжёт так, что...       Голос Хана оборвался на полуслове. Вообще сейчас ему было плевать и на свидетелей, и на слушателей, и даже на родителей Хвана, хотя он знал, что перед последними после будет особенно стыдно. И в действительности он мог продолжать ещё долго. Потому что он сам хорошо знал, каково это. И, наверное, его самого спасало только то, что он всё это время был не один. Феликс пах почти так же, как и Минхо, но аромат коньяка и чабреца был по-своему уникальным. Джин был уникальным. И заменить его хотя бы на треть не смог бы никто.       — Послушай, в нашей природе всё неправильно, но мы такие, какие есть, и с этим ничего не поделать. И эту связь ты не разорвёшь, даже если очень захочешь. Я попытался и облажался так, как никогда в жизни. Я причинил боль себе, но наибольшую боль причинил Хо. Такую, которую не прощают. Такую, после которой не возвращаются. Не повторяй моих ошибок.       Хан опустил руки. Он знал, что где-то там, за его спиной, стоит Хо и Джин. Он ощущал их взгляды, но не спешил обернуться.       — Всё верно: ты неправильный и проблемный, сущая катастрофа, но для него ты лучший. Никто не будет смотреть на тебя так, как он. Никто не будет тебя любить так же. Никто не потащится в полночь через весь город в какой-нибудь ресторан на окраине только потому, что там готовят твою любимую рыбу. И никто не заменит ему тебя.       Джисону понадобилось время, чтобы это понять. Возможно, слишком много времени наедине с собой и собственными мыслями, когда он лежал в постели, плотно завернувшись в лоскутный плед, и неотрывно смотрел на фотографию Минхо на экране телефона. Смотрел в его глаза немигающим взглядом в надежде однажды провалиться в них и скрутиться где-нибудь на дне чёрного зрачка. Он ничего не говорил Хо, осознавая, что не имеет на это права, и не возвращался тоже, потому что его чувства к Феликсу всё-таки были настоящими и его мысли были очень похожи на мысли Ли. По большей части Хан был уверен, что у него нет пути назад, но у Феликса... у Феликса ещё была возможность вернуться.       — Иди к нему.       — К нему? — переспросил Феликс, словно не расслышал то, что сказал ему Джисон.       На самом деле он слышал каждое слово. Слово нужное, правильное и в то же время бьющее наотмашь. Ли смотрел в глаза омеги, и внутри него всё кипело. Всё внутри него готово было взорваться.       — Да он, чёрт возьми, идеален! Идеален во всём! — буквально прокричал Феликс, забывая, что они не одни. Что ему стоило подавить в себе эмоции, натянуть улыбку и, вернувшись, попытаться извиниться, сославшись на волнение. И тогда, сделай он это, они могли бы уйти и поговорить обо всём в более спокойной обстановке. Но Ли несло. Несло так, как никогда в жизни. — В этом мире я не встречал никого лучше него! Никого преданней и терпимее! Если бы не он, меня бы уже здесь не было! Это он спасает меня каждый день! Он носится со мной, словно я хрустальный! И он ломает себя ради меня! — кричал Ли, ощущая, как натягиваются голосовые связки. — Я не представляю своей жизни без него! — Это были те слова, на которых нужно было остановиться. Слова, которые идеально бы подошли в качестве завершения сцены, но он продолжил говорить то, о чём не следовало: — И без тебя тоже! Мне нужен он и ты! Вы оба! Или тому, что внутри меня, нужно. Я хочу засыпать и просыпаться с вами обоими. Хочу любить вас обоих, как бы неправильно это ни звучало. Как бы неправильно ни было! Потому что я не омега, Джисон! Ты был прав! Я думаю, что ты был прав! Я не смогу дать ему то, чего он хочет! Не смогу отдать всего себя так же, как это делает он!       Феликс собирался сказать ещё что-то, когда по воздуху полетел звон пощёчины. Не такой болезненной, какая оставляет следы, но вполне ощутимой, чтобы привести в чувства. И дело было не в том, что Хан не сдержался. Он хорошо понимал, что делает, иначе бы бил кулаком, и ударил Феликса только потому, что не придумал более быстрого и эффективного способа заставить его замолчать. Джисон опасался, что следующая фраза, которую тот выпалит, будет о том, чем они занимались вчера. О том, как им было хорошо ночью.       Тяжело дыша, он опустил руку, глядя на Феликса тёмным отчасти растерянным взглядом. Повисла тишина. Музыка, доносящаяся со стороны бассейна, затихла, смолкли голоса собравшихся у ворот и тех, кто сейчас был среди луга. Облако фонарей поднялось достаточно высоко, и то, что было красивой почти фантастической картиной, выглядело, как маленькие невзрачные пятна на фоне чернеющего неба.       — Что ты наделал? — слова, произнесённые Ханом на выдохе, в этой тишине прозвучали почти так же громко, как раскат грома в грозу, и он с трудом сдержался, чтобы не отшатнуться. Не от Феликса, а от всего того, что тот сказал. А после за спиной раздался ровный голос Джина:       — Хан, отойди, — сказал он и, подступив ближе, подхватил Феликса на руки.       Вообще Хван не хотел подходить. Ему надо было время. Время, чтобы принять, осознать, переварить и, может, даже задать вопросы, но здесь ещё были те, кого он мог назвать друзьями, и, что важнее, были его родители: мать, закрывающая лицо ладонями, и отец, обнимающий её за плечи. Хёнджин посмотрел в их сторону каким-то извиняющимся взглядом и молча ушёл, унося Феликса в дом. Что бы Ли ни сказал и как бы ни поступил, он всё ещё оставался его истинным. Он его выбрал, пометил, защищал и никогда бы не заставил объясняться при всех. Джина так воспитали. Он не умел по-другому, хотя всё чаще начинал об этом жалеть.       Хан проводил их взглядом. Он дышал тяжело и часто, его ладонь слегка саднила и руки дрожали. Сначала Джисон хотел пойти следом, а после посчитал, что не стоит. Если задуматься, сейчас ему вообще некуда было идти. Он даже не решился обернуться, чтобы посмотреть на Минхо, и, сдвинувшись с места, неспешно побрёл в сторону сосновой рощицы. Тогда он не думал, что за ним кто-то пойдёт. В особенности не думал о том, что это будет Ли. А Минхо на самом деле и не хотел этого делать. То, что произошло сейчас, было хуже поцелуя. Хуже кровоточащих ран, оставшихся после их недавнего разрыва. Сцена, устроенная Феликсом, была похожа на сцену из мыльной оперы, и всё было бы не так паршиво, если бы она не била по сознанию. Если бы она не вываливала всех скелетов из их шкафов и не зарывала их самих глубже в землю. Их и их чувства тоже. То единственное светлое, что между ними ещё осталось.       — Куда ты идёшь? — спросил Ли, перехватывая запястье Джисона и мягко дёргая на себя, чтобы взглянуть в глаза, тёмные и всё ещё любимые.       Как бы Хо ни отрицал действительность, она играла против него. Она и истинность, потому что альфа внутри него скулил. Альфа злился и кусался. Альфа готов был лишиться слуха и зрения, только бы быть вместе со своим истинным. Быть вместе с Джисоном. Поэтому даже сейчас, когда их хрупкое перемирие было растоптано правдой, Хо не смог отступить. Не смог развернуться и уйти, оставаясь с Ханом, даже если тому это и не нужно. Даже если он сам ненавидел себя за слабость.       — Какая разница? — спросил Джисон.       Он не злился и не сопротивлялся тоже, и его голос прозвучал абсолютно бесцветно. А ещё Хан понятия не имел, куда именно направлялся. Он просто шёл. Шёл, потому что не мог зайти во двор и не хотел попадаться на глаза миссис Хван, которая пусть и не была его матерью, но всё же относилась к нему почти как к родному сыну. Он не мог сесть за руль и уехать, потому что выпивал в этот вечер и не хотел угробить машину, которая Хо была ещё нужна. И не мог просочиться в дом и затеряться среди комнат, потому что знал, что там сейчас Хван, жизнь которого он, вероятно, испортил, хотя и не желал этого.       — Убивать себя не буду, — на всякий случай добавил Джисон, подозревая, что Хо мог пойти за ним только из-за подобных мыслей. В моменты редких откровений Хан рассказывал ему о своём прошлом. Так что о его юношеских суицидальных настроениях Минхо хорошо знал. — Не буду, — тихо повторил Джисон.       Он склонил голову, чтобы упереться лбом в плечо Хо, ощущая, как по щекам катятся слёзы. Хан редко плакал. Точнее редко делал это осознанно, а не под влиянием панических атак. Его настоящие слёзы были очень тихими, без истерик, всплесков эмоций и разбитых вещей.       Минхо шумно втянул воздух и прикрыл глаза. Он обнял Джисона и прижал к себе так, как делал это в моменты нежности и немой поддержки. Как бы им обоим сейчас ни было больно и стыдно тоже, они всё ещё оставались истинными друг для друга. Людьми, предназначенными друг другу. Людьми проклятыми и разделёнными надвое. По крайне мере, Минхо думал так раньше. Думал о том, что если обретаешь истинного, то больше не сможешь любить никого другого, потому что это будет против твоей природы. Как оказалось, природе было плевать на то, чего ты хочешь. Потому что все слова Хана, сказанные совсем недавно, звучали, как признание в любви.       — Скоро все разъедутся, — произнёс Ли так, словно это было важно, — и мы вернёмся к бассейну. К вину и креветкам.       — И у тебя совсем нет вопросов? — спросил Хан, повернув голову так, что его влажный нос уткнулся в шею Хо, пахнущего знакомо и сладко. Он шумно вдохнул воздух, медленно выдохнул и ощутил, как омега внутри затихает.       Хан не был готов отвечать на вопросы о том, было ли что-то между ним и Феликсом – что-то серьёзнее поцелуев – и как часто они были так близки, как там, у качелей под старым клёном, но на что-то иное он ответить мог. Во всяком случае, мог попытаться это сделать, несмотря на то, что в действительности хотел вернуться. Хотел пойти за Минхо туда, куда тот его поведёт. Он готов был пить с ним столько, сколько тот захочет, и даже отдаться ему, если бы тот попросил. Отдаться, несмотря на всё, что произошло в этот вечер. Сделать это хотя бы в качестве благодарности за тёплые молчаливые объятия. И всё же прежде Джисон хотел поговорить, подозревая, что молчание было одним из тех факторов, которые сгубили их отношения. Они почти никогда не говорили друг с другом. То есть говорили, но не о важных вещах. Все ссоры, все крупные недопонимания они решали сексом. Это помогало расслабиться и забыться, но ничего не исправляло.       — Ты любишь его? — спросил Ли, ощущая, как по коже пробегают мурашки, но не от ночной прохлады, а от ощущения влажного кончика носа и от горячего дыхания после.       На самом деле у Минхо было много вопросов. Он мог бы спросить у Хана о том, что тот собирается делать. Спросить о том, как долго всё это длилось за его спиной, или о том, спали ли они так, как альфа с омегой. На языке Хо крутилось много желчных, гадких слов, но ему не хотелось произносить их вслух. Ему не хотелось ничего, кроме как уйти и навсегда исчезнуть из жизни этой троицы, забыв обо всех тех редких, но очень светлых днях, когда он был по-настоящему счастлив. Ли знал, что вряд ли бы выжил. Что рано или поздно раздал бы своих кошек в добрые руки, предав последнее, что было для него важным, а после, напившись, завязал бы себе глаза и спрыгнул с крыши высотного здания, чтобы уж наверняка. А может, сумел бы прожить несчастливую, но всё-таки жизнь, игнорируя скулёж альфы внутри. Он мог бы сделать многое и в то же время, это бы ни к чему хорошему не привело. Как и все вопросы, которые он не озвучил.       — Только будь со мной честен. Хотя бы сейчас.       — Разве я не был? — шмыгнув носом, Хан блёкло усмехнулся.       Он по-прежнему прижимался к плечу, и его руки обнимали Хо за талию. И, кажется, Джисон вообще не собирался шевелиться.       — Я был с тобой честен ещё тогда, когда мы сидели на полу в нашей гостиной. Я посчитал необходимым и правильным рассказать, но ты не понял. — Хватка Хана стала крепче. — Я тебя не виню, — торопливо добавил он. — Это вообще невозможно понять. Даже мне.       Джисон прикрыл глаза, постепенно погружаясь в воспоминания, не замечая, что по щекам всё ещё катятся бесконтрольные слёзы.       — Когда мы только познакомились, мне просто нравилось проводить с ним время. Он был... забавным. Такой ломкий, пугливый и всё же упрямый, цепляющийся за жизнь. Тогда я как-то не думал о том, что обычно отношения с омегами у меня складывались паршиво и просто плыл по течению. И я был так рад, когда всплыл факт вашего родства. Мой друг родной брат моего истинного... это здорово. Мне казалось, что мы станем семьёй. Настоящей. Мы – для него, а он и Джин – для нас. Я не знаю, в какой момент всё пошло по наклонной. В какой момент я стал чувствовать нечто большее. Я ощущаю его. Не лучше, чем тебя, и даже не в равной степени, но это всё равно тяжело. Меня разрывает, Хо.       Джисон не был уверен, что Минхо его поймёт. Впрочем, тот и не должен был. Но Ли попросил рассказать, и Хан говорил. Он знал, что всё это звучит бессвязно и, может, даже бессмысленно, но всё равно пытался объяснить то, что чувствовал, потому что его действительно разрывало. Разрывало между ними обоими. Его влёк их запах, взгляды и прикосновения. Влёк сам факт их существования. Он любил Минхо. Всегда. Даже когда они кричали друг на друга и били друг друга. Ну, или только он бил, а Хо как всегда терпел. Хан любил, но какая-то часть него, пусть не самая большая, всё равно тянулась к Феликсу. И, возможно, он бы смог это подавить или хотя бы научиться не обращать внимания и просто жить, но события развились настолько быстро, что думать об этом было уже поздно.       — Прости меня, Хо, — просипел он. — Прости, что всё это происходит с тобой. Прости, что я оказался твоим истинным.       — Он мой брат, Джисон. Моя единственная семья...       Минхо не понимал. Он пытался это сделать ещё тогда, в гостиной, когда Джисон сидел, прячась в его объятиях. Ли пытался осознать сказанное. Он пытался принять то, что говорил Джисон, и ему показалось, что в какой-то момент он даже был близок к этому, но после в нём что-то сломалось, и подсознание откинуло назад. К точке, которую можно было назвать точкой невозврата. Где у него, у Минхо, был истинный и был брат. Где был лучший друг и кошки. И где не было признания в любви другому.       — Я не могу... Просто не могу...       Ли не отталкивал, но и не пытался как-то сгладить острые углы. Он только обнимал Джисона, пряча его в своих объятиях, и пытался надышаться его ароматом так, словно в первый и последний раз.       — Феликс не просто твой брат, — шепнул Хан. — Он гамма. — Конечно, Джисон не знал этого наверняка, но после вчерашней ночи был почти уверен в собственных выводах. — И какая-то его часть, которая не принадлежит Джину, выбрала меня. Вы оба меня выбрали, Хо, и я ничего не могу с этим сделать. Вас влечёт ко мне, а меня – к вам. Я... я этого не хотел, понимаешь? И я знаю, что вы тоже не хотели.       Хан судорожно всхлипнул, весь сжался и зажмурился. Его тихие слёзы начали перерастать в крупную дрожь. Мысленно Джисон во всём винил себя, хотя, по сути, виноват не был. Конечно, он мог бы не целовать Феликса в губы и мог не ложиться в его постель, но эта связь не исчезла бы и рано или поздно всё равно проявилась. Он думал об этом и плакал, а после ощутил, как его лицо обнимают тёплые подрагивающие ладони. Минхо поцеловал Хана в губы, чтобы унять его дрожь, отвлечь. Он целовал требовательно и в то же время мягко. И это не было похоже на поцелуй того, кому отвратительна сама мысль о случившемся. Это был поцелуй, дающий понять, что, возможно, ещё не всё потеряно. Да, Ли ни черта не понимал, но он мог хотя бы попробовать это сделать – снова и не в одиночку.       — Ханни, —на выдохе позвал Хо и едва отстранился, чтобы прижаться губами к его влажным векам. — Объясни мне всё. От начала и до конца. Объясни так, чтобы я смог понять. Потому что я понятия не имею, о чём ты говоришь, и что это значит.       Хан медленно втянул воздух и судорожно выдохнул. Он привстал на носочки и, прежде чем заговорить, снова прижался к губам Хо – торопливо, отчаянно, немного жадно. Он цеплялся за его бока и целовал. И этот поцелуй был солёным.       — Гамма – это омега и альфа в одном флаконе, — после произнёс он, посчитав, что это самое простое объяснение, — что-то среднее между ними. Если гамма встречает альфу, его организм перестраивается и делает из него идеального омегу, но если всё происходит наоборот, если гамма встречает омегу, то начинает вести себя, как альфа. У него меняется голос, меняется запах, меняется состояние. Он становится сильнее, потому что теперь ему нужно опекать и защищать того, кого он выбрал. Но гамма... это большая редкость, Хо. Единичный случай на тысячи.       — И почему ты думаешь, что Феликс именно гамма? — хмурясь, спросил Хо.       Это был глупый вопрос, но он должен был его задать хотя бы для того, чтобы разложить всё по полкам; чтобы сопоставить сказанное с собственными воспоминаниями. Его брат, Феликс, был омегой. Так было написано в свидетельстве о рождении, найденном у матери – оно и письмо, а ещё медицинская карта. Феликса считали омегой. Его лечили, как омегу, и обращались с ним соответствующе, но если бы не это и не истинность с Джином; если бы не потеря Феликсом ребёнка, то он, Минхо, и не подумал бы при первой встрече, что его брат действительно был омегой. Да, Феликс был невысоким, но он вполне мог быть высушенным болезнью альфой. Это бы объяснило его низкий не свойственный омегам голос, немного агрессивные собственнические повадки и аромат винограда, колеблющийся от ягод до молодого вина.       — Потому что ты чувствуешь это? Чувствуешь в нём альфу?       — Чувствую, — кивнул Хан, вновь прижавшись щекой к его плечу. — Ваш запах, ваша близость, даже голос – всё это влияет на меня. Но, наверное, это я во всём виноват. Моё присутствие всё испортило, потому что когда Феликс встретил Джина, он принадлежал ему. Знаешь, он его так любил, так краснел, когда рассказывал об их отношениях. Он часто плакал, но всё равно был таким... замечательным. Мне нетяжело было приглядывать за ним. Однажды Феликс сказал, что ему нравится, как я пахну, но я не придал этому значения. Ему нравилось обнимать меня и вдыхать аромат. И это... это моё присутствие заставило его настолько измениться. Я пахну для него – для какой-то его части – так же, как для тебя. Поэтому я так влияю на него, поэтому он становится покладистым и делает то, что я прошу. И поэтому сегодня всё так сложилось.       Джисон ни в чём не был уверен. Он говорил, полагаясь только на собственные ощущения, наблюдения и чувства. Говорил, потому что Хо был готов его слушать, а он сам впервые мог полностью открыться. А ещё он понятия не имел, как и чем закончится эта ночь, и, быть может, это будет последний раз, когда они все видят друг друга. Джисон не хотел бы, чтобы всё закончилось именно так, но мысленно был готов к тому, что возвращаться ему будет некуда и не к кому.       — Ты не виноват, — качнув головой, произнёс Ли, и в его голосе не было осуждения, только усталость и какая-то обречённость.       Минхо никогда и ни за что не хотел делиться Ханом. Тот был его сердцем. Тем, кого он любил так, как никого и никогда в этой жизни. Любил от начала и до самого конца. Это не изменилось даже сейчас. Альфа внутри него бесновался и злился. Он ревновал к Феликсу. Ревновал, потому что боялся, что тот заберёт Джисона. Что тот лишит его души. Большей её части.       — Скажи, — совсем тихо произнёс Минхо, — если... если я смирюсь и позволю вам быть вместе... ты ведь не бросишь меня? Ты всё ещё будешь моим истинным? Моим Ханни?       Джисон замер, после отстранился в попытке посмотреть Хо в глаза, но сумерки вокруг давно сгустились, а все фонарные столбы остались далеко позади, так что он разглядел только мутный силуэт лица.       — Я не из-за него ушёл, Хо, — прошелестел Хан, посчитав, что это действительно важно сказать на случай, если всё это время в голове Минхо зрели именно такие мысли. — Всё было так паршиво. Особенно в последнее время. Мы ругались, а после трахались и так по кругу. И мне всё чаще казалось, что между нами нет ничего, кроме секса. Ты имел меня так, как хотел. Так, как нам это нравилось. Но как только разговор касался твоего состояния, ты сразу же закрывался, словно я чужой, словно это не моё дело. Я чувствовал себя неполноценным. Таким, с которым нельзя разделить ничего важного. А мне хотелось быть близким тебе. И в тот день... в тот день наслоилось так много…       Хан упёрся лбом в плечо Хо и сжал пальцами край его футболки.       — Ты сказал такие слова, — он всхлипнул, вновь окунаясь в воспоминания о той ночи, — словно я действительно просто дырка для секса. И когда ты швырнул меня на кровать, я почти поверил в то, что это так и есть. Не из-за тебя – из-за собственной реакции. Я не хотел, чтобы это происходило, и мне было страшно, но моё тело всё равно реагировало так, словно всё в порядке. Между бёдер было влажно. И это было так отвратительно.       Хан вновь зажмурился и сжался. Он хватал воздух, говорил сбивчиво и торопливо, даже не зная, нужно ли всё это Минхо. Но ему самому... ему было нужно. Нужно рассказать, поделиться, выплеснуть. Нужно было объяснить или хотя бы попытаться это сделать.       — Я боялся вернуться, Хо. Боялся повторения. А когда увидел тебя и то, что сделал с твоей рукой, то уже не знал как. Ты так ждал шанса, грезил выступлением на большой сцене, а я всё испортил.       Хо так хотелось ответить короткое «да». Да, ты испортил. Да, это ты во всём виноват.       Будь в Ли немного больше эгоизма, он бы так и сказал. Он бы солгал, чтобы Джисону было больно, чтобы тот мучился. Это была бы изысканная месть, но Хо смолчал.       — Те слова, — сказал он то, что говорил раньше, — мне, правда, жаль. Я никогда не думал о тебе так, но эта ссора… Я был так зол, когда ты сказал, что бросаешь меня, что не сдержался. Мне так жаль, Джисон... — голос Ли дрогнул, и он сделал глубокий вдох, чтобы успокоить клокочущие чувства изнутри. — Знаешь... я с детства был таким. Родители много работали, чтобы обеспечить мне достойную жизнь. Их практически не было дома, поэтому многое из того, что нужно было ребёнку, я не получал. Они хвалили меня за хорошие оценки, но понятия не имели, какой предмет был моим любимым и есть ли у меня друзья. Они обеспечивали меня материально, но деньги не могли заменить абсолютно всё. Я вырос, полагаясь только на себя. Я знал, что все мои эмоции и проблемы – это только моё. Я многое переживал в себе. Это вылилось в то, что я был не самым примерным сыном. А ещё в беспорядочные связи. До встречи с тобой я искал себя и много экспериментировал, но никогда мои отношения не длились больше недели. Ты первый, с кем я захотел провести всю свою жизнь. И если в первые дни всё дело было в истинности, то после я полюбил тебя. Но, знаешь, любовь не меняет людей. Я не изменился. Мне всё ещё сложно говорить о своих чувствах, потому что я боюсь, что это будет в тягость. Особенно тебе. — Ли замолчал. Он и так наговорил слишком много, но повисшая недосказанность давила, и Хо продолжил: — Потому что ты очень хрупкий, Джисон. Ты нежный, и у тебя и без меня много проблем. Нагружать ещё и своими... это было бы слишком. Так я думал. Но теперь я понимаю, что это была ошибка. Ты куда сильнее меня. Сильнее альфы.       — Это не так, — Хан качнул головой. — Я обычный. Такой же, как и большинство. И если ты со мной поделишься, временами мне будет тяжело, но это необходимо, Хо. Я тебя понимаю. Понимаю, что ты чувствуешь, потому что я сам вырос в похожей семье, но я не хочу, чтобы моя собственная была такой же. Я не хочу видеться только за ужином, трахаться и не знать вообще ничего о человеке, с которым живу под одной крышей.       Джисон мягко обнял его руками и вновь прижался к шее кончиком влажного носа.       — Я хочу быть нужным не только в те дни, когда всё хорошо. И я всё ещё твой истинный. Твой Хани.       — Мой Хани, — повторил Ли, склоняясь, чтобы подхватить Джисона под бёдра и приподнять над землёй. Хо сделал это, чтобы ощутить его ничтожный вес в своих руках. Чтобы стать единственной точкой опоры. — А я твой, Джисон. Я твой истинный. Твой Хо. И я обещаю, я постараюсь говорить с тобой, Джисон. Постараюсь быть более открытым и... Нет, — Хо нахмурился и качнул головой, —я буду более открытым. Я буду твоим.       — Обещаешь? — выдохнул Хан, обнимая Минхо за шею и прижимаясь к нему всем телом.       И на самом деле их разговор уже давно отклонился от сути, от Феликса и от того, что произошло этим вечером, но все эти слова были необходимы. Необходимы им обоим. Джисон понятия не имел, как исправить ситуацию, в которой они все оказались, и не знал, как отреагирует Хо в момент, когда он вновь подойдёт к Феликсу и хотя бы попытается взять его за руку, не говоря уже о большем, но он был согласен хотя бы попробовать. Попробовать жить вот так, вместе. Попробовать выстроить какие-то новые и, возможно, более счастливые отношения.       — Обещаю, — ответил Хо.       Он бы предложил Джисону уехать, но знал, что так нельзя. Где-то там был Джин. Джин, которому всё это время приходилось нести эту ношу в одиночестве. Тот жил как в аду. Он проглатывал всё, только бы его омега был жив. Только бы тот выздоровел.       — Нужно найти их, — поцеловав Хана в висок, Ли бросил взгляд в сторону тропы, откуда они пришли, и на небо, где уже не было огней. — Давай вернёмся в дом.       — Хорошо, — согласился Хан, хотя в действительности ему совершенно не хотелось туда идти.       Он не знал, что будет говорить и как сможет посмотреть в глаза миссис Хван. Не знал, какими словами оправдает то, что сделал Феликс. Вообще Джисону было необязательно в это вмешиваться, но там, у ворот, Ли кричал о любви к нему, так что он должен был сказать хоть что-нибудь. Какое-то время он ещё обнимал Минхо, но после пошевелился и попросил поставить его на ноги. Было уже темно, и тропа петляла меж низкой растительностью, так что добираться обратно было лучше на своих двоих.       А там, в доме, царила совершенно иная атмосфера. Там было относительно тихо. Большая часть гостей разъехалась, осознавая, что праздник окончен и их присутствие сейчас будет лишним. Родители Джина были где-то в саду, он сам отнёс Феликса на второй этаж, в спальню, где они должны были провести ближайшие несколько долгих и, как надеялся Хван, счастливых дней. Там всё ещё стояли цветы и подарочные коробки. Феликс сидел на кровати. Джин стоял у окна, смотрел на небо, усыпанное холодными звёздами, и держал руки в карманах. Внутри его колотило. Он был напряжён, на висках проступили вены, и губы были сжаты в тонкую полосу. Хёнджин ничего не говорил. Он понятия не имел, что должен сказать или сделать и откровенно не понимал, что будет дальше. Наверное, ничего. Совсем. Он не собирался выгонять Феликса, но там, где всё болело и сжималось, сейчас было холодно и пусто.       — Если ты передумал, — не оборачиваясь, произнёс Джин, — надо было сказать об этом раньше.       — Сказать об этом раньше, — одними губами повторил Феликс, и уже от этих слов к горлу подкатила тошнота. — Сказать... раньше, — вновь произнёс он.       Феликса выворачивало от самого себя, от того, что он сделал, от той боли, которую причинил. Ли не чувствовал боли от пощёчины Хана. Тот ударил его слишком мягко, когда стоило бы врезать так, чтобы звёзды сверкнули не на небе, а перед его глазами. Так, как ударил Феликс, подняв руку. Он отвесил себе пощёчину, как делал это ещё в самом начале их с Джином отношений. Физическая боль всегда помогала. Она отвлекала от той чёрной дыры, разрастающейся в груди. Она помогала поставить себя на место. Наказать. Поэтому за первым ударом последовал второй, а после и третий. Феликс бил, не рассчитывая силы, чтобы унять дрожь в руках. Чтобы прийти в себя и ответить хоть что-нибудь вразумительное.       Хван это слышал, но никак не реагировал. Он ждал. Ждал, что Феликс одумается, что, быть может, вспомнит о своём обещании или хотя бы подумает о нём самом, но этого не случилось.       — Хватит! — крикнул Джин, обернувшись       Он подошёл к кровати, сжал запястье Феликса и грубо отдёрнул руку от лица. Его синие глаза заволокла чернь расширенного зрачка, ноздри раздувались. Хван балансировал на тонкой грани и опасался сорваться в пропасть. Он никогда не позволял себе повышать голос на Феликса. Никогда не прикасался к нему с желанием причинить боль. Джин и сейчас не собирался этого делать, но он злился, и чувства выплёскивались наружу через резкие жесты.       На всякий случай, Хван убрал руки.       — Прекрати, — выдохнул он. — Не хватало ещё, чтобы сказали, что я тебя избиваю.       Когда-то он уже произносил подобную фразу, но тогда это была своего рода шутка. Сейчас его слова звучали вполне серьёзно, потому что ситуация была таковой. Потому что в порыве даже он, обычно спокойный и уравновешенный, мог бы причинить кому-нибудь вред.       — Возможно, сделай ты это, и стало бы легче, — ответил Ли, опустив взгляд. Омега внутри него скулил и извивался. Омега злился на него. Ненавидел его. Феликс это чувствовал. — Джин, — ощущая, как горит щека, и как в глазах снова неприятно щиплет, произнёс Ли, — мне жаль. Мне, правда, жаль. Я не... не знаю, как всё исправить, и смогу ли когда-нибудь выпросить прощение у твоих родителей и у тебя за то, что сделал, и за то, что сказал.       Его пальцы дрогнули, и он вцепился в ткань своих джинсов, чтобы избежать соблазна и не ударить себя снова. Феликс не оправдывался, потому что в этом не было смысла. Он облажался так, как никогда за свои теперь уже двадцать полных лет. Он испортил то, что Хван создавал своими руками не один день.       — Прости, что появился в твоей жизни. Мне жаль, что я существую.       Феликс так сказал, и Джину захотелось его ударить. Впервые за всё время. Ударить по-настоящему в какой-то отчаянной надежде, что эта боль отрезвит и выбьет из его головы подобные мысли. Этого желания Хван испугался. Он шумно выдохнул и отшатнулся от кровати.       — Перестань, — попросил он, и его голос прозвучал как-то сухо и очень ломко. — Перестань, Феликс... пожалуйста. Неужели ты не видишь, что мне больно? Неужели не понимаешь? Я из кожи вон лез, чтобы сохранить твою жизнь. Я делал всё, что было необходимо. Всё, что ты хотел. До сих пор делаю. Мне было так страшно. Страшно каждый раз, когда тебе становилось плохо. Страшно, потому что я никогда не знал, что принесёт с собой следующий день. Я был готов на что угодно, только бы тебе стало лучше. И ты говоришь, что тебе жаль? Жаль, что ты живёшь?! — Джин всё говорил. Его лицо исказилось, и на глаза навернулись злые и вместе с тем отчаянные слёзы, вызванные не столько болью, сколько стрессом. — Ты же убиваешь меня этими словами!!! — прокричал он, а после сорвался на какой-то странный дёрганый смех. — Убиваешь... — прошелестел Хван, ладонью стерев влажные дорожки, и, пошатываясь, побрёл к двери.       Ненадолго он остановился у комода, глядя на большие букеты в стеклянных вазах. Он хотел столкнуть их, опрокинуть, чтобы от грохота звенело в ушах, но сдержался. Джин пожалел цветы – такие ломкие, недолговечные и ни в чём неповинные. Он вышел в коридор и уже там, возле лестницы, столкнулся с Минхо и Ханом. Те были вместе. Всё ещё вместе. И от осознания этого впервые на душе было нерадостно. Джин хотел обойти их, но Хо не дал ему этого сделать. Ли обнял его, сделав шаг навстречу, неосознанно защищая Хана на случай, если эмоции взыграют, и Хёнджин захочет ударить омегу. Или его самого. Или себя.       — Давай вернёмся в спальню, — тихо шепнул Минхо, прижимая Хвана немного крепче, глядя через его плечо на застывшего в дверном проёме Феликса.       Тот рванул следом не сразу. Ноги отказывались слушаться, и дрожь в теле была слишком сильной, но куда сильнее были слова Джина – правдивые, выжигающие всё внутри. Феликс не хотел, чтобы Хван страдал, но упрямо продолжал делать ему больно.       — Давай вернёмся, — повторил Минхо.       Джин качнул головой. Возвращаться он не хотел. Точно не сейчас. Он стремился уйти куда-то туда, где смог бы побыть один. Туда, где была бы тишина и, может быть, бутылка виски. Особой любви к крепкому алкоголю Хван не питал, но сейчас это было бы то, что нужно. То, что выжгло бы все эмоции, ощущения, мысли и слова, которые он мог бы сказать Феликсу, а после и Хану. Слова, которые, по сути, никому не были нужны.       Джисон попытался подойти к нему ближе, но он поднял на него взгляд, и тот замер в шаге, так и не прикоснувшись. Хван закрыл глаза. Какое-то время он молча стоял, благодарно впитывая поток сочувствующего тепла, исходящий от Хо, после попытался пошевелиться.       — Я хочу побыть один, — ломко произнёс Хёнджин. — А ты... проследи, чтобы он себе ещё что-нибудь не разбил, и дай успокоительное. В спальне аптечка.       — Джисон, ты всё слышал? — спросил Ли, окинув Хана взглядом.       Тот неуверенно кивнул, и Минхо разжал объятия. Казалось, что он собирался сделать то, о чём Джин его попросил, но на деле это было не совсем так. Хо не мог оставить Хвана одного. Не в этот раз и не в этой ситуации.       — Идём. Сделаешь вид, что меня просто нет, — взяв Хёнджина за руку, Ли мягко потянул его за собой вниз, оставляя Феликса на попечение Джисона. Это было неправильное решение, но иначе он поступить не мог хотя бы потому, что оставлять Хана и Джина наедине было куда более паршивым вариантом.       Когда они скрылись из виду, Феликс тоже отступил. Он хотел крикнуть и попросить Джина остаться с ним, но страх быть отвергнутым сковывал голосовые связки, заставляя скрыться в глубине комнаты и, опустившись на пол у кровати, прижать колени к груди, пряча лицо.