"Твои волосы пахли виноградом 2"

      Минхо не знал, что эту ночь Джисон провёл в кресле, и что с утра его разбудил кашель Феликса. Тот был сухим и надрывным, но продлился недолго.       — Спасибо, — просипел Ли, когда Хан подал ему стакан воды.       Он сделал несколько внушительных глотков и окинул взглядом комнату, заставленную подарками и цветами в вазах. Ли искал взглядом Джина, хотя и понимал, что тот не ночевал сегодня здесь: аромат коньяка и чабреца был слишком слабым.       — Джин... ты не видел его? — спросил Феликс, утыкаясь взглядом в стакан.       Его глаза и щека были припухшими, а лицо – бледным. От вчерашнего Феликса ничего не осталось, превращая его в тень, невзрачную и сухую.       — Нет, — качнул головой Хан.       Он сам проснулся около получаса назад, но не выходил из спальни и даже не принимал душ, чтобы не разбудить Феликса. Джисон только сменил положение, потому что после ночи, проведённой в кресле, тело неприятно ныло, но в остальном старался не шуметь. Он всё ждал, что в комнату кто-то придёт: Хо, Джин или даже миссис Хван, – но этого так и не произошло. И, наверное, так было даже лучше, хотя он толком не знал, откуда взялась эта мысль, но отрицательный ответ заставил лицо Феликса помрачнеть ещё больше.       — Время довольно раннее, — добавил Хан в попытке дать ему какую-то надежду. — Джин, скорее всего, уснул поздно и пьяным. Он придёт к тебе позже.       Джисон аккуратно забрал из рук Феликса стакан с остатками воды – обычной, без лимона, – поставил его на тумбочку и прикоснулся к ладони, поглаживая тёплыми пальцами. Ли судорожно втянул носом воздух. Будь рядом с ним Лакки, он бы потянулся к нему и попытался спрятать лицо в золотистой шёрстке, но щенка рядом не было. Хан выпустил его, когда тот начал скрести дверь, поэтому в комнате сейчас их было только двое.       — Наверное, это к лучшему, — безрадостно произнёс Феликс.       Ему было стыдно за вчерашнее. Стыдно перед Джином и Минхо, перед мистером и миссис Хван и перед гостями тоже. Джисон тоже входил в эту категорию, и Феликсу пришлось приложить много сил, чтобы посмотреть на него.       — Прости, что втянул тебя во всё это, — произнёс он, крепче сжав ладонь омеги. — Что не сдержал обещание и проболтался.       — Ничего, — Джисон качнул головой.       Вообще он злился. Во всяком случае, вчера. Злился из-за того, что произошло. В каком-то смысле Феликс его предал, вывернув всю эту историю на присутствующих. Предал всё, что между ними было, все сказанные друг другу слова, все робкие прикосновения и требовательные прикосновения тоже. Ли после забрал Джин. Джин, который защитил бы его от чего угодно – не исключено, что и от себя самого тоже, – а он, Хан, остался один среди ничего непонимающих гостей. Точнее кое-что они понимали. Например, то, что он каким-то образом увёл у Хвана его омегу, и этот процесс явно сопровождался чем-то большим, чем невинные прогулки по парку и встречи по выходным ради кофе и долгих разговоров. И если бы его кто-то попытался об этом спросить или что-то предъявить, то его некому было бы защитить. Не то чтобы Хан слишком в этом нуждался: за годы самостоятельной жизни он сумел отрастить крепкие зубы, – но в тот момент он не знал, что делать, что говорить и куда идти. И то, что ему вообще удалось устоять на ногах и подавить приступ накатившей паники, было случайной удачей. Таким же чудом, как и то, что Минхо последовал за ним, потому что в тот момент альфа имел полное право уйти. Хан его ни в чём не стал бы винить. И всё же он не сказал об этом, сочтя подобный разговор бессмысленным, потому что он всё равно не принёс бы ничего, кроме нервов и никому не нужных извинений.       — Ничего, — повторил он и, потянув Феликса на себя, обнял. — Только перестань себя жалеть, ладно? И меня тоже. Всё уже случилось. Ситуация дерьмовая, но никто не умер, так что шанс что-то исправить ещё есть. Я приведу тебя в порядок, и если Джин не придёт к тебе, мы пойдём к нему сами. К нему и к Минхо.       Феликс хотел возразить. Он хотел уехать и больше никогда не возвращаться в квартиру на двадцать третьем этаже. Он не хотел больше встречаться с Джином и Минхо тоже. И хуже всего, что он бы сделал это. Сделал бы, поддавшись страху и чувству всепоглощающей вины, если бы не слова Хвана вчера.       — Джисон, — одними губами произнёс Феликс, ощущая, как в груди становится больно, как дрожь обхватывает тело.       Ли не хотел плакать, но его состояние было нестабильным и очень шатким. Ему казалось, что он уже давно не принадлежал самому себе. Что он потерялся и никак не мог найти дорогу назад, туда, где было спокойно и тихо. Где пахло только коньяком и чабрецом.       — Родители Джина... ваши друзья и знакомые… и Хо. Я не знаю, как всё исправить. Как загладить перед вами свою вину.       — Сначала мы сядем, поговорим и разберёмся между нами, — сказал Хан, рассеянно поглаживая Феликса по спине, — а уже после попытаемся дать какое-то объяснение мистеру и миссис Хван. Мы все слишком заигрались, — возможно, это было не самое подходящее слово, но другого на ум не пришло, — и перестали осознавать происходящее. Перестали осознавать, что на самом деле всё это довольно серьёзно и касается не только нас.       Хан отстранился и вновь взял Феликса за руки, некрепко сжимая ладони.       — Но прежде чем мы выйдем из этой спальни и попытаемся что-то изменить, — продолжил он, — кое-что нам нужно решить между собой. Наедине. — Джисон понимал, что сейчас не самое лучшее время для серьёзных и тяжёлых разговоров, но предполагал и то, что другой возможности в ближайшее время может не представиться. Он хотел поговорить с Феликсом до того, как его кто-то навестит, чтобы вновь не оказаться в ситуации, очень похожей на вчерашнюю. — Скажи, ты отказал Джину, потому что испугался, что между нами всё закончится?       Хан хорошо помнил всё, что Феликс вчера кричал. Слова о недостойности и ущербности в особенности. Последние тот в определённый период времени повторял с завидной частотой, но когда перспектива сыграть в ящик, не дожив до двадцати, подобралась особенно близко, они потеряли вес, поэтому Джисон склонялся к другой причине – более интимной и личной и более сложной тоже.       — Нет, — ответил Феликс.       Его пальцы в чужих ладонях дрогнули, и он поспешил освободить свои руки и спрятать их под тонкое одеяло. Ли никогда не любил быть слабым. Быть зависимым от кого-то физически и морально. До встречи с Хваном он вполне справлялся со своей жизнью один. Да, было чертовски тяжело. Он работал, учился и уверенно шёл к своей мечте. Феликс считал, что сможет со всем справиться, и что даже рак, каким бы страшным и болезненным ни был, он сможет пережить один. Истинность пошатнула его веру в себя. Она сделала его слабым, пробудила в нём омегу и превратила в зависимого. Зависимого от обстоятельств. От альфы. От чувства защищенности, которое тот дарил. Ли расслабился. Он не то чтобы сдался, скорее перестал тянуть всё один. Это была его самая большая ошибка. Если бы он и дальше вёл себя сдержанно и закрыто, то ничего из этого не случилось бы. Возможно, тогда они с Хваном стали бы относиться друг к другу иначе. Они бы постепенно узнавали об особенностях и предпочтениях друг друга. Они бы никуда не спешили и не наделали ошибок. Так Феликс считал.       — Я устал от эмоциональных качелей и от того, что никого не могу сделать счастливым, — усмехнувшись, начал он, когда молчание затянулось. — Знаешь, — выдохнул Феликс, зло стерев непрошенные слёзы. — Я ведь... не такой. По крайней мере, раньше я был другим. Раньше я думал головой, а не сердцем, и жить было проще. Раньше мне не нужно было выбирать, кого любить и что говорить. Не нужно было смотреть, как кто-то жертвует своей мечтой, работой, временем и жизнью ради меня. Тогда меня не разрывало день ото дня от чувства собственной никчёмности, от вины за то, что я есть, что я родился, вырос и ничего не успел добиться в этой жизни. За то, что достался своему альфе таким... Таким неправильным. Джин ведь идеальный, Джисон. Идеальный во всём. Он красивый, талантливый и целеустремленный. Ему бы подошёл кто-то другой. Кто-то, кого он мог бы защищать и оберегать. Кого мог бы любить и кто бы любил только его. Кто смог бы в будущем подарить ему семью. Ребёнка. Я ведь этого не могу.       Ли говорил и голос его дрожал. Он уже не помнил тех дней, когда ему не приходилось плакать и оправдываться перед Джисоном, Джином и самим собой.       — Я живу в постоянном страхе, что что-то пойдёт не так. Что я не то съем, не то вдохну. Что мое тело откажет, предаст меня. Что Джину или тебе вновь придётся со мной нянчиться. Или Минхо... Господи, я дошёл до того, что влюбился в истинного своего брата, Джисон. Я влюбился в тебя, понимаешь? И эти чувства не хотят утихать. Ты бы видел вчера его взгляд. Взгляд Минхо, когда я, идиот, тебя поцеловал. Когда я всё испортил просто потому, что какая-то часть меня хотела этого. Хотела обладать всем и сразу, пока не стало поздно. Я устал от этого. Я больше так не могу. Я ранил тебя, Минхо и своего истинного. Я опозорил всех вас, унизив само понятие истинности.       Голос Феликса затих, и он, не сдержавшись, сжался и закрыл лицо ладонями, снова всхлипывая. Ему нужно было сделать вздох, чтобы продолжить. Чтобы ответить на вопрос Джисона.       — Я... вчера... Я отказал ему, потому что это было правильно. Потому что я не тот, кто ему нужен. Я неправильный…       — Это не так, — выдохнул Хан.       Он забрался на кровать с ногами, сел рядом с Феликсом и, приобняв одной рукой, прислонил к своему плечу.       — Ты правильный. Просто другой. Особенный.       Джисон ощущал, как внутри всё сжимается. Слышать всё, что говорил Феликс, ему было больно. Больно от слов, и от этих слёз, и от невозможности их унять должным образом, но он старался говорить спокойно настолько, насколько это возможно, чтобы не спровоцировать очередной всплеск, чтобы попытаться показать, что всё не так страшно, даже если в действительности это не так. А ещё сейчас он уверился, что вчера всё-таки сказал правду: Феликса разрывало. Разрывало от эмоций, от переживаний, от непонимания себя и собственных чувств.       — Быть особенным всегда сложно. Но, знаешь, если ты действительно считаешь Джина настолько уникальным, то разве не логично, что ему достался именно ты? Кто-то обычный ему бы просто не подошёл. А что касается нас всех, то мы хоть и заботились о тебе, но делали это неправильно. Мы просто не знали, поэтому всё сложилось так, как есть сейчас, и...       Джисон хотел сказать, что им нужно было поговорить обо всём раньше, попытаться поделиться друг с другом не только поверхностными чувствами, вроде странного притяжения, но и более глубинными и важными переживаниями, однако осёкся, когда дверь в спальню открылась. За всхлипываниями Феликса он не услышал шагов и, когда взгляд наткнулся на Хвана, Джисон не сразу понял, что должен сделать. Тот выглядел заспанно, но, кажется, неопасно. Во всяком случае, не так, как мог бы выглядеть, если бы проснулся с желанием съездить кому-нибудь по лицу. В особенности тому, что занимал гостевую спальню в его квартире и носил куртку с яркими нашивками. Несмотря на это, Хан дёрнулся и попытался подняться с кровати, но Джин качнул головой.       — Сиди на месте, — коротко произнёс он и, подойдя ближе, опустился с другой стороны.       Помедлив, Хван обнял Феликса так, как это делал Джисон, и их руки сплелись у Ли на груди.       Когда это случилось, Феликс всхлипнул ещё громче, а после разрыдался в голос. Как бы он ни хотел сдержаться, как бы ни кусал собственные губы и сколько бы слёз ни пролил вчера, эмоции, бушующие внутри него, вырывались наружу. Все боль и страх, непонимание и непринятие себя, эйфория и радость от моментов, когда всё было хорошо. Ли искал утешения у каждого понемногу. Каждая из его частей хотела счастья, и каждой приходилось затихать и забиваться в тёмный угол, чтобы поддерживать хоть какое-то подобие равновесия. Чтобы не сойти с ума от чувств и гормонов. Это было тяжело. Феликс задыхался. Он умирал и возрождался каждый раз. Он перекраивал себя и лгал себе, что всё хорошо. Что это правильно. Правильно любить двоих, даже если общество этого бы не приняло. Даже если те, кто его любил, страдали так же, как и он.       — Мне так жаль, — сквозь слёзы произнёс Феликс. — Простите... меня...       Он всхлипывал и жался к Джисону и Джину, жадно глотая их ароматы, оседающие на языке привкусом коньяка и арбуза. Он задыхался, когда в груди становилось особенно больно, и затихал, когда даже плакать не было сил.       — Джисон, — позвал Минхо, когда Феликс, прижавшись к Джину, попытался спрятаться в его объятиях.       Всё это время Хо стоял в коридоре и старался не мешаться. Он ждал, когда Феликс затихнет и сможет говорить, а когда понял, что это может затянуться, всё-таки зашёл. Он позвал Хана, чтобы тот не ощущал себя одиноким, и чтобы дать Феликсу и Джину немного времени побыть вдвоём.       — Идём, — протянув к Джисону руку, Хо кивнул в сторону открытой двери.       Минхо звал, но Джисон покачал головой и похлопал по месту рядом с собой.       — Иди сюда, — сказал он, осознавая, что если они сейчас уйдут, то совершат ту же ошибку, что и всегда, и этот замкнутый круг никогда не разорвётся.       Все они пытались жить так, как привыкли. В итоге разговаривали только с кем-то наедине и многое скрывали. Скрывали из-за нежелания причинить боль, из-за незнания, как преподнести ту или иную информацию, или потому что не считали необходимым делиться ею с кем-то ещё. Все они пытались обособиться, отделиться, разрывали себя и Феликса тоже, ставя друг друга перед сложным и неправильным выбором, и в итоге искалечили друг друга настолько, что если бы имели некое внутреннее лицо, то сейчас оно было бы неузнаваемым в зеркале.       — Хо, — позвал Джин, подняв на него взгляд, и коротко кивнул.       Сейчас он делал то, что вчера ему сказал Минхо: пытался принять, осознать, прочувствовать. По этой причине он не стал выгонять Хана, понимая, что какая-то часть Феликса нуждается в нём, и не хотел, чтобы уходил Хо.       — Эта кровать слишком маленькая для нас четверых, — буркнул тот, будто всё это время искал оправдание, почему ему не стоило подходить ближе.       Ли медлил. Стоя в коридоре, он слышал, как рыдал его младший брат. Как он извинялся за то, что родился таким, каким родился, и Минхо в тот момент думал о том, что если бы его родители не оставили Феликса в больнице, то всё было бы иначе. Тогда они бы росли вместе. Вместе бы делили все радости и невзгоды. Вместе бы познавали этот мир. Он, Минхо, был бы лучшим старшим братом, чем сейчас, а Феликс... Его маленький Феликс сиял бы ярче солнца. В этом Хо был более чем уверен, потому что его брат был очень тёплым и ласковым парнем, и если бы он вырос в кругу семьи, то ему бы никогда не пришлось отращивать иголки в попытке защитить себя от этого мира. А ещё он бы никогда не столкнулся с проблемой непринятия себя, потому что его бы любили и поддерживали. Ему бы объяснили всё с самого детства, и все они были бы готовы к жизни с таким особенным ребёнком.       — Я здесь. Я не уйду, — наконец-то произнёс Хо, забираясь в кровать, чтобы обнять Хана и Феликса. Чтобы они все могли быть вместе.       Джисон первым сполз вниз и устроил голову на подушке. Он потянул за собой Минхо, а Джин, пронаблюдав за ними, помог лечь Феликсу. Хван помнил ту ночь, когда они спали втроём. Тогда Феликс был спокоен. По-особенному. И в тот момент он хоть и заметил это, но не придал должного значения, а сейчас... сейчас всё обрело смысл. По крайней мере, он очень хотел на это надеяться, сомневаясь, что сможет выдержать что-то ещё. По крайней мере, выдержать морально.       — Не плачь, — выдохнул он, хотя и знал, что это мало кого успокаивало, и мягко погладил Феликса по щеке. — Я... расскажу тебе об Италии. У меня ещё осталась пара-тройка историй.       Эти слова были такими банальными, абсолютно дурацкими, и если бы их услышал кто-то другой, посторонний, то, наверное, решил, что в Джине что-то сдвинулось и окончательно повредилось. Пожалуй, он и сам так считал, но вместе с тем помнил, что его голос Феликса всегда успокаивал. Голос и эти истории были единственным, что было способно унять его страхи и заставить расслабиться, когда тот сидел в кресле в кабинете химиотерапии и старался не смотреть на иглу, введённую в вену. Не дожидаясь ответа, Хван заговорил. Он рассказывал историю, которая произошла с ним в Милане, когда его багаж уехал в автобусе без него, и рассеянно поглаживал Феликса по руке, наблюдая за тем, как Хан жмётся к нему с другой стороны. К нему и к Минхо тоже. Одной рукой тот обнимал Феликса, спиной прижимался к Хо, и их ноги были сплетены. И их запахи обволакивали, пьянили и дразнили.       Ли судорожно вдохнул и выдохнул. Воздух вырвался из его горла с хрипящим свистом. Феликс устал. Он проспал всю ночь, но тело казалось измотанным и очень тяжёлым. Ли закрыл глаза и уткнулся носом между ключицами Хвана. Ему нужно было ощущать тепло его кожи и то, как подрагивает горло, когда тот говорил. Ему нужны были объятия Джисона и аромат брата. Ему нужно было укрыться в этом коконе из сплетённых тел и попытаться стать с ними единым целым. Слиться с ними в одно большое нечто. В нечто, полное гармонии и спокойствия.       Феликс лежал, и Минхо, приподнявшийся на одной руке, наблюдал за ним и Джисоном. И за Джином тоже. Хо слушал его голос и рассеянно гладил Хана по волосам, касался его плеча и шеи. Он не противился тому, что сейчас происходило, с удивлением отмечая, что впервые с того момента, как он встретил Хана и узнал о том, что у него есть брат, в нём больше не было беспокойства. Мозаика сложилась. Она состояла из четырёх фрагментов, и даже то, что вчера произошло между ним и Джином, не вызывало отвращения.       — Придётся выбирать дом побольше, — когда голос Джина затих, произнёс Минхо. — Кошки, собака, аллергик, — перечислял он с таким выражением лица, словно это был будничный разговор о погоде. — У Хана много вещей. Безумно много, — продолжил Ли, но эти размышления внезапно прервал смех Феликса – тихий, усталый, но вполне искренний. — Я серьезно, — возмутился Хо.— Своих детей я не отдам, — предупредил он, давая понять, что его живность останется с ним.       — Ты имеешь что-то против моих вещей? — вклинился Хан, приоткрывая глаза. В его голосе проскользнула угроза, но она была неопасной, по большей части шуточной, потому что одежды у него было действительно много. Что-то он покупал сам, что-то ему оставалось после фотосессий, а ещё иногда он получал кое-какие подарки от пусть не слишком известных, но всё-таки дизайнеров, с которыми когда-то работал. — И зачем отдавать кошек? — Джисон понимал, откуда в голове Хо появилась такая мысль, но продолжил раньше, чем тот ответил: — Я же не умер. Значит, и с ним всё будет в порядке.       Он услышал смешок Джина, пнул его ногой и повернулся на спину. Столкнувшись со странноватым взглядом Минхо, Хан прикрыл глаза.       — Да, у меня тоже аллергия на шерсть, — нехотя выдохнул он.       — Может, кто-то ещё поделится интересными подробностями из личной жизни, о которых мне следует знать? — поинтересовался Минхо, едва сумев сдержаться, чтобы не выругаться. — Ты мог бы и сказать, — уже тише добавил он, обращаясь к Джисону, который на его памяти принимал слишком много таблеток, и таблетки от аллергии вряд ли шли ему на пользу.       — Зачем? — поинтересовался Хан, пожав плечами. Нет, он понимал, что такие знания важны в определённых ситуациях, но в тот момент, когда решался вопрос о переезде Хо, он решил умолчать, чтобы не добавлять проблем. — Ты бы начал закрывать кошек в отдельной комнате, выгонять их из нашей спальни, и на четвереньках ты бы стоял чаще, чем я в нашей постели, потому что завёл бы привычку после работы ночами вымывать квартиру. Меньше сна, больше никому не нужных нервов.       Джисон склонил голову в сторону Хо и, мягко сжав его ладонь, посмотрел в глаза спокойным и, пожалуй, преданным взглядом.       — У нас и без того было не всё гладко. Разговоры о кошках тебя всегда успокаивали. Если бы я сказал, что у меня на них аллергия, ты бы замкнулся ещё больше. К тому же они были твоей семьёй. Вопроса о том, чтобы отдать их, вообще не стояло, — произнёс Джисон, и в его голосе не звучало упрёка. Он просто делился своими мыслями и воспоминаниями, раз уж их прорвало на откровения. — И я не хочу ничего менять, — на всякий случай добавил он. — Я к ним привязался.       Слова Хана заставили Минхо тяжело вздохнуть и вспомнить о том, каким слепым он был на самом деле.       — Прости, — он улыбнулся как-то виновато и мягко коснулся лица омеги, большим пальцем оглаживая щёку, а после склонился, чтобы поцеловать осторожно, нежно. Так, словно сейчас они были одни.       Минхо сминал губы Хана собственными, и Феликс какое-то время наблюдал за ними, а после поднял взгляд на Джина. Он замялся, а потом тихо и очень робко попросил поцеловать его. Хван помедлил, но после склонился, чтобы накрыть его губы своими. Солёные, они раскрылись, позволяя ему скользнуть языком в теплоту рта.       Ещё вчера Джин думал, что всё кончено. Он действительно не планировал выгонять Феликса или удерживать насильно, но и не допускал мысли о том, что они вновь будут настолько близки и, что важнее, нежны друг с другом. Пока накачивал себя виски, Хван думал над тем, что однажды придёт к нему, попытается установить определённые границы и продолжит находиться рядом, как кто-то, кто живёт с ним на одной территории и несёт за него ответственность, но прошлая ночь и короткий разговор с Хо этим утром кое-что изменили. Впрочем, не столько они, сколько исповедь Феликса, его вид и совершенно отчаявшийся взгляд. Хёнджин пришёл сюда, не зная, что хочет увидеть или сказать. Он пришёл, потому что это было необходимо, а дальше просто поддался течению, унёсшему к разговору об Италии, кошках и этому поцелую. Всё это плохо складывалось в цельную картину, но, наверное, для них это было так же нормально, как и то, что спустя время Хан потянул Феликса на себя, заставляя повернуться, чтобы поцеловать его влажными губами, откровенно и немного напористо. Джисон не знал, можно ли ему это сделать. Он вообще ни о чём не знал, но по поведению Хо, по его голосу и податливому спокойствию понял, что прошлый вечер, каким бы он ни был, многое изменил и, возможно, расставил на свои места.       — Так вот какие его губы на вкус, — усмехнулся Джисон, отстраняясь.       — Вкусные, — кивнул Феликс, ощущая, как привкус коньяка сплетается с привкусом арбуза и вина. На самом деле слюна Джисона была обычной, как и слюна Джина, но Феликсу нравилось думать, что она имеет именно такой вкус. Что все они ближе, чем кто-либо на этой земле. — Вкусные, — повторил Феликс, поднимая взгляд на Хо.       Он опасался увидеть там презрение, злость и разочарование, но увидел только ревность – не обжигающую, но всё равно плещущуюся на дне черного зрачка.       — Дай мне время к этому привыкнуть, — словно прочитав мысли Феликса, попросил Минхо, и то, что он не отталкивал, уже говорило о многом.       — Спасибо, — в ответ шепнул Феликс. — Всем вам. Это так важно для меня, что вы здесь. Вы рядом. Вы мои, а я ваш.       — Но дом нам всё равно понадобится побольше, — вспомнив, о чём говорил Хо, усмехнулся Джисон, всё ещё держа его за руку. — А вообще, — продолжил он, и на его лице появилась достаточно нахальная улыбка из тех времён, когда всё было хорошо, — мне повезло больше вас всех. Лежать в постели сразу с тремя альфами, — Хан покосился на Феликса и после безобидно добавил: — Ладно, с двумя с половиной. Это почти как влажный сон.       Этой фразой он подшутил над Феликсом, заставил ревностный блеск в глазах Хо стать заметнее, а Джина перемениться в лице и несколько заинтересованно приподнять бровь. Проследив за реакцией, Джисон тихо рассмеялся и прижался ближе к Минхо.       — Привыкайте, — выдохнул он, прячась в его объятиях. — Если приспичит ещё кого-то приволочь в свой дом, не забывайте, что это может быть кто-то вроде меня.       — Нет!— практически в унисон запротестовали Феликс и Минхо, и, пожалуй, это было впервые, когда они сошлись во мнениях.       — Хватит того, что уже есть, — увидев, как щёки Феликса вспыхивают, произнёс Хо.       Минхо не знал, что будет, когда дело дойдёт до постели, но пока пытался рассуждать логически, хотя бы исходя из того, что все, кто его хоть как-то привлекали, уже были здесь, в этой комнате и этой кровати. Большего он не хотел.       — Никто больше не нужен, — вжимаясь спиной в грудь Хвана, на грани слышимости добавил Феликс.       Он понимал, что в сложившейся ситуации права голоса у него не было, но не мог представить себе, чтобы у Джина появился кто-то другой. Кто-то, кто не был бы им.       — Никто так никто, — согласился Хёнджин, поцеловав Феликса куда-то в затылок и крепче обняв его то ли в попытке согреть, то ли в желании успокоить. — Всё равно все, кто мне когда-либо нравились, уже здесь.       — Это ты сейчас обо мне? — хмыкнул Хан, мирно лежащий в объятиях Хо.       — И о тебе тоже, — пожал плечами Джин. Он никогда не скрывал, что в определённый период Джисон был ему достаточно симпатичен, чтобы в его голове созрели мысли, подталкивающие к желанию завести с ним более близкие отношения. — Хо знает, Феликс знает, ты тоже знаешь. Вроде бы никаких проблем.       — Допустим, — отозвался Хан. — Тогда один поцелуй каждый четверг и по праздникам. В остальное время можешь лапать себя на мои фото. Могу подкинуть пару особенно удачных.       Джин остро усмехнулся и приподнялся на локте, смерив Хана лукавым взглядом.       — Я ношусь с тобой четыре года, — напомнил он, и Джисон искривил губы.       — Сойдёмся на двух поцелуях, и я буду готовить.       — Даже курицу в кисло-сладком соусе и острую лапшу?       — Четыре года столько не стоят, — отозвался Хан, понимая, о какой именно лапше идёт речь. Хвану нравилась та, которая с морскими водорослями, и готовить её было достаточно муторно.       — Согласен, — ответил Джин.       — Тогда по рукам.       Они засмеялись почти в унисон. Этот диалог бы по-своему шуточным, лёгким и ни к чему не обязывающим. Джисон никогда бы не подошёл к Хвану и не поцеловал его так просто, как сделал это несколько минут назад с Феликсом, но кое-что из сказанного всё-таки заставило его задуматься, что, возможно, Хёнджин ещё тогда что-то чувствовал. Что-то, что заставляло его находиться рядом и в каком-то смысле оберегать его. Оберегать и при этом не пытаться поиметь. Лицо Хана посерьёзнело.       — Джин, — позвал он, сосредоточившись на синих глазах, — спасибо...       Тот хотел отшутиться, но почувствовал, что атмосфера как-то переменилась, и коротко кивнул.       — Нет, правда, спасибо, — настоял Джисон, понимая, что тот сейчас попробует отмахнуться, а после, прикрыв глаза, добавил: — Вы не знаете, но если бы не он, меня бы здесь, наверное, уже не было. Я дважды пытался покончить с собой. Первый раз четыре года назад. А второй... второй в тот день, когда разбил тарелки с супом. — Хан сжал губы и неопределённо пожал плечами. — Ну вот, больше у меня секретов нет. Теперь вы всё обо мне знаете.       Джисон замолчал, и в комнате повисла тишина. Она была гнетущей и очень тревожной, и первым её нарушил Минхо. Он сгрёб Джисона в охапку и прижал к себе так крепко, как никогда в жизни, и казалось, что ещё немного, и в этой всколыхнувшейся тишине можно будет услышать, как хрустят чужие кости.       — Прости, — как-то жалобно и сбито произнёс Хо. Напоминание о том дне выбило из его лёгких воздух. Оно пробудило относительно недавние воспоминания и ударило наотмашь, оставляя в ушах звон битого стекла и надрывный крик Джисона. — Прости, — повтори Минхо.       Он ничего не знал, поэтому слова Хана возымели такую реакцию. Феликс тоже хотел что-то сказать. Он хотел спросить, почему Джисон принял тогда такое решение, но это был бы очень глупый вопрос, не имеющий смысла.       — Никогда... никогда так больше не делай, — попросил Феликс, и его голос дрогнул. В отличие от Хо, он прижался аккуратно, робко, но всё равно близко. — Теперь у тебя есть семья. Большая. Заботься о нас, а мы о тебе, — попросил Ли.       — Да всё нормально, — выдохнул Хан. Он собирался отбрыкнуться от успокаивающих слов и извинений, но после всё-таки смирился с мыслью, что, наверное, они должны были прозвучать, и затих. — Ладно, — добавил Джисон. — Вы обо мне, а я о вас. Меня устраивает, но при одном условии.       Кое-как Хан высвободил руку и запустил в карман своих джинсов. Оттуда он выудил два обручальных кольца. Первое Хёнджин приготовил для Феликса, и Джисон подобрал его, когда возвращался с Хо к дому. А второе... второе было подарено ему самому в день, когда Минхо сделал предложение. Хан сохранил украшение и весь день носил с собой в ожидании подходящего момента. Он не собирался предлагать Хо вновь окунуться в настолько серьёзные отношения, но рассчитывал хотя бы донести, что никогда его не забывал. Хан поднял кольца повыше, чтобы Феликс, Хо и Джин их видели.       — Ты, — Джисон мягко толкнул Феликса ногой, — выйдешь замуж. А ты, — он посмотрел в глаза Хо, — женись на мне... пожалуйста.       И, возможно, если бы Джисон не добавил жалостливое «пожалуйста» в конце, Минхо бы предложил не спешить. По его мнению, им нужно было время. Время чтобы смириться, принять и понять, каково это – жить вчетвером. Но Джисон просил, и он не мог ему отказать. Хо ничего не сказал, взяв из рук Хана кольцо, и, улыбнувшись, мягко надел его на безымянный палец омеги.       — Женюсь, — кивнул он. — А ты? — он поднял взгляд на брата, и Феликс как-то сжался.       — А я?       Он перевернулся, чтобы взглянуть в глаза Джина. Феликс боялся, что после вчерашнего Хван откажет. — Ты женишься на мне? — спросил он, едва сдерживаясь, чтобы тоже не добавить «пожалуйста».       — Только если не сбежишь со свадьбы, — ответил Хёнджин.       Он протянул руку, чтобы забрать кольцо, и, взяв ладонь Феликса в свою, неспешно надел его на безымянный палец. В какой-то момент брови Джина изогнулись, напоминая ему о вчерашнем, но это быстро прошло. Он не забыл, не до конца смирился и плохо понимал, что ждёт его дальше, но был согласен попробовать, потому что другого выбора у него всё равно не было. Точнее был, но только тот, который будет сопряжён с расставанием. Расставаться и возвращаться в одиночестве в квартиру на двадцать третьем этаже, где от Феликса останется только аромат и его портрет, он не хотел.       Хван поднёс к губам его руку, целуя, а после к Феликсу потянулся Джисон. Он снял со своего пальца обычное серебряное кольцо из тех, что стоили недорого, но нравились ему своей простотой, и аккуратно надел поверх того, что подарил Хёнджин.       — Я купил его на первые заработанные деньги, — сказал Хан. — Оно дешёвое, но в качестве своеобразного обещания сойдёт.       — Не смотри так на меня, — хмыкнул Хо, встретившись с взглядом Хёнджина. — У меня для тебя кольца нет. Я не был к этому готов.       Минхо шутил, но его аромат, винный и приправленный базиликом, всё равно стал немного ярче. В нём появились ревнивые ноты, которые он поспешил заглушить тем, что, склонившись, просто укусил Джисона. За щёку. За пухлую и очень аппетитную щёку, заставляя Феликса опешить.       — Я не сбегу, — запоздало ответил он Джину. — И... я сберегу его, — пообещал Ли Хану, снова укладываясь на подушку.       — Вот и хорошо, — вместо Хвана ответил Джисон, — иначе я одолжу Джину кляп и наручники. Могу даже белой ленточкой обвязать. На свадьбу так поедешь.       Хан говорил почти серьёзно. Он устал не меньше остальных и хотел покоя – не скучной, но спокойной жизни, где у него будет дом, любимая работа, гитара и вездесущие кошки Хо, поэтому сейчас действовал немного грубо и, может, даже импульсивно, торопясь как-то обозначить их отношения.       Он пошевелился, забрался на бёдра Минхо, и распластался на нём. Хан любил так лежать, прижиматься щекой к плечу или груди, рассеянно водить пальцами по руке. Он так никогда не засыпал, но просто отдохнуть был не против. К тому же время у них ещё было.       — Примите пока душ. После спустимся вниз. Надо попытаться всё уладить.       — Ты прав, — согласился Джин.       Он видел Феликса – уставшего и бледного, с всё ещё припухшей щекой и лёгкой гематомой, – и думал над тем, что скажет родителям. Наверное, правду. Из потока мыслей его вырвал голос Феликса. Тот просил помочь ему встать, и Джин, чтобы не терять время, просто поднял его на руки. В ванной он помог ему раздеться и, сняв с себя одежду, ступил в кабинку вслед за Феликсом.       Тот прижался к нему и потёрся щекой о грудь, вздрагивая от потока тёплой воды.       — Я люблю тебя, Джин, — выдохнул Ли, приподнимаясь на носочках, чтобы поцеловать Хвана в губы. — Люблю, — повторил он, продолжая тянуться к нему.       Хван ответить не торопился, потому что если бы открыл рот сразу, то сказал бы, что если Феликс и любит, то только наполовину, что он нужен ему только в комплекте ещё с кем-то, вроде Джисона. На самом деле Хёнджин так не считал, и если в его голове и роились подобные мысли, то звучали они не так ядовито, но свежая рана всё равно могла дать о себе знать. Джин склонился, чтобы поцеловать Феликса в висок так, как делал это раньше, и ненадолго замер в таком положении, закрыв глаза. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул воздух.       — Я знаю, — наконец ответил Хван. — И я надеюсь, что в следующий раз, если в твоей жизни случится что-то настолько же важное, ты придёшь ко мне и поговоришь со мной. Я хочу быть тебе близким. Быть кем-то, кому ты смог бы доверять. Я стоял перед тобой на коленях как тот, кто любит тебя, и если понадобится, встану снова, поэтому, прошу, не закрывайся.       Ли обнял Джина в ответ, и его пальцы вздрогнули, скользя по влажной спине альфы. На языке вертелись сотни извинений, которые, по сути, ни к чему хорошему не привели бы. Он, Феликс, был плохой партией, но Джин его всё равно любил, и эта любовь была нужна им обоим.       — Это было красиво, — невпопад произнёс Ли. Он хотел, чтобы Хёнджин знал, что ему, Феликсу, было приятно. — Очень. Я никогда не видел ничего подобного. Спасибо. За звёздное небо. За твою безграничную любовь. За то, что ты есть. — Ли нечасто говорил такие слова, но сейчас он считал, что Джин должен их услышать. Должен знать, что всё было не напрасно. — Я не хочу обещать тебе то, о чём ты просишь, потому что это неправильно. Если я соглашусь, ты будешь считать, что вынудил меня, а я хочу... хочу сам открываться тебе. Быть с тобой настолько откровенным, насколько могу. — Возможно, эти слова были жестокими и сказанными не вовремя, но Ли продолжал говорить: — Помнишь... тот день на кухне, когда я предложил тебе узаконить наши отношения? Тогда я обидел тебя этими словами, и не потому, что опередил, а потому что сказал их так, словно это было для меня неважно, но это не так, Джин. Быть с тобой – это самое важное для меня. Быть твоим тоже. И то, что произошло... я никогда не прощу себя за ту боль, которую я тебе причинил, но я постараюсь всё исправить. Постараюсь быть лучше.       — Хорошо, — сказал Джин.       Впервые он не стал говорить, что Феликс и без того лучший. По крайней мере, лучший в его глазах. Он не сказал, что всё в порядке и беспокоиться не о чем, не сказал, что с ним самим и с их отношениями всё хорошо. Если Ли действительно хотел что-то для него сделать, как-то изменить их жизнь или даже себя, Хван был не против. Возможно, это была та свобода, которой Феликсу не хватало в то время, когда он всё делал и решал за него.       — Хорошо, — повторил Хёнджин, — но давай со всеми грандиозными метаморфозами мы повременим ещё какое-то время, а после, когда тебя прооперируют, мы сможем строить планы и жить настоящей жизнью, где не будет больниц и тебе не будет больно.       Джин мягко поцеловал Феликса в нежное место на стыке плеча и шеи, оставив невидимый след на метке, а после посмотрел в его глаза, ловя тёмный и какой-то благодарный взгляд.       — И, может, в будущем мы сможем... сможем сделать так, чтобы наша семья стала больше, — продолжил он, зная, что Феликса эти мысли тревожат, и ненавязчиво прикоснулся к его животу, — но даже если нет, то ничего. Не волнуйся об этом, ладно? Мы найдём, чему посвятить свою жизнь.       — Джин, — Ли вздрогнул, и его губы сжались в тонкую полосу.       Он так и не сказал о том, что он всё знает, или, по крайней мере, догадывается, что всё плохо. Что он никогда не сможет подарить Джину ребёнка с такими же синими глазами, какие были у его альфы. Это была та правда, которая сейчас била по и без того воспалённому сознанию, возвращая в суровую реальность.       — Поцелуй ещё раз, — опустившись на стопу, Феликс прикрыл глаза. Ли не стал ничего говорить, но уже то, что он откинул голову назад, подставляя под поцелуи шею, уже свидетельствовало о том, что он согласен. Согласен со сказанным. — И… живот... прикоснись снова.