"Твои волосы пахли виноградом 2"

      — Прости, — Феликс окинул взглядом Джина и уже остывший ужин на тарелках. — Я не слышал, как ты вернулся.       — Ничего, — привычно ответил Хван и не стал говорить, что слышал большую часть разговора, а если и не большую, то важную точно.       Важную для Феликса и, наверное, тяжёлую для Хо. Во всяком случае, долгие паузы говорили о том, что там, с той стороны, с ответами не торопились, тратя время на долгие и, возможно, никому не нужные размышления. Джин не стал об этом говорить ещё и потому, что тогда ему бы пришлось признаться и в том, что по возвращении в палату он не сидел на кровати в ожидании, а стоял у двери, ведущей в ванную комнату, и слушал. Подслушивал, если быть совсем откровенным. Это было низко и подло, да, но так он хотя бы был в курсе того, что тревожило Феликса помимо самочувствия Хана и грядущей операции.       — Если есть что-то, чего я не должен знать, в следующий раз можешь просто попросить меня выйти. Не надо прятаться в ванной. Плитка холодная.       — Прости, — повторился Феликс, и улыбка сползла с его лица.       Наверное, ему стоило сделать вид, что ничего не произошло. Феликс мог бы отшутиться, сказать, что Джину показалось, но тогда это тоже было бы ложью. Впрочем, то, что он прятался, уже было неправильным, и Ли это понимал.       Подойдя ближе, Феликс обнял Джина за талию и, виновато опустив голову, прижался щекой к его груди. Он слышал, как бьётся чужое сердце, и ощущал знакомое и уже ставшее родным тепло. Это согревало его изнутри.       — Я не хотел тебя обидеть или задеть, — честно признался Ли, а после поднял голову, чтобы посмотреть Джину в глаза. — Мне, правда, очень жаль.       — Разве? — повёл бровью Хван.       Словам Феликса он верил. Верил в то, что Ли жаль, не собирался с ним ругаться и понятия не имел, что именно заставило его так сказать. Хёнджин заговорил, не подумав, и крепче прижал Феликса к себе на случай, если тот, нахватавшись от Джисона каких-нибудь штук, захотел бы взбрыкнуть, выпутаться из его рук и забиться в какой-нибудь угол.       — Я не это имел в виду, — добавил Хван.       Контролировать Феликса он никогда не стремился и логически понимал, что у того должна быть какая-то личная жизнь или, скорее, жизнь без него, но всё же предпочёл бы, чтобы личная не стала тайной, в которой он сам был настолько лишним, что от него приходилось бы скрываться в укромных и тихих местах, вроде ванной или лестничной клетки.       — Как там Хо? — спросил он, пытаясь перевести тему в более мирное русло.       Джин ждал, что Феликс ответит сразу, уцепившись за предоставленную возможность, но тот только отрицательно покачал головой и, приподнявшись на носочках, обнял его лицо ладонями. Ли прижался губами к губам альфы и только после короткого поцелуя заговорил:       — Я виноват перед Минхо, — произнёс он то, что крутилось в его голове последние дни. — У нас с ним не было возможности поговорить один на один, поэтому я воспользовался шансом и попытался это сделать. Вышло вроде бы не так плохо, и в целом я сейчас чувствую себя куда спокойнее. На душе легче. — Ли снова попытался улыбнуться и дотянуться до родинки под глазом альфы. — Но мой разговор с Хо не уменьшает твоей важности, Джин. Ты мой альфа. Мой парень. Мой истинный.       Феликс вновь опустился на пятки, и его улыбка стала несколько лукавой. Можно сказать, наглой.       — Хо просил передать тебе, что любит тебя и ждёт домой. И теперь у меня назревает вопрос о том, почему он упорно продолжает называть тебя «мой дорогой»?       — Мне кажется, ты сам на него уже ответил. Буквально только что, — хмыкнул Хёнджин, запутываясь пальцами в волосах Феликса. В последнее время с париком тот почти не расставался, так что при должном воображении можно было поверить, что это его настоящие волосы.       Хван склонился, прижался к уху Феликса, и улыбка на его губах стала шире.       — Всё дело в том, что он любит меня, — напомнил Джин, произнеся эти слова почти елейным голосом, и Феликс в его руках как-то напрягся.       Это вышло само собой. Аромат винограда стал ярче. В нём проскользнули нотки алкоголя, как если бы виноградный сок смешали с вином. Что-то внутри Ли отозвалось протестом. Омега или альфа. Кто-то из них вспомнил о ревности, заставляя Феликса злиться, неосознанно поддаваясь инстинктам.       — А ты его? — спросил он, соскальзывая ладонями вниз, пальцами цепляясь за ремень на джинсах Хвана. — Любишь? — продолжил Ли, расстёгивая пояс.       — А не могу? — полюбопытствовал Джин, уклоняясь от прямого ответа и мягко перехватывая запястья Феликса.       Он отстранился, чтобы посмотреть в его глаза, поблёскивающие какими-то странными искрами, и глубоко вдохнул аромат – очень знакомый и вместе с тем немного иной. Аромат, который заставлял альфу внутри принюхиваться, сосредотачиваться в попытке понять, разобраться и, может, даже принять.       — Неужели ты ревнуешь? — шепнул он, склоняясь, чтобы быть с Феликсом на одном уровне и вглядеться в тёмную радужку.       — Нет! — взбрыкнул Ли, и это слово могло быть ответом на оба вопроса.       Нет, Джин не мог любить кого-то ещё. Нет, он, Феликс, не ревновал его к Минхо, к Джисону, к медсестре, которая заходила, чтобы узнать, всё ли у них в порядке. Феликс мог бы сколько угодно повторять, что он не ревнует, что это всё глупости, и что по-хорошему он не имел на эту самую ревность никакого права, но что-то внутри него продолжало бесноваться. Что-то сбивало его настройки, и Ли, подавшись вперёд, ощутимо прикусил нижнюю губу Джина, чтобы после провести по ней языком в попытке то ли извиниться, то ли отвлечь.       Хван тихо зашипел, шлёпнул его по ягодице и, подхватив под бёдра, опустился вместе с ним на край кровати.       — Для уставшего ты слишком активный, — заметил он и, хмурясь, облизал губу, в которой ощущалась лёгкая пульсация.       Феликс злился, и он это чувствовал. Злился не по-настоящему, конечно, но всё равно балансировал на очень нестабильной грани, где контролировать свои эмоции было всё сложнее.       — Я не могу сказать, что Хо мне безразличен, — спокойно произнёс Хёнджин, поглаживая Феликса по спине, — но это не то, о чём тебе стоит волноваться.       — Я не...       Феликс запнулся. Он закрыл глаза, проглатывая такую очевидную ложь, и вновь уткнулся носом в шею Хвана. Так аромат коньяка и чабреца был ярче и гуще. Так то, что было внутри него, становилось спокойнее. Пусть не сразу, но эта пьянящая смесь делала мысли яснее, а ревность – менее заметной.       — Ты можешь любить его, — наконец-то произнёс Ли, поддаваясь то ли ласке, то ли всё тому же аромату. — Люби его... и меня тоже. Всегда.       — Тогда я буду, — пообещал Хван. Он повернул голову, чтобы поцеловать Феликса в висок, и добавил: — Буду любить.       И это он уже сказал искренне, без цели задеть, или привлечь внимание, или отомстить за разговор за закрытой дверью ванной комнаты.       — Я позабочусь о нём вместо тебя. О нём и о Хане, а они позаботятся обо мне. И когда ты выйдешь отсюда, вы вновь будете друг у друга.       — А если не выйду? — тихо спросил Ли.       Он говорил об этом уже не раз. Время от времени эти слова в разных интерпретациях всплывали в разговорах. Чаще это случалось здесь, в больнице, в отделении онкологии. Реже Ли говорил об этом дома. Сейчас он заговорил об этом, потому что неизвестность убивала. Завтра с утра при условии удовлетворительных анализов его должны были готовить к операции, и Феликс понятия не имел, как всё закончится. Может, всё пройдёт хорошо и он выйдет из больницы на своих двоих, но если нет... Если нет, то Джин останется один. Все они останутся один на один со своей болью, и Ли не хотел бы, чтобы это случилось.       — Если меня не будет... можешь пообещать мне, что будешь любить их так же сильно, как любил меня?       — Не могу, — честно ответил Джин. Он мог хотя бы сделать вид, что думает, или даже солгать, пообещав Феликсу то, что тот жаждал услышать, но не захотел этого делать. — Во-первых, даже если... — Хван запнулся, крепче обнял Феликса и только после продолжил: — Даже если тебя не станет, мои чувства к тебе не изменятся.       В сказанное Хёнджин верил. Он никогда и никого так не любил до Феликса и был уверен, что и после, в некоем воображаемом и крайне мрачном будущем, не полюбит. Это было то чувство, которое не меняется, не умирает и не повторяется тоже. Чувство, которое, быть может, удалось бы закрыть где-то глубоко в сердце, но точно не перенести на кого-то другого. И даже если бы он попытался, то после возненавидел бы себя.       — Что важнее, я не стану жить в мире, где не будет тебя, — глухо, но твёрдо произнёс Хван, вновь путаясь пальцами в волосах на затылке Ли. — Я не хочу без тебя. Не смогу, понимаешь? Без твоих глаз, без улыбки, без сиплого голоса по утрам и завтрака на нашей кухне. Без тебя всё рухнет и уже никогда не станет прежним. И я не стану. Поэтому либо мы будем жить вместе, либо я уйду за тобой.       Он так сказал, и Феликс судорожно втянул носом воздух. Его пальцы вцепились в ткань футболки на груди Джина, а губы прижались к мягкому месту под челюстью. Ли чувствовал, как билось чужое сердце. Чувствовал, как Джин сглатывает слюну. Это было то, что Феликс хотел бы запомнить.       — Даже после всего того, что я сделал? — шепнул Ли вместо слов о том, что так неправильно, что Джин должен жить. — Я столько раз делал тебе больно. Столько раз предавал твоё доверие. Я не спал с Джисоном, как спал с тобой, но всё равно... Это всё равно была измена, и даже после такого ты любишь меня? Всё ещё...       Джин коротко кивнул.       — Всё ещё, — произнёс он вместо слов о том, что всё это мелочи, что ничего страшного не произошло, что всё дело в природе Феликса и прочем.       На природу можно было влиять. Хотя бы пытаться это делать. По крайней мере, Хван придерживался такого мнения. То, что Феликс пожелал Джисона, его задевало, заставляло ощущать себя одиноким и даже причиняло боль в те дни, когда Ли возвращался ночевать в гостевую спальню, но он всё равно продолжал его любить, потому что они были предназначены друг для друга, потому что их тянуло друг к другу, потому что без Феликса он действительно больше не представлял своей жизни. То есть он мог бы продолжать дышать и есть, но был уверен, что больше никогда не сможет испытывать чувства, наслаждаться прожитыми днями, любить то, что делает, и тех, кто находится рядом.       Чувство любви, которое Хёнджин испытывал к Хану и к Феликсу, разнилось. Точнее Джисон ему нравился. По-настоящему. Как личность. И если бы тот позволил, возможно, между ними действительно вырисовалось бы какое-то подобие крепких отношений. Во всяком случае, так могло бы быть до того, как Хан встретил Хо. А чувства, которые Джин испытывал к Феликсу... они были всеобъемлющими, дикими, безусловными и, пожалуй, даже опасными. В первую очередь для него самого. Они насыщали его жаждой жить и в одночасье могли заставить желать смерти.       — Наша жизнь так сложилась и другой у нас уже не будет. За то время, что мы вместе, было достаточно плохого, но хорошего всё-таки больше. Со многим мы справились вместе, и я хотел бы и дальше оставаться твоим альфой.       — Ты и так мой альфа. Другого мне не нужно. — Ли понимал, к чему клонил Джин, и в этом он с ним был полностью солидарен. Они оба могли бы попробовать с другими, но только при условии, что никогда бы не встретились. — До тебя я никогда и никого так не любил, — Феликс потёрся носом о шею Джина и снова замер. — Я ведь говорил тебе, что раньше пытался встречаться с другими? Но, знаешь, мне было абсолютно всё равно на то, чего от меня хотели мои партнёры. Для них я был всего лишь одним из тысячи. Вещью, которой они хотели попользоваться, и бросали, когда им это надоедало. Благодаря тебе я понял, что такое любить и быть любимым. Ты вселил в меня уверенность, и желание жить. Я люблю тебя.       — Я тебя тоже, — отозвался Хван.       Он ощущал, как Феликс жмётся к нему, и не разжимал собственных объятий. Джин знал, что иногда это нужно: сидеть вот так, обнимая друг друга, в очередной раз поговорить по душам, даже если темы были заезжены до дыр, или просто помолчать. Феликс грелся об него, вдыхал его аромат. Он почти физически ощущал, как тот пытается залезть к нему под кожу. Возможно, так для Ли было бы безопаснее. Так ему не было бы больно и страшно тоже.       — И ты больше никогда не будешь один, а сейчас тебе надо поесть.       — Ты тоже... тоже больше не один.       Конечно, Феликс знал, что его появление не стало тем самым переломным моментом, когда Джин распахнул двери и впустил в свою жизнь кого-то ещё. У него и до Ли были Джисон и Минхо. Но Феликсу всё равно нравилось думать, что до него Джин был одинок. Так они хоть немного уравновешивали друг друга. Так перемены, произошедшие с ними, можно было считать правильными и очень нужными.       — Ты ведь поешь со мной? — спросил Ли, нехотя отрываясь от шеи альфы, чтобы вновь посмотреть в его глаза. — Даже если будет невкусно.       — Разве я когда-то отказывался? — повёл бровью Хван.       Он помог Феликсу усесться, подвинул ближе тарелку, а сам принёс себе стул.       — Я сидел так, когда пытался тебя накормить перед первым курсом химиотерапии, — ностальгически протянул Джин. — А ты молчал и размазывал по тарелке разваренную рыбу, пока я не принёс тебе рис, овощи и мясо. Знаешь, до того дня я ещё ни разу не видел, чтобы у кого-то настолько светились глаза при виде отварной курицы.       — Ты никогда ни в чём мне не отказывал, — улыбнувшись, ответил Ли. — Я буду совсем не против, если ты снова будешь меня кормить. Только не при таких обстоятельствах, хорошо?       Феликс хотел бы, чтобы альфа и дальше его баловал. Ему не нужны были изыски, но он дорожил вниманием, и если бы Джин приготовил ему с утра пару сандвичей с курицей и листьями салата, а после, отщипывая, кормил бы его с рук, как они кормили жирных озёрных уток, то Феликса бы это устроило. Он бы с радостью съел всё. Главное, чтобы это было дома, а не здесь. Не в месте, где они потеряли куда больше, чем обрели.       — И когда я выйду отсюда на своих двоих, я хотел бы научиться готовить. Не всё сразу, но что-то из того, что нравилось бы тебе.       — Мне несложно угодить, — ответил Хёнджин, доедая за Феликсом брокколи. — Я научу тебя тому, что знаю. Ну, или Хан научит. Возможно, у него это выйдет даже лучше. Главное, не обращайся к Хо. Неумение готовить у вас семейное. Если вы не сляжете от болезни, то добьёте себя сандвичами.       Хван тихо засмеялся и перевёл взгляд в сторону окна, где за стеклом уже сгущались сумерки. По мере того, как становилось темнее, парковка у больницы пустела, и свет уличных фонарей казался всё холоднее. И ветер, набравший силу к вечеру, гнал вдоль тротуаров опавшую листву. Джин наблюдал за этим скольжением, поднявшись на ноги и замерев у подоконника, и не знал, что сейчас в квартире на двадцать третьем этаже точно так же у окна стоял Хо. Во всяком случае, Ли делал это до тех пор, пока Джисон не подошёл к нему и не обнял со спины.       — Ты как? — спросил Хан и бросил взгляд через плечо Хо в попытке найти то, что могло привлечь его внимание, но там, внизу, был только сквер с облетающими клёнами. — Я тебя звал...       Минхо ответил не сразу. Он накрыл руки Джисона собственными и прикрыл глаза. В голове роились сотни мыслей. Они назойливо жужжали, и внутренний голос на их фоне казался очень тихим и сиплым. Голос пытался убедить его в том, что всё хорошо. Что скоро всё закончится, но мысли всё время подкидывали ему картины того, что может произойти, если белая полоса так и не наступит.       — Прости, — наконец-то произнёс Минхо после минутного молчания. — Я не слышал, как ты меня звал.       Ли отвернулся от окна и, облокотившись о подоконник, обнял Хана за талию. Слишком тонкую, как для парня.       — Всё хорошо... просто я устал, — он попытался улыбнуться и, склонившись, прижался лбом ко лбу Хана. — А ты как? Стало хоть немного легче?       Джисон кивнул. Он больше ничего не принимал, и к вечеру его самочувствие нормализовалось. Точнее он всё ещё мёрз, выглядел бледным и вялым, но его больше не тошнило, и аромат арбуза не казался таким разбавленным и кисловатым.       — Всё нормально, — на всякий случай добавил Хан и, подняв руки, прикоснулся пальцами к вискам Минхо.       Он мягко массировал кожу, вслушивался в его дыхание и был почти уверен, что Хо имел в виду не столько физическую усталость, сколько нечто большее. Последние месяцы тот жил в постоянном стрессе. События сменялись слишком быстро, так что Ли не успевал приспосабливаться, а может, вообще перестал пытаться это делать и просто плыл по течению, больно ударяясь о камни. Всё это его потрепало и измотало тоже. В те дни, что они провели за городом, Хо вроде бы ожил, но сейчас опять начал сдавать.       — Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь лёгкое, заварю чай и наберу ванну?       Минхо открыл было рот, чтобы отказаться и сказать, что Джисону это нужнее. Что это не его с самого утра тошнило и не его вырвало на парковке у больницы. Он был уверен, что нашёл бы такие слова, которые убедили бы Хана в том, что всё действительно хорошо. Или такие, из-за которых тот не стал бы настаивать. Ли практически решился на это, но после решил, что это отбросит их на шаг назад. К тому месту, где они всё держали в себе. Где они были вдвоём, но каждый по-своему одиноким.       Он не хотел повторения, поэтому коротко кивнул:       — Да. Позаботься обо мне, — попросил он, посчитав, что Джисону это тоже нужно. Нужно заботиться о ком-то, быть при деле и не позволять мыслям брать вверх. — И… спасибо.       Хо так сказал, и у Хана загорелись глаза. По-особенному. Впервые за весь день там появился какой-то яркий проблеск бьющейся жизни. Такой, словно в нём что-то перестроилось, открылось и рвалось наружу. Джисон улыбнулся и не сразу нашёлся, что ответить.       — Ты посиди пока, я быстро.       Он сказал это запоздало, потому что обычно Хо никогда не соглашался на его предложения о некой помощи, так что на этот случай заготовленных ответов у Джисона не было.       — Быстро, — повторил он, после приподнялся на носочках, поцеловал Минхо в щёку и скрылся в направлении ванной комнаты.       Джисон включил горячую воду, насыпал немного морской соли, добавил несколько капель лавандового масла. Пока ванна набиралась, он успел заварить травяной чай, достать из холодильника кусок куриного мяса и поставить кастрюлю на плиту, а после вернулся к Хо.       — Пойдём, — позвал Хан, протягивая к нему руки.       Тот поддался без лишних слов. Он обнял Джисона, а после поднял его на руки под бёдра. Так у Хо была пусть и мнимая, но всё-таки власть. Так ему казалось, что он мог контролировать хоть что-то.       Ли донёс Хана до кухни, там поставил Хана на ноги и занял место за столом. Он пил свой травяной чай, наблюдая за тем, как Джисон готовил что-то вроде ужина. Изредка они перекидывались короткими фразами, но чаще Хо просто молчал.       Джисон на беседе тоже не настаивал, к тому же всё это длилось недолго. Когда ванна набралась, Хан молчаливо взял Хо за руку и мягко потянул на себя. Он отвёл его в комнату, наполненную лавандовым паром, поставил на небольшой деревянный стол чашку с недопитым чаем и сам потянулся к ремню на его джинсах. За целый день Минхо так и не сменил одежду на домашнюю, словно ждал какого-то звонка или знака, после которого ему нужно было бы сорваться и ехать в больницу или ещё куда-то.       Джисон расстегнул пряжку, после надавил на плечо Хо, заставив сесть на бортик, и стащил с него джинсы. Это было непривычно – раздевать его так без планов заняться сексом, без интимного продолжения вечера, но в то же время как-то по-особенному согревало изнутри. Хан поцеловал его в колено, после выпрямился и помог снять футболку. Он прикасался аккуратно, словно извинялся за все разы, когда причинял Хо физическую боль, и действительно пытался заботиться так, как умел. Как хотел бы заботиться, если бы Минхо и дальше подпускал его близко.       — Ныряй, я поставлю чашку ближе.       — А ты? —спросил Хо.       Он бы не стал настаивать, если бы Джисон ему отказал, но ему всё равно хотелось спросить. Ванна в квартире Джина была больше той, которая имелась в их съёмной. Здесь им не пришлось бы тесниться, несмотря на то, что Ли нравилось, когда они лежали вместе, омытые тёплой водой. В такие моменты они были близки, и Хо хотелось бы снова испытать нечто подобное: минуты тишины и мокрая кожа к коже.       — Здесь хватит места на двоих.       — У меня кастрюля на плите, — напомнил Хан.       Он готовил лёгкий бульон без ничего. Только мясо, немного моркови и зелень. После он собирался добавить немного лапши. Полноценным ужином это не было, но могло притупить голод и согреть. К тому же в том, что Минхо сейчас согласится на нечто большее, Хан сомневался.       — Я буду отходить, а после возвращаться к тебе, — пообещал он. — Буду с тобой. Сидеть вот на этом самом бортике и развлекать. Или могу заткнуться и просто побыть рядом.       — А можешь выключить плиту, залезть ко мне и полежать со мной, пока вода не станет холодной, а после мы оба выбрались бы и закончили с готовкой, — предложил Хо.       Он снял с себя нижнее бельё и переступил бортик ванны, чтобы после опуститься в воду. Туда, где было тепло и клубы пара ласкали покрытую мурашками кожу. Хо вздрогнул и поднял на Джисона взгляд, а после протянул к нему руку.       — Если хочешь, можешь залезть в одежде. Я не буду приставать.       Хан выгнул бровь. Что-то внутри неприятно кольнуло, и он сжал губы в тонкую полосу, но после его лицо разгладилось.       — Думаешь, что я поэтому отказываюсь? — тихо произнёс Джисон, прикасаясь к влажным пальцам Хо. Он не знал, насколько этот вывод верен и не мог влезть в голову Минхо, потому посчитал нужным спросить. — Потому что не хочу заниматься с тобой сексом?       Слова Хана заставили Минхо замереть. На его лице отразилась смесь из непонимания и удивления, а после что-то похожее на раскаяние. Ли не хотел обидеть Джисона, но его желания и действия снова разошлись. Опустив взгляд, он крепче сжал ладонь омеги, будто опасаясь, что тот поспешит уйти.       — Нет, — ответил он, глядя на их с Джисоном руки. — Я просто сказал, не подумав. Прости. Ты, пожалуй, прав. Можно быть рядом, не сидя в одной ванне. К тому же ты стараешься для меня, а я веду себя как эгоист. Мне, правда, жаль если мои слова тебя задели.       — Не задели, — качнул головой Хан, поглаживая ладонь Хо большим пальцем. — Просто я подумал, что лучше спросить, что именно за ними кроется, чем додумать самому и после вариться в этих мыслях. Иногда я буду задавать уточняющие вопросы, чтобы знать для себя. Не придавай этому особого значения. И я не против, если ты будешь спрашивать меня о чём-то в моменты, когда тебе покажется, что за моими словами может что-то быть. Так нам будет проще понять друг друга.       Джисон улыбнулся и, склонившись, прижался щекой к щеке Хо. Он ненадолго закрыл глаза и замер в таком положении, после разжал пальцы и, пообещав вернуться через пару минут, ушёл, чтобы выключить плиту. Минхо был прав: закончить с ужином он мог и позже. Так что если сейчас альфа хотел провести с ним время, Хан был не против.       Он вернулся, принеся с собой ещё одну чашку с чаем, поставил её на столик рядом с той, что была приготовлена для Хо, и неспешно стянул с себя одежду. Джисон сомневался, что сможет просидеть с горячей воде слишком долго, но хотя бы какое-то время он мог побыть рядом.       — Дай руку, — попросил он, переступая через бортик.       — Я люблю тебя, — прижавшись губами к уху Джисона, прошептал Хо. Он сделал это, как только Хан облокотился спиной о его грудь. Так Минхо нравилось больше всего. Так аромат спелого арбуза смешивался с нотами лаванды в странную успокаивающую смесь. — Можешь не отвечать…       — А если я хочу? — полюбопытствовал Хан, склонив голову на бок.       Обычно он редко растрачивался на слова о любви. Не так давно они оба жили по достаточно плотному графику, часто не завтракали вместе и не засыпали в одной постели. Как итог не виделись по утрам и вечером, не желали друг другу хороших снов или лёгкого дня. Конечно, так было не всегда, но это всё равно накладывало отпечаток на их жизнь и, пожалуй, отдаляло друг от друга. И, наверное, если бы так продолжилось и дальше, то они бы разошлись даже без вмешательства извне и после вряд ли бы сошлись вновь. То есть их бы тянуло друг к другу и, возможно, они бы нашли удобные дни для встреч ради близости, но не жили бы вместе и не были парой. Сейчас, мысленно возвращаясь в прошлое, Хан понимал, что они были очень близки к этому. Настолько, что становилось жутко. Он поёжился, тихо сказал, что любит, и прижался к Хо настолько сильно, насколько смог.       — Положись сегодня на меня, — невпопад попросил Хан.       — Только сегодня? — поинтересовался Ли.       Его объятия стали крепче. Будь Минхо больше, будь он пластичнее и эфемернее, то смог бы спрятать Джисона в себе. Он бы поглотил его всего, чтобы там, внутри него, Хан ощущал себя в безопасности. Чтобы только это чувство обволакивало его тело. Минхо хотел, чтобы Джисон больше никогда не испытывал страха. Чтобы он наконец-то жил.       — Я положусь, — добавил он до того, как Хан что-то ответил. — Сегодня, завтра и даже послезавтра. Всегда, Ханни.       — Я запомню, — отозвался Джисон, расслабленно прижимаясь затылком к плечу Минхо. — Я далеко не самое лучшее, что могло случиться с тобой в жизни, но надеюсь, что и не худшее тоже. Я сделал много ошибок, — тихо рассуждал Хан, водя пальцами по тёплой воде, — и ещё сделаю. Мы выросли в разных семьях, но одинаково искалечены ими или теми событиями, которые нам пришлось пережить. И всё же я думаю, что мы сможем стать друг для друга теми, кем и должны были быть изначально... Истинными, Хо. Такими, как сейчас. Я буду заботиться о тебе так, как умею. А ты... ты позаботься обо мне.       Хан так сказал, и Ли губами прижался к его затылку, вдыхая аромат арбуза, солоноватого пота и шампуня. Последний практически выветрился, но Хо помнил это сладковатое послевкусие. Они оба пахли одним гелем для душа, одним шампунем и даже одним альфой. Последнее заставило Минхо усмехнуться.       — Обещаю, — согласил он. — Я буду заботиться о тебе, что бы ни случилось, и буду позволять тебе делать то же самое. — Минхо пошевелился, чтобы перехватить ладонь Хана и прикоснуться к безымянному пальцу. К кольцу на нём. — Спасибо, что согласился выйти за меня. Снова.       — Спасибо, что принял меня обратно, — ответил Джисон. Он проследил за прикосновением Хо и, усмехнувшись, добавил: — Снова.       В действительности Хан не знал, как долго продлится эта относительная идиллия: до следующей панической атаки, до выписки Феликса из больницы или всю оставшуюся жизнь, – но ему очень хотелось задержаться в таком состоянии и в таких отношениях подольше. Он был даже не против, если бы каждый день ощущал такое же недомогание, какое испытывал сегодня. Со временем Джисон научился бы с этим справляться и жить.       Он крепче сжал руку Хо и повернулся на бок. Хан уложил голову на его плечо и ладонью прикоснулся к груди. В таком положении находиться было не очень удобно, но ему всё равно хотелось прижаться к Минхо и, возможно, впервые с начала их отношений это желание было настолько сильным и неподкреплённым сексуальным подтекстом. Он словно почувствовал, что Хо ему может быть родным, и что он сам способен стать ему кем-то вроде семьи. Что он сам может быть кем-то, кто предназначен не только для близости и приятных вечеров в компании вкусной еды, но и для трудных минут и тяжёлых дней.       — Так хорошо... — шепнул Джисон.       — Очень, — ответил Хо, и в этот раз он был честен, как никогда.       Здесь и сейчас ему было хорошо. Это была необъяснимая лёгкость и тепло, согревающее изнутри. Это были ласковые прикосновения и вес чужого тела. Хо обнял Хана одной рукой и, запрокинув голову назад, прикрыл глаза.       — Давай переедем в эту ванную? — предложил Хо так, будто эта идея была хорошей. Можно сказать, гениальной. Впрочем, если бы кто-то сказал ему, что чтобы быть счастливым, ему нужно провести остаток жизни в этой ванной, он бы согласился. Главное, что рядом с ним был бы Джисон. — У раковины поставим плиту, в ванну набросаем пледов и подушек, — продолжил он, — можно даже ноутбук притащить и мини-холодильник.       — Ты решил заточить нас до скончания дней? — повёл бровью Хан. — Учти, здесь нет места для кошек.       Конечно, он знал, что Хо шутит, но сейчас был готов поддержать любую беседу. Джисон мог бы попытаться распланировать их жизнь на нескольких квадратных метрах и прикинуть, сколько в действительности Минхо протянет без танцев и сашими. Он мог бы сказать, что Джин эту идею не оценит и выселит их из квартиры раньше, чем они оборудуют здесь какое-то подобие кровати, но аргумент с кошками показался ему самым весомым.       — Грязный приём, — отозвал Хо. Ли даже забыл возмутиться, потому что Джисон был прав: он и кошки – неотъемлемая часть друг друга. — Теперь придётся вылезать. Не конкретно сейчас, но когда вода остынет, нужно будет вернуться в реальный мир.       Хан усмехнулся и коротко кивнул, хотя и знал, что мир реальности, о котором говорил Хо, рано или поздно обожжёт их или подкинет что-то такое, от чего идея остаться в этой ванне уже не покажется такой уж дурацкой. В особенности если окунуться в воду с головой и уже никогда не вынырнуть. Эта мысль была мимолётной и совсем не пугающей. Джисон к подобным рассуждениям привык ещё в то время, когда не принимал никакие успокоительные, и сейчас относился к ним с лёгкой философской придурью.       Он остался с Хо до тех пор, пока вода действительно не начала остывать, после сам обтёр его тело полотенцем и помог одеться, а потом вновь потерялся на кухне, чтобы всё-таки приготовить свой бульон. Этот вечер прошёл хорошо. По крайней мере, лучше, чем большинство их совместных вечеров за последний год. Наутро Минхо позвонил Джин. Спустя несколько минут диалога Хван передал трубку Феликсу, а Джисон... Джисон прикинулся спящим и после был благодарен Хо за то, что тот не стал задавать никаких вопросов. Сам Хан позвонил Феликсу вечером, потому что обещал это делать, но он не говорил с ним долго. Всю последующую неделю Джисон звонил только для того, чтобы узнать, как у Ли дела, спросить, как прошёл его день, рассказать о собственном и, сославшись на дела, сбросить вызов. Хан говорил, что он вернулся в студию, и это было правдой, но конкретно сейчас он не был занят ни в каком проекте, все вечера просиживал дома и, в отличие от Минхо, не ездил в больницу, чтобы навестить Феликса.       И когда Хо всё-таки начал задавать вопросы, Джисон только пожал плечами и сказал, что делает это для Хёнджина и для него, для Минхо, тоже. Без его присутствия Феликс мог быть омегой для своего альфы и просто младшим братом для Хо, но в самый последний день Джисон всё-таки приехал в больницу. Операция была назначена на вторую половину дня, так что в знакомом коридоре третьего этажа он оказался ещё утром, запакованный в белый халат, бахилы и насквозь пропахший антисептическим средством и мылом. Столкнувшись с Джином, Хан обменялся с ним только коротким кивком, проследил за тем, как тот исчезает где-то в стороне лифтов, и в палату вошёл без стука.       Он видел, как Феликс вздрогнул и обернулся, а после замер с приоткрытым ртом. В этот момент Ли выглядел напуганным и сбитым с толку. Он не навязывал Хану своё общество, но всегда с нетерпением ждал его звонка. За то время, что они практически не виделись, не считая разговоров на камеру, Феликс успел соскучиться. Близость с Джином делала его мягким, податливым и очень ранимым. Он держался, стараясь не показывать свои страхи, но стоило Хвану выйти в коридор, кафетерий или к врачу, как плечи Феликса сами собой опускались. Он сжимался и выдыхал, ощущая, как липкий страх усаживается у его ног, как облизывает его острые колени и раскрытые ладони. Для Ли это было время самобичевания и мыслей. Поток последних напоминал ему колонию термитов, поселившихся в доме с виду целом, но съеденном и трухлявом изнутри. Таким домом Феликс считал себя, и когда Джин вышел, он ещё не успел поддаться бесконечному потоку размышлений, но он уже был близок к этому. Появление Джисона стало для него неожиданностью.       — Привет, — тихо выдохнул Феликс.       Его губы плотно сомкнулись, и он вопреки здравому смыслу протянул к Джисону руки. И в этом жесте была мольба всех прожитых в разлуке дней. Всё желание вновь прикоснуться к нему, вдохнуть аромат арбуза, смешанного с базиликом, и услышать стук бьющегося в чужой груди сердца. Феликс скучал. Очень. Хан тоже. Но он решил, что будет правильно какое-то время держаться от него в стороне, чтобы тот имел возможность провести эти дни со своим истинным, с тем, кто носил его на руках, писал его портреты и жертвовал всем, что у него было, и даже будет. Это было тяжело – не видеться и даже не ощущать аромата друг друга, – но всё-таки необходимо. Может, не Феликсу, но Джину – да.       — Привет, — тихо произнёс Хан, глядя на протянутые подрагивающие руки.       Он знал, что скоро они будут почти холодными, как, впрочем, и сам Феликс. Знал, что через несколько часов Ли будет лежать на операционном столе с плотно закрытыми глазами и видеть какой-то очень затяжной сон или, возможно, пустоту. От этого осознания его собственные пальцы начинали дрожать, но, идя сюда, Джисон обещал себе, что сдержится. Найдёт в себе силы сдержаться или вообще не переступит порог этой палаты.       Хан сделал глубокий вдох и медленный выдох, а после всё-таки сдвинулся с места. Он подошёл совсем близко и, склонившись, обнял Феликса так крепко, насколько это было возможно. Насколько позволяло состояние Ли и их положение в целом. И то как жадно и судорожно Феликс втянул воздух говорило о том, что в этой встрече он всё-таки нуждался. В ней и в весе чужого тела на собственном. Ему хотелось обнять Джисона крепче, забраться под его одежду и согреть замёрзшие руки.       — Я так скучал, — прошептал Феликс, подаваясь назад, утягивая за собой Хана, позволяя тому завалиться на себя. Он обнял его сильнее, когда тот попытался пошевелиться и хотя бы перевернуться на бок, чтобы ему, Феликсу, было легче дышать. — Дай мне пару минут, — попросил Ли, принюхиваясь, внутренне злясь, что аромат арбуза и базилика был искажён запахом антисептика.       — Хорошо, но только пару, — глухо произнёс Джисон вместо слов о том, что так нельзя, что его вес, пусть и небольшой, давит на Феликса, что сюда может зайти Хван или кто-то из медперсонала.       Он хорошо понимал, что сейчас текли минуты их последней встречи до черты, которая должна была вновь разделить жизнь Феликса на «до» и «после», поэтому сейчас было можно всё. Ну, или почти всё. Хан пошевелился, удобнее устраиваясь на его бёдрах, а после лёг на грудь и окончательно замер, прислушиваясь к биению сердца и шумным вдохам.       — Я здесь, — сказал он, ощутив, как хватка рук становится крепче. — С тобой.       — Со мной, — подтвердил Феликс, хотя в этом и не было никакой нужды.       Когда Минхо приходил его навестить, от него всегда пахло Джисоном. Арбузный аромат осел на его одежде, впитался в кожу, запутался в волосах. В какие-то дни этот запах подавлял аромат вина, но иногда он был очень ярким, сочным, и тогда альфа внутри Ли выл и тосковал. Он рвался к Джисону, и Феликсу приходилось вжиматься в Джина сильнее, вдыхать аромат коньяка с чабрецом, чтобы альфа затих, чтобы омега внутри смог его побороть. Сейчас же альфа скалился, и если бы даже омега попытался выйти из своего тёмного угла, то сам Феликс этого бы не позволил.       — Спасибо, что пришёл. Правда, спасибо.       — Неужели думал, что я тебя брошу? — хмыкнул Джисон, и ему пришлось очень постараться, чтобы в голосе звучала привычная задоринка.       И, наверное, то, что он делал, действительно было похоже на то, что он хочет бросить Феликса. Не забыть о его существовании в целом, но отстраниться, свести их общением к минимуму. Впрочем, говорить на эту тему Джисон сейчас не хотел и тихо надеялся, что Феликс его поймёт. Поймёт, почему он не приходил, и не станет спрашивать.       — Я буду здесь, когда ты будешь засыпать, — пообещал он. — И буду здесь, когда ты проснёшься.       Ли шумно втянул воздух и медленно выдохнул. Тот выходил из лёгких со знакомым хрипом. Не таким болезненным, как прежде, но всё равно напоминающим о том, почему они все – а в том, что Минхо где-то рядом, Феликс не сомневался, – собрались в этой больнице.       Феликс прикрыл глаза, и его хватка ослабла. Он, как и предполагал Хан, не стал спрашивать. Ли не хотелось тратить на это своё время. То, что осталось. Считаные часы, если быть точным.       — Я буду счастлив увидеть тебя, и Минхо, и Джина тоже. Вас всех.       — Тогда ты увидишь, — просто ответил Хан, и в его голосе звучала уверенность, словно он знал это наверняка; словно во сне перед самым рассветом ему открылось будущее или какая-то его часть, но в действительности это были всего лишь слова человека, отчаянно желающего, чтобы его мысли и надежды стали реальностью. Чтобы Феликс не только проснулся, что тоже было немаловажно, но чтобы он проснулся здоровым. Конечно, Джисон понимал, что это так не работает, что после Ли будет ждать реабилитация, новый курс химиотерапии, поддерживающие препараты и прочее, но после всего... после всего Феликс должен был выйти в ремиссию. Иной вариант развития событий отрицался им на уровне подсознания.       Джисон закрыл глаза и тихо шмыгнул носом. Он не плакал – ему нельзя было плакать, – но в глазах всё равно неприятно пощипывало. Хан попытался расслабиться и представить, что они просто лежат в постели в гостевой спальне на двадцать третьем этаже. Не сразу и не полностью, но у него всё-таки получилось. Во всяком случае, он смог открыть глаза и, приподнявшись, посмотреть в лицо Феликса, в тёмные глаза и на россыпь веснушек на щеках.       — Я скучал, — наконец-то признался Хан. — Каждый день.       — Я знаю, — просто ответил Феликс.       Он, правда, знал. Эта разлука далась им обоим нелегко. Особенно когда альфа внутри понял, что к нему не придут. Когда он, забившись в самый тёмный угол, тихо скулил от тоски и отчаяния, пока омега наслаждался близостью своего истинного.       Феликс принадлежал Джину, но только наполовину. Об этом ему сказало заключение врача, который долго не мог поверить в то, что видел на листе бумаги. Ли действительно был гаммой, как и предполагал Джисон. И та часть, которая признала в Хане своего омегу, ощущала пустоту. До этого самого дня. До этого момента.       — Ты был прав, — вместо ответных слов о том, что он тоже скучал, Ли улыбнулся очень мягко и ласково, нежно, словно ничего важнее Джисона на этом свете не было. — Я гамма. — Его пальцы коснулись щеки Хана, а после скользнули выше, чтобы заправить за ухо прядь тёмных волос.       — Альфа внутри меня принадлежит тебе, — уже тише добавил Феликс. — И он... мы... скучали.       Хан растянул губы в какой-то добродушной улыбке и кивнул.       — Говоришь это почти с гордостью, — заметил он на слова об альфе. — Я рад.       Это было правдой. Джисон был рад тому, что Феликс наконец-то знал, кто он, откуда и что собой представляет. Конечно, так всё было в разы сложнее и, может, тяжелее тоже, но зато теперь Ли мог быть спокоен и тем, кем являлся изначально. Мог жить без необходимости подстраиваться, подавлять что-то внутри себя и быть просто другим.       — Всё-таки ты выбрал меня, — тише добавил Хан. Он склонился и почти смял губы Феликса поцелуем, но в итоге только прислонился лбом к его лбу и закрыл глаза. — Ты чокнутый. Ты и Хо. Вы оба.       — Разве это плохо? Мы все давно сошли с ума, — Феликс утрировал, поддаваясь моменту и фантомному ощущению чужих губ на собственных, и ему понравилось, как Джисон назвал его чокнутым. — Знаешь, — продолжил Ли, едва подаваясь вперёд, чтобы потереться носом о нос Хана в каком-то нежном, преданном жесте, — я назвал Джина сумасшедшим едва ли не в первый день нашего с ним знакомства. Наверное, так оно и есть. Он сумасшедший, если всё ещё со мной. И я ничем не лучше, если влюбился в лучшего друга своего истинного. И в истинного своего брата. Но даже так я рад, что ты принимаешь меня. Вы все. Вы моя семья, Ханни, — выдохнул он, называя Джисона так, как любил это делать Хо.       И тот сначала замер, потому что это имя, произнесённое чужими губами, резало слух, но после расслабился и смирился. И, наверное, ему даже понравилось, потому что на его губах возникла редкая, но знакомая Феликсу тёплая улыбка. Джисон поцеловал его в щёку, после в уголок губ и всё-таки скатился на кровать, потому что пару минут, запрошенные Ли, давно вышли и лежать, пытаясь не придавить его окончательно, становилось всё тяжелее.       — Знаешь, по поводу лучшего друга... — протянул Хан и, нашарив руку Феликса, сжал его пальцы. — Когда Джин пытался за мной ухаживать, я отшивал его не потому, что он мне не нравился. Просто я был уверен, что это изначально провальные отношения. Что рано или поздно он встретит кого-то получше. Тогда я не думал, что он останется рядом хотя бы как друг и станет чем-то вроде подушки между мной и теми проблемами, которые сыпались на мою голову. Так что... — Хан задумался, — тебе повезло. Я рад, что он твой истинный. И рад тому, что всё как-то постепенно начинает образовываться.       — Он удивительный, — сжав ладонь Джисона в ответ, Феликс повернул голову в его сторону, чтобы видеть лицо. — Удивительный, — повторил Ли.       Он действительно в это верил. То, как вёл себя Джин, то, как говорил, и каким терпением обладал, делало его тем самым удивительным человеком. Человеком, способным заботиться о других. Человеком жертвенным и чувственным. Человеком любящим и очень талантливым. Ли всё ещё считал, что он недостоин такого человека, как Хёнджин. И такого, как Джисон и Минхо, тоже. Каждый из этих трёх обладал качествами, которых, как казалось Феликсу, у него самого не было, потому что он сам оказался очень жадным, неверным и проблемным. Таким, от которого проще отказаться, чем терпеть и дальше. Ли до сих пор так считал. Это не изменилось.       — Знаешь, — продолжил он, — я всё ещё считаю, что вы с ним были бы неплохой парой. Не в том смысле, что я против того, что ты нашёл своего истинного, и что этим истинным оказался Хо, а в том, что Джин смог бы спасти тебя, а ты его. И тогда никому не пришлось бы страдать и делить себя на два.       Джисон улыбнулся и крепче сжал пальцы Феликса в своей ладони. Он мог бы сказать, что никто из них не страдает. Во всяком случае, точно не настолько, чтобы как-то кардинально менять свою жизнь. Он мог бы ответить Феликсу словами, очень похожими на те, которые однажды Джин сказал Хо, но ограничился только фразой:       — Он не мой портрет писал всё это время.       Хан считал это значимым. Для себя он знал, что, возможно, у него и Хёнджина действительно бы вышло выстроить какие-то отношения, которые, быть может, были бы даже чудесными, но в итоге им обоим они принесли бы слишком большую боль.       — Ты только представь: мы бы жили в той квартире, строили планы, а после он бы встретил тебя. Прошло бы совсем немного времени, и это ты уже сидел бы за столом у самого окна, согревал его постель и лазил в холодильник, где раньше стояли мой торт и йогурт. Я бы тебя возненавидел. Джин бы винил себя во всех смертных грехах и всё закончилось бы паршиво. Сейчас лучше. Гораздо. Для всех нас.       Вообще, идя сюда, Хан не собирался говорить о чём-то подобном. У него вообще не было никакой заготовленной темы. И если бы Феликс не захотел разговаривать, то они бы могли просто полежать в тишине. Это тоже было бы по-своему значимо.       Феликс аккуратно перевернулся на бок. Это было неприятно и по-своему больно, но так они были ближе, и его губы могли касаться костяшек чужих пальцев. Ли прижался губами к безымянному пальцу Хана. Он ощутил холод металла чужого обручального кольца.       — Ты прав, — кивнул Феликс, проглатывая сотню причин, почему этого могло бы и не произойти. Ему не хотелось спорить. — Сейчас лучше. — Прикрыв глаза, он прижал ладонь Джисона к своей щеке. — Я рад, что встретил всех вас. Спасибо, что появились в моей жизни. Только благодаря вам я понял, что жизнь может приносить радость. Что мне может нравиться жить.       — Не неси чушь, — хмыкнул Джисон.       Нет, он был тронут, но эти слова звучали, как прощание, и этим ему не нравились. Хан перевёл взгляд на пальцы, которых рассеянно касались губы Феликса, придвинулся ближе и, приподнявшись, всё-таки поцеловал его. Поцеловал влажно, но очень медленно и нежно. Так, как он не знал, что вообще умеет. Закрыв глаза, Джисон двигал губами и поглаживал щёку Феликса большим пальцем в попытке передать немного своего тепла, запомнить ощущение гладкой кожи. А после Хан отстранился, ненадолго задержался взглядом на глазах Феликса и сел. Он отвернулся и, помедлив, приподнял вверх свои волнистые волосы, открывая шею – такое нежное, и уязвимое, и, быть может, даже опасное место.       — Феликс... — очень тихо позвал Джисон, и тот отозвался тяжёлым вздохом.       Он приподнялся следом, подбираясь ближе, прижимаясь грудью к спине Хана. Одной рукой Ли сжал его бок, а второй кончиками пальцев коснулся затылка омеги. Феликс очертил линию роста волос и скользнул ниже по выпирающим позвонкам, цепляя за ворот футболки.       — Хочу укусить, — на выдохе произнёс Ли, и его голос звучал уже знакомо Хану – хрипло и очень низко. Так, словно минуту назад они ласкали друг друга, очерчивая изгибы тела, целуя кожу, потираясь и извиваясь. Феликс хотел бы прикоснуться к Джисону откровенней. Хотел бы, чтобы они занялись ленивым долгим сексом, но времени на это не было. У них ни на что не было времени, а если и было, то его всё равно было недостаточно.       Высунув кончик языка, Феликс повторил то, что делал пальцами. Он оставил влажную дорожку от ворота до линии роста волос, где кожа пахла ярче, где аромат арбуза и базилика смешивался с ароматом молодого пота.       — Можно? — шепнул Ли, прижимаясь губами к уху Хана.       Тот прикрыл глаза, как-то шумно выдохнул и пусть не сразу, но всё-таки кивнул, ощущая, как по телу растекаются тёплые волны, превращаясь в мелкие мурашки на коже. Хан знал, что это будет очень больно. Очень. А ещё знал, что это не понравится Хо и Джину, наверное, тоже, но, возможно, только ради этого он и пришёл сегодня в больницу: чтобы увидеть Феликса и забрать себе что-то от него. Что-то такое, что будет только между ними. Что-то, что будет чем-то большим, нежели воспоминания, хотя Джисон подозревал, что со временем эта метка сойдёт. И всё же сейчас он хотел этого. Хотел дать Феликсу эту возможность отпустить себя и хотел быть с ним по-настоящему близким, принадлежать ему, пусть и только на несколько минут в этой палате. Джисон не позволил бы ему оставить свой след на стыке плеча и шеи, равно как и не позволил бы перекрыть ту метку, которая осталась от зубов Хо, но там, под волосами, было можно.       — Только постарайся сделать это быстро, — попросил Хан.       Он вновь ощутил, как Ли целует его в шею. Как Феликс выдыхает воздух и по коже растекается его горячее дыхание. Тот не стал ничего говорить. Больше нет. Сейчас альфа внутри него дрожал и рвался наружу. Альфа желал присвоить себе Джисона, несмотря на то, что аромат омеги уже был другим. Испорченным, как сказали бы те альфы, с которыми Феликс встречался раньше. Родным, как бы описал его сам Ли.       Феликс любил Джисона, и он хотел бы, чтобы Хан тоже любил и помнил его. Даже если это будет временно. Даже если сойдёт.       Он укусил, прихватив кожу зубами. Укусил ощутимо, но не до крови. Феликс хотел этого, как и альфа внутри него, но где-то на периферии сознания омега шептал о том, что так нельзя. Что у Джисона уже есть истинный, и только это остановило Ли от желания вгрызться сильнее, прижать крепче и не отпускать до тех пор, пока во рту не появится металлический привкус крови.       — Так нельзя, — прерывисто выдохнул Хан.       Он крупно вздрогнул, когда Феликс коснулся его кожи губами, зажмурил глаза, когда тот только открыл рот, и замер в ожидании. Это напряжение не ушло до сих пор. Джисон всё ещё ощущал, как зубы сжимают кожу, пытался надышаться ароматом винограда и ждал. Ждал боли, которая на миг ослепит, и ждал чувства, которого, быть может, никогда до этого не испытывал.       — Я буду чувствовать себя отверженным.       Ли отстранился. Он сделал это всего лишь на несколько секунд, чтобы после обнять Джисона и, притянув его ближе, уткнуться носом в его шею. Это дало Феликсу немного времени. Это позволило ему уловить сладковатые ноты в аромате Хана, то, как тот раскрывался, менялся и подстраивался, смешиваясь с его собственным ароматом винного винограда. Ли не ощущал его так ярко, но благодаря Джисону всё равно мог уловить.       — Я хочу сделать это после, если ты позволишь мне. Чтобы это было правильно. — Феликс знал, что его слова ранят. Что это после могло и не наступить. Но он всё равно хотел, чтобы всё было иначе: с долгими поцелуями и лаской. Хотел, чтобы в этот момент они любили друг друга. — Мы оба получили метки не так, как хотели. Было больно и очень обидно, поэтому... Давай сделаем всё иначе. Чтобы это не было прощанием. Даже если след после исчезнет.       — Прощанием? — глухо повторил Хан и, помедлив, отпустил волосы.       Он открыл глаза и поморщился так, словно силился вспомнить, что в действительности значит это слово, какой смысл в него вкладывают люди, когда произносят вслух, а когда вспомнил, задумался о том, почему оно вообще существует. Прощаться было дерьмово. Прощаться – это почти навсегда. Или наверняка навсегда. От этого осознания по телу прошла неприятная дрожь, принесшая за собой скованность и холод, поднявшийся вдоль позвоночника и затерявшийся в волосах. Джисон ощутил, как вздрогнули пальцы, и попытался сжать руки в кулаки, а после резко обернулся, обнял Феликса и вцепился в футболку на его спине.       С губ Ли сорвался судорожный вздох. Он открыл глаза и болезненно нахмурился, ощутив, как забилось сердце. Оно напоминало птицу, застрявшую между стёкол и отчаянно бившуюся о прозрачное стекло. В глазах неприятно защипало от слёз. Феликс обещал себе не плакать, но близость Джисона, его отчаянная хватка и дрожь – всё это пугало, напоминало о неизбежном и о том, что он, Ли, может потерять.       — Я не верю... не верю в реинкарнацию, — всхлипнув, произнёс он, прижимая Хана как можно ближе к себе в попытке слиться с ним, стать единым организмом. Даже если нельзя. Даже если они оба заболеют. — Но если да... Если да... Найдите меня. Все вы. Пожалуйста.       Феликс просил, и Хан впервые не стал говорить, чтобы тот не нёс чуши, что всё будет хорошо, потому что по-другому просто не может быть. Он не стал говорить, что иначе никогда его не простит и не стал ставить никаких невыполнимых ультиматумов. Джисон только торопливо закивал, ощущая, как по щекам катятся слёзы, и как под линзами жжёт глаза. Он не хотел, чтобы всё было так, но не смог сдержаться. Особенно сейчас, когда с губ Феликса слетали такие слова, когда его хватка была настолько крепкой, и след на шее отзывался обжигающим жаром. Пусть неглубокий и в каком-то смысле фальшивый, он всё равно напоминал об их связи. Возможно, неправильной, но очень крепкой связи, которую Хан не мог, а главное, не хотел разрывать. Он знал, что при любых обстоятельствах будет жить ради Хо, но был уверен, что вместе с Феликсом погибнет какая-то его часть и в последствии он станет худшей версией себя.       — Когда ты проснёшься, мы будем здесь, — невпопад выдохнул он. — Ты проснёшься...