"Твои волосы пахли виноградом 2"

      Какое-то время Хван сидел неподвижно, только его пальцы шевелились, ненавязчиво перебирали влажные пряди, поглаживали плечи. И его мысли текли каким-то ленивым непрерывным потоком. Хёнджин думал о Феликсе и Хо тоже. Он думал о том, в какой момент всё происходящее для него стало нормальным. В какой момент Феликс настолько сблизился с Ханом и когда его собственные отношения с Минхо настолько переменились. Джин хорошо помнил то время, когда в обществе Хо ощущал себя некомфортно, и это разительно отличалось от того, что происходило сейчас. Минхо, уснувший на его коленях, выглядел мирно, совсем неопасно. Он вряд ли нуждался в чьей-то защите и опеке, но вот в заботе – да. И в месте, где ощущал бы себя дома, и в спокойных днях тоже.       Хёнджин покосился на часы. Он провёл рядом с Хо два часа и по истечении этого времени не стал его будить. Хван осторожно поднялся, заменив себя подушкой, принёс из спальни одеяло, после оделся и неслышно ушёл. Он вернулся в больницу, в коридор на третьем этаже, и какое-то время простоял под палатой, откуда доносилась едва слышная беседа. Точнее говорил в основном Хан. Его голос затих, как только Джин постучал, а после по лицу последнего Джисон понял, что его ждёт неприятный разговор или что-то такое, что ему не понравится. Впрочем, он не ошибся. Хван хотел, чтобы Джисон ушёл – во всяком случае, сейчас, – и по интонации, по сведённым к переносице бровям и непривычно тёмному взгляду Хан понял, что эти слова далеки от просьбы. Хёнджин был серьёзен, и Джисон подчинился. Не потому что хотел, и даже не потому, что ему нечего было возразить. Просто Хан для себя понял, что в какой-то момент – вероятнее всего, вчера, – он пересёк какую-то незримую черту, которую не следовало переступать, а ещё... ещё ему нужно было извиниться перед Хо. Хотя бы прикосновениями, если не словами.       Джисон вернулся в палату, чтобы попрощаться с Феликсом и пообещать прийти позже, а после вызвал такси. Он вернулся в квартиру на двадцать третьем этаже, где всё ещё спал Хо, но не решился его тревожить и скрылся на кухне.       Хан старался не шуметь. Он сварил себе кофе, а после, когда на дне чашки осталось не больше пары глотков, вернулся к плите. Он собирался приготовить что-то на ужин. Что-то лёгкое, но достаточно сытное. Джисон не знал, когда вернётся домой Джин, и вернётся ли в ближайшие дни, но в том, что здесь будет Минхо, который без должного внимания будет питаться чем попало, он не сомневался.       Хан думал об этом и не заметил, как приоткрылась дверь, и как на кухню проскользнул заспанный и явно недовольный Минхо. Недовольным его сделало осознание того, что Джин не разбудил его. И если бы не шум, доносившийся из кухни, Ли накинул бы на себя толстовку, обулся и вернулся в больницу. Туда, где он, как ему казалось, должен быть. Когда его взгляд упал на Джисона, на мгновение стало проще. Его лицо разгладилось, и с губ сорвался вздох, полный облегчения. Здесь, в этой квартире на двадцать третьем этаже, он был не один. В какой-то степени это спасало и в то же время било по больному. Хо слишком хорошо понимал, что Джисон вряд ли пришёл сюда добровольно, но вслух об этом говорить не стал. Он подошёл ближе, осторожно обнимая омегу со спины, и, уткнувшись носом в его шею, тихо спросил:       — Почему ты меня не разбудил?       Хо говорил как всегда мягко, и его прикосновения были осторожными, но Хан всё равно напрягся и замер. Он ощутил, как на него накатывает такая же неуёмная злость, какая захлестнула в момент, когда Минхо держал его, не позволяя сорваться с места и броситься к Феликсу, чтобы растянуть момент прощания. Это чувство подталкивало скинуть руки Хо, резко обернуться и высказать все мысли, которые крутились в голове. Вкрадчивый голос шептал, что это Минхо во всём виноват. Что это он попросил Джина выгнать его, Хана, из больницы, что это он или его траурное выражение лица заставило Хвана так поступить. Джисон почти сделал это, а после опомнился. Он вдруг осознал, где он и с кем: в знакомой квартире на двадцать третьем этаже в объятиях своего альфы. Альфы, которого он всё ещё любил, несмотря на всё, что с ними стало, которому звонил в грозу и ради которого пожертвовал бы многим.       Хан закрыл глаза и зацепился за мысль, что ему надо лечиться. Принимать успокоительные или какие-то другие таблетки или делать что угодно другое, чтобы не ранить тех, кто всё ещё был озабочен его судьбой.       Он шумно выдохнул, возвращаясь в реальность, и заговорил:       — Ты спал так мирно. Я не хотел тебя тревожить, — произнёс Джисон и всё-таки обернулся. Он обнял Хо за шею, как делал это раньше, прижался к плечу и шепнул: — Прости меня, ладно?       Хватка Хо на талии Хана стала крепче. Он вздрогнул, не совсем понимая, почему Джисон просит у него прощения. Вернее причин было много. В их жизни было куда больше ссор, чем мирных и светлых дней. Джисон часто убегал, прятался и отталкивал Минхо, но после всегда возвращался. Это было утомительно, но Хо всегда принимал омегу назад, и дело было не в благородстве, а в том, что он и сам не был святым. Минхо никогда не изменял Джисону. Он был ему верен до событий, произошедших месяц назад. Но быть верным и быть хорошим альфой – разные вещи. Хорошим для своего истинного он не стал. Слишком много ошибок. Слишком много эмоций, которые ему оказались неподвластны. Наверное, он был слишком молод для истинности в те дни, когда только встретил Джисона. А может, он просто ему не подходил.       Минхо часто думал о том, что Хану не повезло, и чем больше тот отдалялся, чем больше времени проводил с Джином и Феликсом, тем больше ему казалось, что это действительно так. Что не будь его и его котов, то Хан наконец-то смог бы быть счастливым с теми, кто любил его просто за то, что тот есть, и теми, кто мог о нём позаботиться.       — Ты... хочешь уйти от меня? — тихо спросил Хо.       Он сам не понимал, почему пришёл к такому выводу. Наверное, дело было в том, что Джисон пах Феликсом и больницей. Он пах лекарствами и кофе и практически не пах им самим. А может, причиной были слова, сказанные после того, как тело Хана закаменело, стоило ему прикоснуться.       — Просто скажи, что мне сделать, чтобы всё исправить. Чтобы я снова был только твоим.       Хан вскинул брови, хотя Хо этого и не видел, после пошевелился, давая понять, что хватка на его талии слишком уж крепкая, и прошептал что-то абсолютно неразборчивое. Что-то вроде того, что Минхо окончательно помешался. Или они оба.       — Успокойся, — выдохнул Джисон, понимая, что сам сделал Хо таким: нервным, мнительным, впадающим в крайности и очень ранимым тоже. Это он был виноват в том, что Минхо улыбался всё реже, и в том, что задавал такие вопросы, хотя на первый взгляд причин для этого не было. И всё же Хан ещё надеялся всё исправить. Не переиграть прошлое, но сделать другим будущее. — Ничего не нужно исправлять. Ты и так мой. Мы вроде как собирались пожениться. Ты помнишь?       — Помню, — кивнул Хо.       Он помнил, как сделал предложение, и что это было неправильно, грубо и неуважительно по отношению к Хану. Он помнил кольцо, выбранное не им, и помнил, как это самое кольцо выбросили. Ли помнил больше плохого, чем хорошего, и от этого внутри всё сжималось и переворачивалось.       Хватка его рук ослабла, а после и вовсе исчезла. Минхо не отталкивал Джисона, но и не пытался сковать его движения, пальцами левой руки соскальзывая к его ладони, чтобы коснуться холодного ободка кольца.       — Прости... кажется... кажется, я просто не проснулся до конца, — произнёс Минхо. — Сейчас заварю себе кофе, и станет легче.       Хо в это не верил, но ему нужно было отойти и взять себя в руки. Он так думал, но Хан вцепился в ткань футболки на его спине, молча говоря о том, что Ли никуда не пойдёт. Точно не сейчас.       — Я сам сделаю тебе кофе, — пообещал он, — но позже. Через несколько минут, ладно?       Джисон хотел побыть вот так, в объятиях Хо или хотя бы просто прижимаясь к нему. Он хотел надышаться им, пропитаться его ароматом и напомнить себе и всему, что в нём жило, где в действительности его место. То есть он понимал, что как раньше уже не будет, но осознавал и то, что теперь ему придётся научиться делить себя. Причём делать это так, чтобы никто не чувствовал себя обделённым, забытым и брошенным. У Феликса сейчас был Джин. Впрочем, Хван всегда у него был. А у Хо... Джисон толком не знал, что именно происходило между Минхо и Хёнджином, но замечал, что они стали ближе. Спрашивать об этом он не хотел, да и к тому же сейчас Джин был далеко и не планировал возвращаться. В этой квартире вновь оставался только он и Минхо. Его истинный, с которым они провели несколько чудных примирительных дней после того как Феликса забрали в больницу. Хан попытался окунуться в те воспоминания, и его лицо разгладилось, и даже дыхание стало ровнее. Вспышка злости угасла. Он глубже вдохнул аромат сладковатого вина, и его собственный стал немного выразительнее.       Когда это случилось, Минхо склонился к Джисону. В последнее время тот редко пах. Пах сладко и свежо. Пах арбузом без винограда. Ли нравилось, когда было так. Или же это нравилось альфе внутри него. Альфе, который злился, бесился и рвался наружу, а когда ничего не выходило, то забивался в тёмный угол, начиная грызть себя самого.       Прикрыв глаза, Ли отступил на полшага, чтобы взять Хана под бёдра. Так они снова были вместе. Так Минхо казалось, что он мог хоть что-то контролировать в своей жизни.       — Поцелуй меня, — попросил он.       В тот момент Хан хотел спросить, с каких пор Минхо ограничивает себя просьбами, но передумал. Он обхватил его лицо ладонями и всмотрелся в тёмные глаза – любящие и как всегда болезненно преданные.       — Только не надо брать меня на этой кухне, — предупредил он, а после всё-таки накрыл губы Хо своими.       Джисон не был против близости, но сейчас не хотел. Он провёл почти двое суток в больнице, не принимал душ и не менял одежду. От него несло лекарствами и запахами того места. Ему бы хотелось ощущать себя чистым, согретым и желанным тоже. И вечером, если бы Минхо захотел, он вполне мог позволить к себе прикоснуться. Они бы могли заняться любовью. А сейчас Хан мог просто быть рядом, зарываться пальцами в волосы на висках и неспешно двигать губами, ощущая, как Минхо мягко их раздвигает. Как проникает языком, касаясь зубов и нёба.       Хо не спешил отвечать. Он целовал Джисона без былой страсти. Он всё ещё был для него желанен, но в этот раз Ли не хотелось срывать одежду, в спешке подготавливать Хана и так же торопливо заниматься с ним сексом. Сейчас Минхо хотелось ласки и ощущения того, что они с Ханом вместе. Как пара, как истинные и просто как люди, которым комфортно друг с другом.       Минхо сам прервал этот поцелуй. Он соскользнул губами к шее Джисона, целуя пульсирующую вену, а после прижался к его плечу и метке, кривой и уже давно зажившей.       — Потом, как закончишь, — произнёс Хо, не отрывая губ от шеи омеги, — давай просто побудем рядом?       Он так сказал, и брови Хана вновь изогнулись. Обычно они всегда выдавали его эмоции. Сейчас ничего не изменилось. Джисон не хмурился и не расстраивался. Скорее не понимал. Он привык к другому отношению и к совершенно другим просьбам. Они оба привыкли. Несколько дней назад он решил засунуть часть своих привычек к задницу и попытаться стать для Хо кем-то родным. Если тот решил пойти той же дорогой, Хан против не был. Напротив, он улыбнулся впервые с той минуты, как вернулся из больницы, вновь расслабленно обнял Минхо и отклонил голову, подпуская его ближе.       — Просто рядом? — повторил Хан. — Сидеть, ничего не делать и быть друг у друга? Мне подходит, — подытожил он.       — Угу, — отозвался Хо. — Просто сидеть или лежать.       Ему не хотелось близости в обычном для них смысле. И дело было не в Джине, не в том, что он не так давно ласкал в душе другого, а в том, что он устал от этого всего. Как и Джисон. Они всегда решали свои проблемы примирительным сексом и практически никогда – словами. Это разрушало их, делало неправильными, сломленными, и Хо надеялся, что ещё не поздно что-то изменить. Научиться видеть и слышать друг друга. И, быть может, тогда и его собственные мысли станут легче, светлее. Может, так они перестанут разрушать его изнутри.       — Если захочешь, мы можем посмотреть один из твоих любимых фильмов. Или просто сидеть и действительно ничего не делать. Мне подойдёт всё, где будем ты и я.       Хо не забывал о Феликсе и о Джине тоже, но именно сейчас ему и Хану нужно было передохнуть, ненадолго остановиться и прийти в себя. Быть может, тогда им обоим стало бы легче дышать. По крайней мере, Ли на это очень надеялся.       — Как насчёт пива или сидра и чего-нибудь жареного? — спросил Хан.       Вообще он всё ещё ограничивал себя в еде, но если бы Минхо захотел, то мог бы выделить день и расслабиться. Или несколько дней. Потому что оно того стоило. В прошлом, когда они только начинали свои отношения, такое времяпровождение было относительно частым. Они откладывали дела, оставались дома вдвоём или звали Джина и, как и сказал Хан, просто были друг у друга. В такие дни они не занимались сексом, а посвящали время чему-то большему, чем обычное плотское удовольствие. В то время они быть пьяны друг от друга и по-особенному счастливы. Джисон допускал, что это от гормонов, но готов был попробовать снова.       — Почему бы и нет? — оторвавшись от плеча Хана, Минхо поднял на него взгляд и улыбнулся. — Я могу сходить в магазин. Заодно куплю продукты. Холодильник пустеет. И, быть может, куплю чего-нибудь сладкого. Ты похудел за эти дни, поэтому от пары кусков какого-нибудь торта ничего будет.       — Это ты так думаешь, — хмыкнул Джисон, — а мне потом ещё как-то работать надо.       Впрочем, сказал он это без упрёка и активно отказываться тоже не стал. Если Хо хотел его чем-то порадовать, то вполне мог это сделать. Сегодня точно.       — Я с тобой пойду, — добавил он и попытался кивнуть в сторону плиты. — Я только начал. Толком ничего не успел, так что это подождёт.       Хан взялся за готовку, чтобы отвлечься. Сейчас в этом необходимости уже не было, к тому же он не хотел оставаться в квартире один. Тишина вытащила бы на поверхность все беспризорные мысли, все его волнения и страхи. Джисон этого не хотел и в каком-то смысле опасался.       — Уверен? — переспросил Хо. — Ты давно нормально не спал.       Он не пытался отговорить Хана, но боялся, что тому может стать плохо, как в дни до больнице, когда Джисон отходил от таблеток и лежал, свернувшись калачиком в постели.       — Не так уж и давно.       Хан спал в больнице, обколотый успокоительным, после спал, когда Феликс отходил от наркоза, и спал в его палате, когда пришёл навестить. Джисон хотел об этом сказать, но вовремя прикусил язык, потому что всё это так или иначе было связано с больницей и Феликсом. Он не был уверен, но ему казалось, что эти слова испортят Минхо настроение или вновь заставят думать, что он какой-то неправильный, ненужный, занимающий второстепенное и неважное место.       — Уверен, — в итоге сказал Хан. — Я засиделся. Прогулка не повредит. К тому же торт сам себя не купит. Хочется чего-то особенного. Увижу, тогда и пойму, чего именно.       — Что ж, — усмехнулся Хо, прижавшись губами к щеке Хвана, — тогда я не могу тебе запретить.       Он не стал отпускать Джисона, удобнее подхватывая его под бёдра, а после, выключив плиту, направился в сторону спальни, в которой до этого ночевал с омегой. Там были кое-какие его вещи. Их как раз хватило бы, чтобы наконец-то одеться и выйти.       Уже там, на улице, Ли накинул на Джисона свой шарф, тёплый и красный, чтобы уберечь от холода, и крепко сжал его ладонь.       — Куда бы тебе хотелось пойти? — спросил он, переводя взгляд на дисплей своего мобильного, прикидывая, что сейчас делали Джин и Феликс.       — Мы вроде бы собирались в магазин? — сказал Хан, переплетая пальцы с пальцами Хо.       Он, конечно, напомнил об этом, но для себя понял, что для Минхо, возможно, эта прогулка значит немного больше, чем просто вылазка за покупками. А после он заметил, как тот поглядывает на телефон, отвёл взгляд и неопределённо пожал плечами.       — Позвони ему, — сказал Джисон, глядя прямо перед собой на вымокший тротуар в пятнах облетевших листьев. — Я не против, — добавил он, прежде чем Хо успел что-то ответить. — Это лучше, чем мучиться догадками.       Минхо хотел отказаться, вспоминая слова Хвана о том, что если бы что-то случилось, то он точно бы ему позвонил. Ли практически сделал это, но после одёрнул себя и решил, что Джисон прав. Им обоим будет спокойнее, если они будут знать, что с Феликсом всё хорошо.       — Я быстро, — произнёс Минхо, набирая знакомый номер.       По ту сторону послышались монотонные гудки, которые сменились знакомым усталым голосом. Джин был с Феликсом. Тот после осмотра врача и обезболивающего сейчас снова спал. В целом это были неплохие новости.       — Идём, — спрятав мобильный в карман джинсов, произнёс Ли и кивнул в сторону дороги, ведущей налево от дома Джина, туда, где находился небольшой круглосуточный магазин.       Хан вновь сжал его руку и сунул в карман своей куртки.       — Если захочешь позвонить ещё, ты всегда можешь это сделать, — сказал он, а после остановился у тротуара, уводящего в сторону сквера, где росли старые клёны.       Деревья там почти облетели, но место всё равно выглядело атмосферно и по-своему живописно. Джин бы оценил и состряпал пару-тройку неплохих картин. Хан таким умением не отличался, поэтому только смотрел и вспоминал. Не так давно в этом сквере Минхо сделал ему предложение. Сделал спонтанно, неожиданно и очень скомканно. Он согласился, а после сам же и бросил его. И в тот момент Джисону казалось, что всё кончено уже бесповоротно, а сейчас они вновь были вместе, стояли посреди улицы и держались за руки.       — Давай зайдём? — предложил он, толком не зная, зачем ему туда нужно.       Взгляд Хо скользнул за спину Джисона. Несколько долгих секунд он смотрел и, казалось бы, не видел ничего, но на деле его мысли были донельзя приземлёнными, простыми. Он хотел, чтобы всегда было так, как сегодня. Чтобы его руку грел Хан в своём кармане. Чтобы тот был рядом и говорил с ним. Чтобы они оба шли рука об руку друг с другом.       — Давай, — кивнул Хо.       Они слишком давно не гуляли вместе без особой цели и спешки, и несколько минут, потраченных на сквер, не казались ему такой плохой идеей. Хан улыбнулся ему благодарной улыбкой и зашагал по давно знакомой аллее. Он хорошо знал это место: приходил сюда пить кофе, купленный в кофейне недалеко от дома, или наблюдал за сквером из окон квартиры. Здесь редко что-то менялось и не было никаких значимых достопримечательностей, но ему всё равно нравилось тут бывать.       — Помнишь это место? — спросил Хан, когда они проходили мимо чернеющих стволов и аккуратно подстриженных кустарников.       Он кивнул в сторону газона, где Минхо стоял перед ним на коленях, и, конечно, был уверен, что тот всё помнил, но не спросить не мог. Ли остановился и как-то замялся. Естественно, он всё помнил. Тогда он снова облажался. Сделал всё не так, как надо. Конечно, в итоге Джисон согласился снова выйти за него, но это всё равно было не лучшее из воспоминаний.       — Прости, что я не смог сделать всё правильно, — сказал Хо. — Я не подготовил ничего стоящего. Мне, правда, очень жаль, что так получилось.       Минхо собирался сказать ещё что-то, но Хан усмехнулся, крепче сжал его пальцы и как-то расслабленно привалился к плечу.       — На самом деле всё было хорошо, — сказал Джисон. — Неожиданно и в твоём стиле. Ты так нервничал, так смотрел на меня и выглядел смущённым, — вспоминал он и ненавязчиво ткнул Хо в бок. — Это важнее, чем общая картинка.       Тогда Хану так не казалось. Тогда где-то в глубине души он был немного зол и даже разочарован, несмотря на то, что эти эмоции довольно быстро перекрылись другими, более светлыми. А после он увидел, как Феликс говорит «нет» на фоне зажжённого для него неба, и многое понял. Или, во всяком случае, понял то, что место и вложенные усилия не имеют абсолютно никакого значения, если рядом с тобой человек, с которым ты не хочешь продолжать свой путь, или на душе неспокойно.       — Не жалей об этом. Это хорошее воспоминание. Мне оно нравится.       Слова Хана заставили Минхо повернуться к нему лицом. Горящим от стыда лицом, которое тот попытался спрятать в изгибе чужой шеи. Хо обнял Джисона свободной рукой и замер, ощущая, как в груди бешено забилось сердце.       — Спасибо, — прошептал альфа.       Сказанное Ханом было для Минхо так же важно, как и дышать. Как его кошки и хороший кофе. Как Феликс, в чьих венах текла такая же виноградная кровь, как и у него. Может, скажи об этом Хан позже и эффект был бы другим, но в свете последних событий даже маленькое упоминание того, что он смог сделать для своего истинного что-то хорошее, что-то такое, что ему бы понравилось, грело душу.       — Правда, спасибо.       — Не за что, — отозвался Хан.       Сначала он, конечно, удивился такой реакции, но после улыбнулся и потёрся о висок Хо щекой. Джисону всегда нравилось, когда тот смущался. В такие моменты Минхо становился по-особенному беззащитным перед ним и перед миром тоже, словно вся его напускная холодность трескалась и рассыпалась, и оставалось только то, что было настоящим.       Хан пошевелился и поднял руки. Одной он обнял Хо за плечи, второй запутался в его волосах.       — Я люблю тебя, — произнёс Джисон, и в адрес Минхо это были редкие слова. — Всё ещё люблю. Это чувство – оно такое же, как и в первые дни нашего знакомства.       — Как в первые дни, — повторил Минхо.       Его и без того колотящееся сердце, кажется, забилось ещё быстрее. Оно стучало так сильно, что становилось больно. Хо выдохнул, и хватка его рук стала такой же болезненно крепкой, как там, на кухне. Он обнимал Хана, пытаясь понять, каково было в самом начале. Горько и остро, а ещё сладко. Очень. Тогда он, Хо, никак не мог надышаться Джисоном. Никак не мог насытиться теплом его кожи. Ему всего было мало. Мало встреч и ночей, проведённых вместе. Мало общения и аромата свежего арбуза. Тогда он хотел жить с Джисоном. Жить в нём, под кожей и в клетке из рёбер, под самым сердцем. Он хотел быть для Джисона миром. Или чтобы его собственный перестал существовать.       — Я тоже люблю тебя. Любил, люблю и буду любить. Всегда. — Хо знал, что так и будет. Его любовь была болезненной. Она была неправильной и очень ломкой. Но ему хватало и этого. — Я знаю... знаю, что без меня ты сможешь жить, а я без тебя не смогу.       Хан закрыл глаза и тихо выдохнул. Он знал, что это правда: каждое слово и последние слова тоже. Он хотел подтвердить это, а потом сгладить острые углы какой-нибудь фразой, которую Минхо хотел бы услышать. Он почти решил, что именно сказать, а после понял, что лгать не придётся. Что в словах Хо хоть и была доля правды, но истиной в последней инстанции они не являлись.       — Это не так, — выдохнул Хан, рассеянно поглаживая Минхо и больше не пытаясь избавиться от его хватки. — Возможно, какое-то время я бы протянул, но после всё равно рвался бы к тебе. Я бы вспоминал о тебе в грозу. Думал бы, где ты и как. Я бы тревожился о тебе, скучал по твоему аромату, по взгляду, по мягкому голосу, зовущему меня по имени. И по всем нашим ночам. И по кошкам, конечно, тоже.       Не так давно это могли быть всего лишь красивые слова, ласкающие слух, но к этому дню Джисон хорошо знал, что будет ощущать, если окажется вдали от Хо, и не хотел проходить через это снова.       — Я люблю тебя, — в ответ на всё сказанное Ханом повторил Минхо и ослабил хватку, чтобы прикоснуться к лицу омеги ладонью. — Ты для меня всё. — Ли знал, что говорил это уже не один раз. Разными словами, иногда поступками, но не повторить это снова он не мог. Как и отказаться от Джисона. — Давай больше никогда не расставаться? Ни в грозу, ни в солнечные дни.       Хан склонил голову, прижимаясь к раскрытой ладони, и коротко кивнул, соглашаясь со словами Минхо. Вообще он подозревал, что это почти невыполнимо, но всё же готов был хотя бы попробовать, хотя и понимал, что теперь их жизнь будет иной. В особенности тогда, когда Феликс выйдет из больницы. А может, даже раньше. Джисон вновь вспомнил о Джине. О Джине, который пришёл на третий этаж, насквозь пропитавшись ароматом Минхо. Сам он, наверное, не знал или не придавал этому особого значения, но Хан чувствовал этот запах. Таким выразительным и пьянящим он становился только тогда, когда Минхо было хорошо. Хорошо физически, что важнее. Конечно, в тот момент Джисона это задело, но он знал для себя, что не имеет права злиться. В особенности после всего того, что сделал сам.       Хан повернул голову, поцеловал ладонь Хо и решил, что хотя бы этот день они ещё могут провести вдвоём. Что он сам способен засунуть все свои мысли и ту часть себя, которая волновалась и рвалась обратно на третий этаж больницы, поглубже.       — Я далеко не лучшее, что могло случиться с тобой в жизни, — сказал он. — Я не изменюсь, Хо. Наверное, я всегда буду таким, каким ты меня знаешь. Но я могу хотя бы постараться не стать для тебя худшим.       — Как и я, — качнув головой, ответил Минхо. — Я неидеален и не могу дать тебе и половины того, чего бы ты хотел. Но я постараюсь стать лучше.       Хо говорил не о материальных вещах. Он мог бы и дальше убиваться на работе, но это не дало бы никакого результата. Хану не нужны были дорогие шмотки и крутые тачки. Не нужны были дома и горы денег, если ценой этого будут их отношения. Конечно, сам Ли не отметал важность финансовой стороны, но для себя он понял, что всё это можно делать и вдвоём, даже если доход будет меньше.       — Правда, придётся брать мастер классы и сгорать со стыда, но, думаю, это не большая цена за наше счастье.       Он не был романтиком, а если и был, то не таким, какой бы посвящал стихи и писал картины, и ему бы точно не пришло в голову зажигать целое небо, но Хо был гибким, понятливым. Он мог бы научиться хотя бы элементарным вещам, взять у Хёнджина пару уроков и стать для Джисона лучшей версией себя.       — Ханни, — склонившись, Хо прижался губами к его щеке.       Тот прикрыл глаза, подставился и позволил этому прикосновению длиться. Так было приятно и тепло тоже. Так они всё ещё могли быть вдвоём и принадлежать друг другу. Пусть только сейчас и совсем ненадолго. Хан улыбнулся и, повернув голову, поймал губы Хо. Он раскрыл их языком, углубляя поцелуй, впитывая вкус его слюны, и сам отстранился, чтобы вновь взять его за руку и засунуть в карман своей куртки.       — Пойдём, — сказал Джисон, кивнув в сторону аллеи. — Сидр ждёт нас. Или пиво. Или что угодно другое.       Он так сказал, и Минхо улыбнулся светло и очень мягко. И в этот момент он был похож на Феликса. На солнце без веснушек, которое светило только для Хана.       Ли сжал ладонь Джисона, ощущая, как покалывают кончики пальцев, как по позвоночнику пробегает стайка мурашек. Это было приятное чувство, так похожее на влюбленность. На первые попытки сблизиться. На бабочек, трепещущих в животе.       — Идём, — кивнул Хо, сделав шаг вперёд, мягко утягивая Джисона за собой.       И пока Минхо о чём-то увлечённо болтал, в пятнадцати минутах езды на автомобиле, в больнице на третьем этаже, молчал Феликс. Он лежал на боку, наблюдая за Хваном. Альфа задремал на стуле рядом с его постелью. Сначала Ли хотел разбудить его и попросить лечь рядом, но он знал, что Джин, скорее всего, откажется. Тот был больше и выше Хана, и лежать с ним было бы сложнее. Сам Феликс больше не мог уютно улечься на его груди. По крайней мере, не мог сделать этого сейчас, когда каждое движение отдавалось тянущей болью в боку. Поэтому Ли надеялся, что хотя бы так Джин сможет немного отдохнуть.       Он практически смирился с мыслью о том, что пролежит вот так в нескольких сантиметрах от Хвана, не имея возможности к нему прикоснуться, но после решил, что совсем немного можно. Поморщившись, Феликс придвинулся к краю, а после, протянув руку, коснулся кончиками пальцев ладони альфы. Это было очень аккуратное прикосновение. Робкое. Ли замер, надеясь, что Хван не проснётся, но спустя несколько секунд тот открыл глаза. Причём сделал это, резко вскинув голову. В эти дни Джин спал очень чутко. Его сон всегда был поверхностным, некрепким. Он не видел снов, не погружался глубоко в собственное подсознание, готовый в любой момент вернуться в реальность, словно опасался пропустить нечто очень важное. Нечто такое, что изменит его жизнь. К тому же сейчас в палате кроме него никого не было. Никого, кто мог бы Феликсу помочь. Рядом с Ли всё ещё была кнопка вызова медсестры и его регулярно навещал персонал больницы, но Хван всё равно внушил себе эту истину.       Осознав, что ничего страшного не происходит и Феликс всё ещё здесь, он как-то облегчённо выдохнул и, склонившись, прижался к кончикам его пальцев губами.       — Я тут, — произнёс Хёнджин. — Прости, я уснул.       — Прости, — нахмурился Феликс, и его губы сжались в тонкую полоску, — я не хотел тебя будить.       Ему, правда, было жаль. Он понимал, что Джину нужен отдых. Ему и Джисону с Хо тоже. Всем им нужно было ненадолго забыть о нём. На день, два, а лучше на неделю. Тогда их лица не были бы такими острыми и уставшими. Тогда, быть может, и Джин не просыпался бы от малейшего прикосновения.       — Тебе стоит вернуться домой и отдохнуть. Со мной всё будет хорошо. Правда. Мне намного лучше.       — Почему мне кажется, что будь на моём месте Хан, ты бы сказал совершенно другое?       Хёнджин совсем не хотел этого говорить, но слова всё равно вырвались наружу. Они прозвучали глухо и бесцветно. Он понимал, что Феликс переживает о нём, печётся, и всё же эта разница отношения становилась всё очевиднее. От общества Джисона Ли никогда не пытался избавиться. Напротив, он тянулся к нему, позволял спать рядом, развлекать разговорами. И Джин был уверен, что если бы не попросил Хана уйти, то тот и сейчас был бы здесь, сидел на этом самом стуле и втирал Феликсу очередную историю из своего недалёкого прошлого, чтобы время шло быстрее. Возможно, Хван был не прав. Возможно, всё это были только мрачные мысли, навеянные атмосферой, но они его всё равно тревожили. Он поморщился, и его взгляд опустился на тонкие пальцы Феликса, которые он всё ещё осторожно держал в ладони.       Джин видел, как те сжались, и ему показалось, что омега сейчас попытается убрать руку, но этого так и не случилось. Феликс не двигался. Он смотрел на Хвана и ничего не говорил. В голове всё перемешалось, и колотящееся в груди сердце подскочило к горлу. Ли хотел спросить, что навело альфу на такие мысли, но после решил, что это бессмысленно, потому что ответ был очевиден. Это он, Феликс, виноват в том, что его альфа, его сумасшедший истинный чувствовал себя обделённым.       Ли прикрыл глаза и попытался глубоко вдохнуть. Бок отозвался уже знакомой тянущей болью, и омега поспешил выдохнуть.       — Я слишком многое себе позволяю, да? — тихо спросил он, открыв глаза, чтобы посмотреть на Джина. — То, что я делаю, плохо? Это причиняет тебе боль?       Феликс спрашивал, но Хван покачал головой.       — Не стоит об этом говорить, — сказал он. — Тебе нужно поправляться. Это сейчас главное.       Хёнджин понимал, что допустил ошибку, затронув эту тему. И, пожалуй, будь всё иначе, то он бы предпочёл сослаться на желание прогуляться или выпить кофе, как сделал это в их первую громкую ссору, и уйти. Сейчас он так поступить не мог, зная, что Феликс будет нервничать, винить себя и, возможно, даже плакать. Зато он вполне был способен позвонить Джисону и попросить его вернуться. Хван был уверен, что тот минут через двадцать уже будет здесь, если, конечно, не лежал сейчас под Хо с широко разведёнными ногами и не подкатывал глаза от удовольствия. От всех этих рассуждений альфа внутри кусался и злился. Альфа ненавидел его за такие мысли, а сам Джин находил такой вариант вполне оправданным, но не хотел никого тревожить: ни Феликса, ни Хана, ни в особенности Хо, которому выпал спокойный вечер. Во всяком случае, Хёнджин на это наделся.       — Я сказал это, не подумав, — продолжил он, всё-таки посмотрев Феликсу в глаза взглядом своих синих глаз. — Я не имел в виду ничего плохого.       — Джин,— Феликс позвал его по имени.       Омега внутри задрожал и заскулил. Омега сжался, но не от страха, а от чувства вины и сожаления. От собственной неполноценности. Ли был уверен, что будь он нормальным, будь он полноценным омегой, то сейчас внутри него была бы полная гармония. Он бы не рвался к Хану каждый раз, как видел его. Он бы не ревновал омегу к брату и никогда бы не делал больно Джину. А в том, что тому больно, Феликс не сомневался.       — Джин, — повторил он, болезненно заламывая брови. — Ты моя душа. Моя жизнь. Ты ведь помнишь об этом? О том, что ты мой альфа. Мой истинный. — Ли говорил, и его рука потянулась к щеке Хвана. Кончики пальцев коснулись острой скулы. — Я твой. Омега внутри меня твой. И только твой.       — Омега? — тихо выдохнул Хёнджин. — Только омега?       Он прикрыл глаза, накрыл ладонь Феликса своей, удерживая его руку, чтобы ему самому было легче, и улыбнулся какой-то несвойственной робкой улыбкой.       — Я помню, что я твой истинный. Твой альфа. И твой сумасшедший, — продолжил он, прижимаясь щекой немного сильнее. — Я никогда об этом не забывал. Я всегда буду заботиться о тебе и любить тебя. Ни о чём не волнуйся, ладно? Ты выйдешь отсюда и будешь очень счастлив.       Джин говорил. Это были правильные слова. Они должны были утешить, вселить надежду, но Феликсу почему-то казалось, что альфа прощается с ним. Ли хотел бы сказать Джину, что и альфа внутри него тоже принадлежал ему, но это была бы ложь. То, что ранило бы сильнее правды. Той правды, которая сделала глаза Феликса влажными. Ему вдруг показалось, что если он выйдет из этой палаты, то всё закончится. Хёнджин уйдёт. Исчезнет и заберёт с собой всю ту любовь и ласку, которой окружал его всё это время. Это было бы честно, но Ли всё равно боялся, что его мысли станут материальными.       — Ты тоже... Тоже будешь счастлив, — отозвался Феликс, проглатывая подкатывающий к горлу ком.       — Конечно, буду, — согласился Хёнджин. — Иначе не может быть.       Он не знал, сколько в действительности правды в этих словах, но как всегда говорил то, что должен был сказать, то, что правильно и необходимо. Во всяком случае, сейчас.       — Не плачь, — тихо и мягко попросил Джин, стирая с ресниц Феликса проступившие, но не сорвавшиеся слёзы. — Всё хорошо. С тобой. И с нами тоже. Ты поспи, а завтра тебе станет легче, я обещаю.       Конечно, это было слишком громкое и самонадеянное заявление, но Хёнджин очень хотел в это верить. Он отнял руку Феликса от своего лица, чтобы вновь поцеловать пальцы, а после опустил на прохладную простыню, но свою ладонь не убрал, давая понять, что он всё ещё рядом, несмотря ни на что.       Феликс коротко кивнул и закрыл глаза. Он не хотел спать. Точно не сейчас, когда внутри всё содрогалось, а в голове пульсировали беспокойные мысли. Ли проснулся не так давно, бок ныл и в горле было сухо, но он не мог подобрать правильных слов, чтобы доказать Джину, что он его. Да, только наполовину. Феликс понял это ещё в тот момент, когда в его руки попал листок с результатами анализов. Когда ему сказали, что там, внутри него, живут двое. Омега и альфа.       Феликс зажмурился и попытался спрятать лицо в подушку. Хватка его пальцев стала сильнее. Ли боялся, что Джин исчезнет, растворится, и в этой палате он останется один на один с осознанием того, что что бы они ни говорили друг другу, каким бы сильным и понимающим ни был его альфа, ему всё равно было больно от осознания, что его омега принадлежит не только ему.       Феликс уснул, унесённый этими мыслями, а Джин так и остался рядом держать его за руку и наблюдать за подрагивающими ресницами. Сейчас в тишине ему было легче. Так не нужно было подбирать правильные слова, жалеть о тех, что вырвались случайно, и извиняться.       Хван пробыл с ним до самого рассвета, а после в больницу приехал Джисон. Посвежевшего, улыбчивого и, кажется, выспавшегося Хана он перехватил в дверях, грубо дёрнул за край куртки в ярких нашивках и прижал к коридорной стене. Тот был невысоким, тонким, и выражение его лица с доброжелательного сменилось на настороженное. Джисон собирался спросить, какого дьявола происходит, когда Джин склонился и поцеловал его в губы, настойчиво раздвинув их языком. Во рту возник остаточный привкус мятной зубной пасты и кофе. Хёнджин ощутил, как Хан дёрнулся, как вцепился пальцами в его плечи, а после замахнулся в попытке ударить. Джисон всегда защищался. Всегда. И сейчас сделал бы это, но в последний момент опустил руку. Совсем рядом была палата, в которой лежал Феликс. И если бы он поднял шум, тот бы обязательно услышал, и всё закончилось бы паршиво. Тревожить его Хан не хотел, так что он просто позволял всему происходить, ощущая, как его губы сминают чужие. Это был болезненный и какой-то отчаянный поцелуй на грани срыва, и когда прикосновения иссякли, Джисон поднял на Хвана взгляд и глухо произнёс только одно слово:       — Доволен?       А Хёнджин... он замер, глядя в тёмные глаза, в которых плескалась абсолютно неразборчивая помесь эмоций, и сам не понимал, что в действительности ощущает. Он никогда не прикасался к Хану. Ни разу за всё время их знакомства. Даже когда очень хотелось. Даже когда Джисон был настолько пьян, что едва стоял на ногах и с трудом складывал слова в предложения. Даже когда тот засыпал полуголым в его квартире и ещё не встречался с Минхо. После того, как Хан встретил альфу, Джин оставил даже мысли об этом. Даже если бы он сам не повстречал Феликса, он бы всё равно не смог так поступить с Хо. Он бы не взял то, что ему не принадлежало. Но сейчас... сейчас он сам толком не понимал, что им двигало: желание отомстить или выплеснуть хотя бы часть тех чувств, которые копились внутри, потому что к утру мысли настолько заели, что он начал задумываться о том, для кого в действительности спасает Феликса.       — Прости, — скомканно произнёс Джин, отступая на шаг. — Иди, он тебя ждёт.       Сказав это, Хван быстрым шагом направился прочь по коридору, на ходу натягивая куртку. С Феликсом он уже попрощался и обещал навестить его позже, возвращаться в палату, как и оставаться в больнице, необходимости не было. Хёнджин ушёл, но не появился ни в студии, ни в квартире на двадцать третьем этаже.