В этом и суть

      — я же говорил вам, генерал… — Цзиянь тушуется, прикрывая веки и чуть кланяясь, когда встречает на улице подле лазарета Гэшулина. — вам лучше воздержаться от лишних телодвижений. и от курения тоже.       послышался сухой смешок; в его сторону выдыхают дым. Цзиянь морщится. навес шуршит под потоками ночного ветра. Гэшулин не удостоил подошедшего медика и коротким взглядом, нет. им он лишь сверлил россыпь звезд на небе, напоминающих разрыв в пространстве. довольно привычное зрелище теперь. не менее пугающее, пусть и завораживающее.       — ты отнесся бы хуже, закури я в палате.       — конечно, там ведь остальные…       — поэтому давай это будет нашим компромиссом. не переносишь резкие запахи?       резко меняет тему. все же, голову поворачивает. смотрит-смотрит, золото раскаленное во взгляде, а холодом все равно отдает. за километр. Цзияну некомфортно, неприятно. он ощущает себя так, как не должен ощущать себя врач: как подопытный под хирургическим ножом.              — после пробуждения стал чувствительнее относиться к температурам и запахам, — отвечает бесцветно, решая не оставлять этот диалог так неловко прерванным. а вот Гэшулин не гнушается тянуть молчание до талого. пока Цзиянь сам не заговорил снова. — генерал, правда, ваши раны едва ли зажили, они снова могут открыться от любого лишнего движения…              его перебивают.              — ты сделал достаточно. больше нет необходимости.              Гэшулин не жалел никого. ни своих солдат, ни себя самого.              это был факт, с которым Цзияну, как медику, мириться было ужасно тяжело. даже сейчас он сдерживается, чтобы не вложить в свой вздох недовольство подобным ответом, достаточно безрассудным для генерала, подающего пример всему взводу. хотя, может, именно этого он от них и ждал. какое холодное, противоречащее всякой логике безрассудство. и с ним Цзиянь согласен не был, мягко говоря.              — так или иначе, на территории лазарета лучше не курить.              не унимался, скрещивая руки на груди и с трудом выдерживая пристальный взгляд своего генерала. но на удивление, не встречает там ещё больший холод, как он успел подумать. ему протягивают руку. с пальцами, небрежно держащими недокуренную сигарету. он смотрел на неё тупо, брови свел к переносице непонимающе.              — . . .это?              какой нелепый вопрос. что это? разве не видно?              — возьми.              — нет, я не-…              — бери. — произносится с нажимом.              Цзиянь поджимает губы. кажется, его не особо слушали, — или, может, издевались, намеренно игнорируя, — но он старается об этом не думать. зачем-то и вправду берет сигарету. осматривает робко, подбирая. будто видит впервые. почему он вообще это делает? для чего? он же не хочет.              не хочет?              зажимает между губ неуверенно, смотря краем глаз на Гэшулина. но тот лишь подмечает бесцветно:              — как ребенок.              и то было правдой. он совсем не знал и не умел это делать. для него весь процесс курения был далёким и нежеланным, но он все равно, несмотря на это, смыкает губы там, где только что находились губы самого Гэшулина. делает вдох, неумелую затяжку. закашливается по-ребячьи. как, должно быть, неловко это выглядело со стороны… лишь бы не увидел никто из коллег медотсека. чувствует легкое головокружение, покалывание в пальцах. вместе с этим и пристальный взгляд. пробует снова, но больше, честно, концентрируется на тепле, осевшем на губах. чужом тепле.       — ну как?       — мерзко, — отвечает хрипло Цзиянь, отворачиваясь. нет, он больше не мог издеваться над собой. но и пациенту, пока что у него роль была такая, возвращать эту отраву не хотелось. — но думал, будет хуже, если честно.       Гэшулин смеётся, если так это можно было назвать. звучит более живо, отчего и удивительно, пусть и глухо. поврежденные ребра ограничивали свободу его действий, вынуждая даже разговаривать осторожно. это, конечно, претило ему.       — в этом и суть.       и Гэшулин возвращает сигарету себе, больше не проронив ни слова.

***

      стоя в одиночестве, кажется, около года спустя, его не было рядом ни физически, ни фантомно, Цзиянь снова пробует те же сигареты на вкус.              кажется, это та же самая пачка… ведь найти сигареты в виде привычном, не те неумелые самокрутки, что делали солдаты, а то, что было до катастрофы и краха цивилизации, сейчас большая лотерея. неудивительно, что он хранил их в ящике под замком, оставив их в своем кабинете, так и не вернувшись. Цзиянь лишь недавно перебрал вещи, нашел в себе решимость. но выбросить не смог.       дым душит, сжимает и стискивает легкие.              едва ощутимое головокружение, сопровождавшее его тогда, превратилось в тошноту. нынешний генерал морщится в отвращении, чувствуя, как сжимаются в тугой ком внутренности, отвергая никотин, ядом растекающийся по всему существу. наждачкой по горлу и ниже, ниже, ниже. почему-то сдавливает сердце, но он не уверен, что это связано с этой единственной горе-затяжкой.              организм просто-напросто отказывался принимать и воспринимать. и не только сигареты, не только никотин. судя по воспоминаниями, тогда это не было настолько плохо.              почему? в голове невольным наваждением проносится фраза, сказанная им той ночью, которую Цзиянь так и не понял, не решившись спросить. но, кажется, только что она заимела для него куда больше смысла. пусть и не такого, какой, вероятно, закладывал сам Гэшулин.              выбросить сигарету Цзиянь так и не смог. пришлось докурить сквозь отвращение, сдерживая тошноту.       ведь в этом и суть.