Как бог, как дьявол

      Тяжёлые тучи наконец рассеялись, впервые за долгое время открывая вид на ясное, голубое небо. Мерцание залитого солнцем снега напоминало крошечных, игривых духов, прячущихся меж деревьев, под кустами.       Чёрная лошадь фыркнула, ласково тыкаясь влажным носом в широкую мужскую ладонь, требуя уделить ей внимание.       — Привет, малыш, — в глубоком, низком голосе слышалась глубокая привязанность. — Скучал по мне?       Словно понимая его, лошадь потопталась на месте и громко заржала, пошевелив ушами.       Глаза у неё большие, красивые, необычного золотистого оттенка. Грива ухоженная, расчёсанная, на морде виднеется расписной налобник в тон дорогому седлу. О лошади хорошо заботились — под чёрной шкурой перекатывались крепкие мышцы. .       — Какой хороший мальчик! — его губы сами собой растянулись в улыбке.       Не лошадь. Конь.       Его руки с любовью похлопали благородное животное по шее.       — Хочешь прогуляться, да?       Он легко взобрался в седло и сжал повод в ладонях. Движение в начале было медленным, размеренным, но постепенно конь стал ускоряться. Через несколько минут они уже мчались по расчищенным дорожкам клановой территории.       Морозный воздух бил в лицо, которое дубея, покрываясь алым цветом, ветер яростно трепал короткие пряди, зато сердце наполняясь восторгом, отбивая восторженный ритм в груди. Окружающее пространство по бокам сливалось в одно мутное, неразличимое пятно.       Они пронесли мимо открытой местности, где находился маленький пруд. В тёплые времена года богатые господа — хозяева и гости — искали здесь уединения и покоя от людской суеты, но сейчас здесь было пусто. Лишь маленький, белый зайчик испуганно юркнул за ближайший куст, скрываясь от вторженцев.       Копыта коня приятно стучали по плоскому камню широкой дорожки, уводящей глубже в густой лес.       Цок-цок-цок…       Тенши всё ещё слышала цокот и ощущала, как мороз пробирался под кимоно, как болезненно билась задница об седло и как её наполняла незнакомо-знакомая радость. Некоторое время она лежала на кровати, дезориентированная. Пыталась отделить свои реальные чувства от воображаемых, так очевидно навеянных недавним сериалом с участием лошадей.       Открыв глаза, она увидела нависшее на ней чудище. С шестью глазами.       — … ты на меня всю ночь так пялился? — голос спросонья у неё был хриплым. Как у зятяжно пьющего соседа за тонкой стенкой её квартиры.       — Да, а что? — Годжо невинно моргнул. — Доброе утро.       Тенши закрыла глаза. Затем, подумав, накрылась одеялом с головой.       — Какой кошмар…       План полежать ещё пять минут — примерно до самого последнего будильника — рушится. Кожу обжигало чужим взгляда..       Несколько секунд покрутившись под одеялом, ею было принято тяжёлое решение — вставать.       — Утро добрым не бывает…       Особенно когда надо собираться на работу.       Особенно когда у тебя живёт экзотический, капризный питомец.       Подушка оказалась в ногах, простынь на полу — видимо, она вертелась во сне. Пижама неприятно липла к потному телу, но где-то на периферии всё ещё ощущался колючий, необузданный холод зимнего леса. Голова наполнялась мыслями постепенно: помыться, поесть, собраться на работу.       Дверь в ванную закрывается прямо перед лицом Годжо. Послышалось вежливое поскребывание когтей. Вежливое, потому что если бы хотел пробраться внутрь — пробрался бы. И, вероятно, от двери бы осталось пару щепок. На память.       Как мило он пытался делать вид, что соблюдает чужие личные границы.       — Со мной нельзя.       — Но я хочу!       Тенши закатила глаза.       — Перехочешь.       В ответ послышалось грустное «шкряб-шкряб», сменившись позже тишиной. В груди у неё свернулся мерзкий комок тревоги, нежно нашёптывающий: что-то не так. Он что-то задумал.       Некоторое время она просто пялилась на дверную ручку, пока, неловким морганием, не согнала усталую сонную дымку. Невозможно наблюдать за этим существом вечно, только если не держать его на поводке. Но это будет означать добровольное нахождение под постоянным надзором. Годжо и без того находится непозволительно близко, почти каждую минуту, отведенную на одинокий отдых вне человеческого общества.       Небольшая тревожность помогала проснуться, задерживаться над великими душевыми медитациями она не стала. Внутренний голос едва слышим шёпотом тревожил воспалённый призрачный присутствием разум.       Из ванной она вылетела, едва вытеревшись. Кончики мокрых волос неприятно щекотали плечи в тех местах, где кожа не была прикрыта тканью халата.       Годжо обнаружился на её кровати, по-хозяйки развалившийся и сладко потягивающийся полукот. Ещё и смотрел этими голубыми глазами, словно ни одной дурной мысли в его голове не найти — это она себе всё надумала.       Манипулятор.       Кухня встречала тишиной. Заходила Тенши туда с мыслью, что поесть сейчас, когда не хочется, куда лучше, чем пытаться вырвать несколько минут на судорожный торопливый обед.       Маленький, хорошенький завтрак из хлопьев с молоком.       — Ты выглядишь так, словно тебя пытают. .       Годжо плавно перетёк из спальни в кухню и уселся напротив, с желанным любопытством подперев щёки ладонями.       — Так и есть.       С утра Тенши не любила говорить, принимать, душ, есть, одеваться, выходить из дома, жить, а главное — просыпаться. В голове звенящая пустота, в груди — желание просто лечь, закрыть глаза на ближайшую вечность. Зато в четыре утра хотелось начать заниматься спортом, залезть на вершину Эвереста и полностью перевернуть всю свою размеренную жизнь.       Тенши считала, что утро придумано нелюдями, вроде Годжо, чтобы людей наказывать.       Хлопья в начале хрустели на зубах, но чем дольше она тянула, тем больше они размокали в порошковом, водянистом молоке, напоминая куски тошнотворно сырой, горячей плоти. Это воспоминание въелось в черепную коробку, выросло как гриб, пожирая-пожирая-пожирая…       Чавк-чавк-чавк.       Кусок плоти, залитый горячей кровью, тяжело поддаётся тупым, человеческим зубам, мерзко чавкая от каждого движения челюсти. Вокруг горла будто стягивалось кольцо, по коже скользя холодными, колючими чешуйками. Чем дольше жуёшь — тем сложнее. В носу болезненно свербит то ли от слёз, то ли от от подавленной тошноты.       Для того, чтобы сглотнуть склизкий, сырой комок мяса — солёного, нежного, тающего на языке, приходится приложить усилия. Сглотнуть подступающую с каждым судорожным сжатием горла горькую, плесневело-сладкую желчь. Кажется, на мгновение сознание её покидает, потому что через мгновение она обнаруживает себя лежащей на полу.       Оно нависает над ней, держа надкушенное сердце в ладонях.       Сердце всё ещё бьётся.       — Отпусти меня. Пожалуйста… — она хрипло шепчет, прерываясь на жадные вдохи.       — Ещё не всё.       Ей кажется, мерещися, чудится, что море яростно разливается, вздымаются огромные волны, подгоняемые бурей, топя крошечные корабли и огромные, человеческие поселения. Её выворачивает наизнанку.       Его длинные пальцы болезненно сжимают её челюсть и давят так, что приходится распахнуть рот.       И.       Лезут.       Внутрь.              Из плюсов — его не нужно кормить и выгуливать, лоток ему тоже не нужен. В окно он не выпадет, дверь в комнате может открыть. Из минусов — болтливость, излишняя тактильность, желание перегрызть другим глотку и, возможно, такое же желание нагадить кому-то — интересно, кому — в тапки.       Лучше, чем содержать человека, решает Тенши. Дешевле.       Ей хотелось склонить я над унитазом, ввыблевать собственные кишки под аккомпанимент лживого сочувствия, подводившего к одной мысли — отпустить контроль.       Тенши отправилась на работу, милосердно позволяя Годжо следовать за ней.       Выбора у него в любом случае нет. Музыкой на этой вечеринке управляет Тенши.       Отдалиться далеко он не может.       В автобусе ему приходится стоять. Соседнее место рядом с Тенши занято случайным пассажиром, слишком сонным, чтобы обратить внимание на то, как подсознательно расступаются люди, забиваясь по углам загнанными рыбами, но остальные удивительно свободны для полного автобуса.       Что-то нехорошее и злое витает в воздухе, такое гнетуще вязкое и тревожное. Всё самое злое собирается в одной точке, наполняет смесью тревоги и злобы людские сердца. Они застряли в крысином клетке, только крысы совсем не домашние — заражённые бешенство твари.       Тенши давления не ощущает, просто видит, как горбятся чужие плечи, как ёрзают нервно люди.       Она привыкла.       Наверное.       Виной всему может быть не привычка, а что-то за гранью человеческого понимания. Тенши не хочет об этом думать. В попытка сохранить остатки своей жизни, Тенши игнорирует почти всё сверхъестественное, даже воспринимает Годжо таким щеночком. «Как прежде» не будет. За спиной остались исчезнувшие трупы, которые сейчас числятся без вести пропавшими и то, о чём вспоминать не захочется даже перед угрозой пыток. Никогда.       В голове словно поворачивается изящный ключик, запирая воспоминание в далёкой-далёкой, пыльной шкатулке. Той самой, которую ты находишь у бабушки в старинном шкафу. Которую она не позволяет тебе открыть, не показывает спрятанные в ней сокровища — носовые платки, пару украшений, едва ли настоящих и старые, древнее Годжо, конфеты.       Не думай.       Не вспоминай.       Живи дальше.       Она не долго об этом размышляет — всего лишь полчаса езды на работу — прежде чем плавно влиться в рабочую среду. Времени, да и сил, чтобы думать о вещах посторонних, непонятных и философских, нет. Натянуть улыбку и сохранять удивительную вежливость при работе с людьми занятие не самое легкое. Большую часть времени хочется воткнуть ручку чей-то глаз. Настолько, что аж рука горит.       — Я мог бы со всем разобраться… — Годжо показательно зевает. — Убить здесь всех.       Тенши реагирует на него не больше, чем на включённый телевизор. Всего лишь фоновый шум, призванный заполнить тишину.       Годжо недовольно фыркает.       Он сидит в позе лотоса на столе, между двумя посетителями кафе и ноет, пытаясь привлечь к себе внимание. Или получить согласие на — она, честно говоря, не знает — уничтожение мира или его захват. Чего там ещё могут делать всякие враждебные, потусторонние сущности?       Игнорировать его с каждым разом становится легче.       Это не первый и не последний раз.       Годжо сидит на соседнем, чужом столике, прям между людьми, позволяя Тенши видеть своих клиентов, хотя несколькими днями ранее он намеренно садился перед ней, перекрывая обзор. Это мешает, потому что остальные его не видят. Только она с воздухом говорит.       Годжо не видел смысла работать, когда можно было воспользоваться его щедрым предложением и жить на халяву… Когда он вырежет пол Японии. По крайней мере, она слышала это предложение именно так. Годжо, не слишком вдавался в детали своих планов, лишь соблазнял щедрыми наградами и красочными описаниями богатств.       Иногда, в период тринадцатичасовой смены на ногах, хотелось согласиться. Зов тёмного соблазна становился невыносимо громким, когда встречались вздорные, наглые или попросту невоспитанные клиенты.       Желания эти оставались нереализованными.       Работала Тенши в спокойном месте, большой поток людей встречался только в обед и по выходным, но это едва ли спасло от скандалов, погасить которые вежливо улыбкой не получалось.       По вечерам держащая ручку ладонь дрожала от напряжения. Тенши, широкой души человек, до сих пор никому острым концом в глаз не ткнула, даже если очень хотелось. Отказывать себе в исполнении маленьких хотелок Тенши умела, даже без сожалений обходилась.       Её выворачивало наизнанку.       — Ты свободна, — оно проводит по её волосам ладонью, пальцами ласково заправляет короткие пряди волос ей за уши.       Оно оставляет на её лбу мимолётный, как взмах крыла бабочки, как первый вздох новорождённого ребенка, поцелуй, растворяясь миражом. Тенши даже моргнуть не успевает, как белоснежный силуэт растворяется во тьме храмовой комнаты. Так быстро. Ужасно быстро. Даже моргнуть не успеела.       Тенши не замечает, как густые тени рассеиваются, как исчезает давление в мрачных стенах забытого всеми богами храма. Она стоит на четвереньках выблёвывая собственный желудок, но на деревянных досках пола остаётся только желтовато-оранжевая жидкость. Горло сводит спазмами.       Сердце остаётся внутри.       Скорее всего, она потеряла сознание. Или забылась. В какой-то момент сама собой приходит идея вернуться домой. Самой сложной задачей оказалось подняться на ноги — слабые, дрожащие, как у новорождённого оленёнка.              Идёт она медленно, пошатываясь, будто захмелевшая.                    Храм исчезает — то ли действительно, то ли скрывается за толстыми стволами устремившихся ввысь деревьев. А может и не было храма. А может и не было ничего. А может, а может, а может…       — Не подходи!       Какая-то женщина истерично визжит, заметив её — шатающуюся, с ног до головы покрытую застывшей кровью. Увидеть в Тенши сейчас можно лишь дурное знамение, нарушителя привычного, установленного спокойствия. Проблему. О чём ещё думать, когда перед тобой, поздно ночью, выходит то ли накуренная, то ли пьяная девушка, вся в застывающей тёмно-багровой жидкости?       Тенши замерла.       Глаза блестят в свете фонаря — ярко, но пусто.       — Убирайся! Убирайся! Убирайся!       — Как грубо.       Оно смотрело на неё шестью глазами, ярким, белым пятном выделяясь на фоне ночного города. Оно слепит. Оно ухмыляется снисходительно. Едва прикасается к бедной женщине, дыша в затылок гнилью мшистых могил.       Быть может, женщина ощущала это. Быть может, тонкие волоски на затылке вставали дыбом от холода чужого дыхания.       Быть может, она видела в Тенши угрозу.       Быть может, Тенши угрозой была.       Быть, может, быть может, быть может…       Из той ночи Тенши вспоминает только размытые моменты: с влажным хрустом выворачивающиеся кости, кровь, темень, огни фонарей ночного города и спасительное безмолвие собственной квартиры.       Вспоминать детально не пыталась.       От окровавленной одежды помог — неожиданно — избавиться Годжо, а всё остальное она смывала с себя в ванной, яростно оттираясь мочалкой, словно пыталась содрать кожу. Остановила лишь боль, пульсирующую огнём на затёртых участках розоватой кожи.       Дверца шкатулки скрипит, жадно пожирая жуткие воспоминания.       — Мне надоело здесь сидеть.       Об этом думать не надо.       — Давай пойдём домой!       Надо думать о том, как оплатить счета, аренду и, желательно, отложить на следующий месяц какую-то сумму. Надо думать и о другом месте работы в каком-то обозримом будущем, об улучшении собственного положения, о красивом частном доме в тихом местечке, о пруде…       — Тебе же тоже здесь не нравится, я знаю.       О том, что приготовить на ужин и на следующий день, как провести свои выходные. А теперь ещё приходится думать о том, как скрасить досуг говорливому зверёнышу, как его не разозлить, чем его угостить… И как от него избавиться. Последнее, конечно, сказочная мечта       — Тенши! — он щёлкнул пальцами перед её лицом.              — Приятного аппетита, — она улыбнулась, подавая заказ милой парочке стариков.              Наблюдать за ними приятно. Такой же хочется стать в старости. Укрывшиеся от бытовой суеты и шумных внуков, они устроили себе тихое свидание в кафе. Сохранить какую-то романтику и привязанность в таком возрасте дорогого стоит.              Чаще она видела, как браки распадаются под давлением семейного быта, а если и не распадаются, то сохраняют эту невыносимую, холодную неприязнь. И оставаться вместе приходится из-за детей, общественного мнения, давления собственных родителей…              — Ну правда, чем тебя так эти старики интересуют?              Усиленные попытки Годжо привлечь внимание оставались незамеченными. Люди жили своей жизнью: кто-то забегал за едой в второпях, кто-то неспешно и размеренно наслаждался атмосферой, кто-то приходил один, кто-то с компанией. И официанты скользили между столиков, улыбчиво встречая каждого клиента. Лишь Гожжо выделялся на фоне лишней деталь сложенного механизма.              Иногда он занимался чем-то повеселее — отпускал шутки, чтобы повеселить себя, затем пускался в рассказы о том, как люди жили в его время.              Тенши не спрашивала, про какую именно эпоху речь, но, когда клиентов мало, внимательно слушала.              Годжо никогда не вдавался в подробности, никогда не называл точно даты, место события, не называл имен, но слушать его было интересно. Небольшой экскурс в историю прошлого.              Слушать его в такие моменты одно удовольствие. Как и смотреть документальные фильмы про серийных маньяков, оставшись серьёзный след в истории. Жаль, нельзя было присесть, перекусить под его рассказы.              Дома он обычно об этом не говорил.              Иногда приходилось себя одёргивать. Заслушавшись о прекрасном прошлом, можно было ненароком потерять концентрацию и попытаться ему что-нибудь ответить. В общественном месте, наполненном людьми. Посетителями, в глазах которых репутация кафе может и упасть, а также, что страшнее, коллегами.              Прослыть сумасшедшей не хотелось.              Были у невидимости Годжо свои плюсы и минусы.              Самый существенный плюс, пожалуй, заключается в том, что ни перед кем не приходится отчитываться. Некому испугаться почти двухметрового, шестиглазого существа, слоняющегося там, где ему вздумается. Но в этом и минус. Навык игнорирования Годжо должен быть развит на максимум.              — Занудная девчонка, — он закатывает верхнюю пару глаз.              Это удобно, правда.              Иметь три пары глаз, которые способны смотреть в разные стороны. Ко всему прочему, глаза на ладонях, вроде как, не зависели друг от друга, что расширяло возможности обзора до каких-то небывалых масштабов. Годжо одновременно следил за ней, за посетителями, за широким окном, выходящим на улицу… Да за всеми следил.              С такими количеством глаз было бы удобно заниматься домашними делами. Одновременно смотреть видео на телефоне и готовить, убираться, стирать. Только если подумать, вряд ли бы у неё получилось бы нормально ими пользоваться…              В голове поселился навязчивым вопрос, как Годжо вообще видит мир. Как справляется со своими глазищами.              Плохая мысль.              Ненужная.              Лишняя.              — Простите… — чья-то сухая рука сжала её запястье.              Тенши напрягалась.       Годжо требовал слишком много внимания.       Незнакомый парень сразу же отпустил её, вскидывая ладони вверх, в знаке мира.              — Чем могу помочь? — на лицо она натянула улыбку.              — Эм… — он неловко помялся. Глаза у него забегали. — Вы… Не видите… Это?              Проследив за его взглядом, Тенши наткнулась на Годжо.              Сердце упало куда-то в пятки.              Голову наводнили тревожные, мечущиеся, как белки в колесе, мысли, суть которых была в одном: Годжо видят. Видит кто-то помимо Тенши. Видит дикое, двухметровое, шестиглазое существо, на которое большая часть людей не обращала внимание. И Годжо обращался к ней.              Для убедительности она хлопнула ресничками:              — Не понимаю, о чём вы…              Сердце болезненно сжималось и дрожало.       Парень смотрел так долго, так пристально, будто бы знал о её маленькой-большой лжи. Или не хотел задуматься о неотвратимо подступающем безумии, размывающем границы реальности и искаженными грёзами. Пытался убедиться, что не сошёл с ума.              Тенши извиняться не будет.              — Вам плохо? — на её круглом лице показалась искренняя, насколько возможно, обеспокоенность.              — Нет, я…              — Мне вызвать вам скорую?              Годжо за её спиной растянул губы в ухмылке, обнажая блестящие от слюны, идеально белоснежные клыки. Он подходил медленно и плавно, ощущая себя хозяином положения, высшим хищником, играющим с добычей. Каждый его шаг был наполнен угрозой.       — Привет! — Годжо машет ему рукой.       Парень дёрнулся.              С каждым шагом проклятья парень отступал, привлекая к себе излишнее внимание.              — Нет-нет… Извините! — он скомкано, механически, извинился и выбежал из кафе.       Лишь дверной колокольчик звякнул напоследок.              Проклятье поравнялось с ней. Пока верхняя пара глаз продолжала наблюдать за дверью, нижняя пялилась на неё, а на щеках — бледно-розовый румянец. Застенчивая — у него такие бывают? — улыбка даже могла смутить. Красивый. Насколько красивым может быть насекомое.              — Я молодец?              Он сильно наклонился, чтобы боднуть её головой в плечо, как это делают коты в попытках привлечь внимание.              Ласки просил?              В любом случае, Тенши лишь извинилась перед посетителями и прошла мимо, спиной ощущая чужое недовольство. Может, это и не было чем-то серьёзным, но, тем не менее, пришлось задуматься о том, как поднять настроение существу, способному убить всех в этом городе. Если не во всей Японии.       

***

      — Да ладно тебе!              Годжо показательно сложил руки на груди и отвернулся. Ни один его глаз не смотрел на неё.              Ну какова принцесса!              Некоторое время его молчание казалось приятным. Мрачной тенью он следовал за ней, ничего не комментируя, не пытаясь прикоснуться к ней или как-то иначе привлечь внимание. Это было хорошо в вечера после работы — пришёл, приготовил поесть и рухнул спать.              Но со временем — хватило одного выходного — подобное начало напрягать.              Даже сладкое он гордо игнорировал, будто бы она ему смертельную обиду нанесла. Нос воротил и от дешевых печенюшек, и от домашних моти, приготовленных для неё заботливой соседкой. А ведь раньше за обе щёки уплетал!              — Что ты делать будешь… — на него она ругалась тихо, себе под нос.              Тенши о нём мало знала. Сама так захотела, ни о чём не жалеет. Но теперь идей, как вернуть к себе расположение существа, не было. Решение — единственное, на которое можно было рассчитывать — появилось неожиданно, когда она листала видео с животными. Искала подход к капризной принцессе.              И подошла к нему, держащемуся на расстоянии.       — Сатору…       Если обращение по имени не сработает, то она сдаётся.       Он моргнул.       — … Да?       Ответил. Хороший знак.       — Будешь? — она протянула ему оставшиеся моти.       — Думаешь, меня можно купить сладостями?       Тенши промолчала.       — …Ты права.       Моти исчезли так быстро, что начинаешь сомневаться, а были ли они вообще. Разве что набитые щёки проклятья красноречиво намекали, куда делся десерт.       — Буду считать, что получила прощение.       Сатору что-то промычал, то ли утвердительное, то ли отрицательное, однако уточнять не стал. Зато игнорировать её перестал, вновь возвращаясь к местами пустой болтовни и уговорам к бойне.       Даже если узнавать о нём больше не хотелось, это происходило само собой. Знание о том, каким капризным, оказывается, он может быть, засело в голове, рядом с остальными. Он любил сладости, хотел убивать, капризничал, жил достаточно давно…       Оно проникало в её жизнь неумолимо, пробивалось сквозь трещины, ослабляя её решимость. Как вода, гибкая, юркая, меняющая форму, постепенно заполняющая пустой сосуд внутри. Капля за каплей.       Плохо.       Остановить невозможно.       Сатору ждать у моря погоды не стал, сразу же распустив свои лапища — прижал её к своей твёрдой груди и заурчал, быть может, наслаждаясь человеческим теплом. Или вниманием. Или ещё чем-то. Кто эту дурную голову знает.       Тенши не возражала.       Пусть лучше ведёт себя так, нежели прикидывается молчаливой тенью.       — Буду звать тебя принцессой.       — Что?       — Ничего.