Как бог, как дьявол

      — Он умрёт.       — Таков порядок вещей, солнышко.       — Но…       — Мы все умираем.       Чернеющий на снегу меховой комок — лисёнок — вызывал лишь жалость, тяжко сдавливающую грудь; разодранное тело его матери валялось рядом, окрашивая чистый белый в вульгарно алый. Золото чужих глаз потухло навсегда, бездушным зеркалом отражая кристально чистый небесный свод.       И небеса не будут их оплакивать.       Никто не будет их оплакивать.       — Мне это не нравится.       Он падает на колени, протягивая руку к крошечному телу.       Малыш приоткрывает глаза и душераздирающе пищит, ему вторит тишина. Они молчат, и он молчит тоже, но где-то там, в груди, с каждым ударом сердца что-то разрастается, застревая в дыхательных путях. Он почти задыхается. Неба высь взирает едкой синевой.       — Мне это не нравится, — он говорит громко, очерчивает каждое слово.       Слова эхом разносятся по зимнему лесу.       — Я хочу его спасти.       — Ты не можешь спасти всех.       — Кто так сказал? — он морщится. Кожа лица стягивается.       — Судьба, дорогой. Небеса определяют судьбу всего живого.       — Я не согласен.              Он кричит, надрывает глотку, срывает голос, пока лисёнок прячется в слоях его тёплой одежды. Тёплый, маленький комочек, с тонкой-тонкой нитью жизни, которую он ухватил обеими руками. Лисёнок горячий, крошечный и слабый. Выжить не должен был.       А он держит его под одеждой, поближе к бьющемуся, переполненному гневом, сердцу.       Охотничьи собаки топчутся, стеклянными голодными глазами глядят, ведь чуют, там, под сердцем хозяевым, лисью кровь. На мордах их застыли кровавые разводы. Они — выдрессированные гончие — не подходят ближе, но скалится и лают, вынуждая лисёнка жалобно сжаться. Добыча так близко, но так далеко…       — Никто не может противиться судьбе.       — Я могу.       Он чувствует гладкий, испачканный мех — пушок даже — голой кожей. Ощущает раздувающиеся тощие бока.       И в его глазах — небеса.

***

      — Мне это не нравится.              Тенши лениво скользит пальцем по экрану телефона, убивая время по дороге домой. Болтовня Годжо вырывает из накатывающей приливными волнами сна. Когда глаза готовы окончательно сомкнуться, он внезапно повышает голос.       — Видела этих уродов в форме?       Тенши невольно задумалась, уставшими глазами пялясь на яркие, сменяющиеся картинки в игре. В последнее время возле места её работы стали мелькать люди в странной форме, которую она мысленно окрестила сектантской. Очередная религиозная школа или что-то такое.       Их появление напрягло.       Но они не заходили внутрь, всё крутились рядом, создавая о себе впечатление каких-то наркодилеров, а Годжо, что ещё более подозрительно, исчезал из поля зрения при их появлении, как бы ненавязчиво намекая «всё плохо».       Мысленным усилием — на уровне сложения два и два — можно прийти к выводу, что это связано. И эти «уроды» из мира Годжо, в который она лезть не хотела.       На языке так и крутилось: «От тебя одни проблемы».       — Шаманы, — Сатору сплюнул, закатив верхнюю пару глаз.       «Даже знать не хочу» — хотелось ответить.       Люди в автобусе может ничего бы и не сказали, — не тот менталитет, — но мысленно бы окрестили сумасшедшей, чудом сбежавшей из психиатрической лечебницы. Хочется сохранить своё «честное» имя и человеческое лицо.       — Пришли сюда искать…       Музыка в наушниках приятно заглушила его голос. Но не надолго. На улице он эти наушники стащил.       — Слушайся старших, умнее станешь.       Тенши сгорбилась.       Его всегда слишком много. Засыпаешь, слушая его болтовню, просыпаешься, слушая его болтовню, ешь, нужду справляешь, работаешь, смотришь телевизор… Годжо затыкается, только когда ест.       Будь он электростанцией, Тенши стала бы миллиардером.       Он начал рассказывать о шаманах и проклятиях, — чей он король, — пользуясь тем, что она ответить не могла. Даже уши ладонями закрыть. Это как пинать лежачего, умственно больного инвалида в очках. Реакция от неё примерно та же.       Безобидные рассказы о прошлом богатого, привилегированного класса из далёкого прошлого Японии, дело не обошлось. Нынешний его рассказ напрямую касается её жизни, разворачивая её на сто восемьдесят градусов. Такое в шкатулку не упрячешь. И самой под одеялом не прятаться больше.       С обречённо Стью висельника она слушала размеренные пояснения Сатору, пока шла домой.       Повторяла себе, что вечно создавать иллюзию нормальной жизни не вышло бы.       Только не с Годжо.       — Ты кусок говна, знаешь об этом? — вырвалось из неё, как только дверь квартиры закрылась.       Снятые перед зпхом в квартиру туфли Тенши аккуратно пристраивает на специальной обувной полочке в неком подобие прихожей.       Проклятье улыбалось почти издевательски, разглядывая уставшее лицо «хозяйки».       — Не плюйся ядом. Будешь слушаться меня, станешь такой же крутой… — Годэо замолчал, окидывая человечку взглядом. — Хотя нет. Никто не может быть таким крутым, как я.       — Тебя явно породил самый высокомерный, заносчивый, горделивый иди…       Её языка коснулось что-то теплое, мягко поглаживая влажную, чувствительную мышцу. Костяшки пальцев коснулись нёба, когда он согнул их, неприятно щекоча. Пока Годжо пихал ей в рот два пальца правой руки, левой удерживал её голову в одном положении.       Тенши промычала. По подбородку потекли слюни.       Глаза.       Одни глаза.       Его взгляд всегда казался холодным, как то бывает при общении с голубоглазыми людьми. Нервы натягиваются стальными тросами. Горячее дыхание коснулось женской щеки, стоило ему приблизить лицо почти в плотную.       В её голове с коротким скрипом останавливается колесо, в котором бегал один единственный хомячок — сердце не выдержало.       — Не завидуй, дорогая, — его томный шёпот коснулся уха жаром. Пахло зимним утром. — Лучше слушай. Я бы мог решить проблему…       Всё хорошо.       Всё прекрасно.       Ничего внутри не ёкает, когда по телевизору показывают без вести пропавших. Знакомые лица людей, чья судьба останется известна только ей, не затрагивают никаких глубинных струн души. Она сидит на диване, обнимает свои ноги, прижимая колени к груди, но в глаза — никакой искры. Зато рядом стоит кружка горячего, сладкого какао, а сердце её продолжает биться.       Еда стала только вкуснее, цвета — ярче.       Наслаждаться своей сохранённой жизнью внезапно стало проще. После всего пережитого начинаешь ценить каждую секунду своей жизни, даже если она наполнена бессмысленным ожиданием.              Из минусов — чужак в стенах твоего дома..       Тенши это кормила. Шваброй подталкивала в сторону этого существа тарелку с едой и смотрела, как насмешливо кривится по-своему красивое лицо. Оно смотрело с пренебрежительной снисходительностью ставшего родителя, которому приходится иметь дело с неаослушным ребёнком.       Оно всегда мелькало на периферии зрения, праздно шатаясь по её квартире или следуя за ней тенью на улице. От него не получалось сбежать — он всегда был быстрее.       Его смех надолго поселился в напряжённой голове, белым шумом присутствуя даже в моменты спокойствия. Громче он становился перед сном, когда удавалось погрузиться в спокойное море одеял и подушек. Глаза закрыты, в комнате тишина, зато внутри — настоящее радио, передающее в программе чужой издевательский хохот.       Но всё хорошо.       Всё в порядке, пока Тенши ещё может дышать.       — Я не был рождён чужими эмоциями. Только своими собственными, — мужчина вынул пальцы из её рта.       — Ты сам сказал, что проклятья — это воплощение общих негативных эмоций людей.       Тенши вытерла слюни с подбородка рукавом своей рабочей рубашки, — не жалко, всё равно в стирку, — отвернувшись от С а т о р у. Последнее, что можно было заметить — то, как он слизывает прозрачную слюну с фаланг своих пальцев.       «Не думай, не думай, не думай».       Игнорировать всё происходящее было лучшим решением, которое она могла сейчас принять. Сатору был существом крайне тактильным, — манипулятивным, — с его стороны, как будто, не было ничего необычного. Ничего интимного.       Бабочки в животе были преждевременными, жалкими, ошибочными.       — Не думай об этом. Мне нужно только твоё разрешение. Я со всем разберусь.       Тенши не ответила.       Заперлась в своей комнате, чтобы переодеться и немного подумать. Думать было не о чем. Спокойная жизнь всё равно не вернётся, даже если возможно оттянуть момент краха — он всё равно неизбежно наступит. Было очевидно с того момента, как проклятье ступило в её квартиру.       Уличная одежда полетела на стул, прямиком к остальной. В этой куче — творческий беспорядок! — на ощупь нашлась домашняя, свободная одежда. Широкая, висящая мешком кофта и штаны на слабой резинке. Миг короткого спокойствия и она выходит.       Разговор ещё не окончен.       Сатору дожидался её спокойно, легонько поскрёбывая обшивку кухонной столешницы когтём указательного пальца.       — Это же не спасёт мою жизнь?       — Не-а.       Его веселье бесило.       Сатору адаптировался к жизни в современной квартире быстро. Надо сказать, что его способности к адаптации пугали. В один день он просто наблюдает за твоей жизнью, как ты пользуешься техникой, а в другой — пользуется ей сам. Он эволюционировавший кот.       От того, как он спокойно заваривал себе сладкое какао с помощью термопота, что-то глубоко внутри сжалось. Да, подставить кружку и нажать на одну кнопочку пальцем — не очень-то и сложно, но, если делать скидку на его возраст и условия проживания… Вон, мать её до сих пор не освоила столь сложную технологию.       Тенши не уверена, что смогла бы так же.       Дикари из леса, воспитанные животными, обычно не способны адаптироваться к жизни в обществе и городе. Сатору по современным меркам тот ещё дикарь, самый настоящий варвар, воспитанный в совершенно других условиях.       Страшное существо, очень страшное.       И жизнь внезапно стала ещё слаще.       Ложка методично стучала о края большой кружки, пока проклятый дух перемешивал пять ложек сахара в горячей жидкости. Только потом добавил туда молоко.       — Прекрасно, чудесно, двигайся.       Кухонька была маленькой, а своим гигантским телом он закрывал доступ к холодильнику.       — Ты такая злая, когда голодная! — Сатору показательно отпил из кружки, мерзко хлюпнув.       Желание тыкнуть пальцем в один из его глаз возросло.       — Я всегда злая.       Но он всё-таки отошёл, позволяя ей схватиться за разделочную доску с ножом и достать из холодильника хлеб с колбасой. По истине королевский ужин — два бутерброда и чай. Тенши гордо решила, что она молодец.       Сатору продолжил разговор:       — Не усложняй ничего. Проклятья появляются из негативных эмоций, а шаманы —экзорцисты, изгоняющие их.       Тенши кивнула, бездумно нарезая колбасу.       — Они не оставят тебя.       — Из-за кого же это…       Он пропустил мимо ушей.       — Но я разберусь с каждым.       — Убьёшь.       Нож последний раз ударился о разделочную доску и маленькая кухня, освещённая мягким светом лампы, погружается в напряжённую — для Тенши — тишину. Всего через секунду слышится очередное показательное хлюпанье.       — Убью, — говорит легко и обыденно.       Как разговор о погоде, цвете обоев или соседской кошке, а не о чужих жизнях.       Тенши пыталась нащупать в себе хоть что-то, сочувствие жалость, страх или хотя бы отвращение, но внутри глухо. Гладь душевного покоя ровная, не тронутая ветром и листьями, в месте, где время навеки остановилось. Пожалуй, только радость и оставалась.       «Не я».       И слава Ками.       — Так что? Жалко ли тебе их?       — Нет, не жалко, — слова слетают с губ так же легко. — Мне всё равно.       Два куска хлеба оказались на плоской тарелке, а на них — два куска колбасы. В кружку с кипятком опускается пакетик чёрного чая и две ложки сахара. Взгляд её завороженно провожает исходящий пар.       — Маленькая злюка, — он расплылся в улыбке чеширского кота.       Тенши пожимает плечами, вытаскивая пакетик и выкидывая его в урну для мусора.       — Моя жизнь разрушена.       Но ничего не кончено, пока она жива.

***

      Жизнь у неё почти не меняется: работа, дом, работа, редкие прогулки на улице с вечным сопровождение в виде белёсого призрака. Теперь общаться с людьми казалось задачей сложной, не стоящей тех усилий, которые ей необходимо приложить.       «Шаманы», появившиеся внезапно, исчезли тоже внезапно, как по щелчку пальцев. Она не видела, не слышала, как именно это произошло, но была рядом, всегда была рядом. Сатору заходил один — за угол, в подворотню, в чужую наверняка съёмную квартиру, а потом выходил — один. Довольный и чистый.       Ирония судьбы. В этот день ярко светило солнце, нагревая землю, а на кристально чистом небе не виделось ни облачка. Тёплый ветер трепал волосы и одежду, пока где-то умирали люди.              И никто не знает. А тот, кто знает — безразличен.              Больше в поле её зрения не появлялось ни одного человека в этой странной форме.       И трупы найдены не были.       — Я ничего знать не хочу, — Тенши говорит.       Сатору слушает.       Её мир замирает в тревожном ожидании неопределенности будущего, пока его мир сочится предвкушением чего-то. Её страх — его наслаждение. Но жизнь идёт дальше, приходят клиенты, зарплата, налоги, не оставляя времени на пространные мысли.       Она нужна этому проклятию.       Живой.       Переживать уж смысла нет, раня руки об осколки собственной размеренной жизни — ничего не вернуть. Если и есть в мире сила, способная повернуть время в спять, то явно не у Тенши. Исправить ничего не выйдет, но построить нечто новое — вполне.       Напряжение становится ощутимей.       Кто-то обязан был нарушить его. Провести пальцем по натянутой струне, разрывая её.       Знакомое лицо в кафе — дрожь рук.       Волосы у него цвета сакуры, а глаза — бледно голубые. Не такие насыщенные и искрящиеся, как у Сатору, но настоящие, человеческие и притягательные. Руки у него большие, с ухоженными ногтями, покрытыми чёрным глянцевым лаком. Он украшен чёрными полосами татуировок, будоража непривычное к этому японское общество. Виднеющееся с этого ракурса ухо было украшено черными серьгами: одна в мочке и несколько колец в хряще.       С татуировками на видных местах здесь тяжело, но когда они набиты на лице…       Профиль у него красивый.       До дрожи в сердце.       На нём та самая странная форма, принадлежащая приезжим шаманам.       Сатору весел настолько, что чудится, будто бы кто-то устроил праздник — глаза у него сияют ярче, чем прежде, рот расплывается в счастливой улыбке.       Становится очевидным. «Что-то случилось».       Сложить два и два не сложно.       Это почти больно.       Ситуация «я узнаю тебя из тысячи». Даже если уезжал он отсюда тощим, прыщавым подростком с обгрызенным ногтями, а приехал вот таким — огромным, взрослым мужчиной с татуировками, пирсингом и маникюром. Красивый сейчас, красивый тринадцать лет назад.       И враг.       Сукуна наконец-то посмотрел в её сторону.       Сердце пропускает удар.       Сатору обхватывает её за плечи почти собственнически, легонько впитываясь острыми когтями в нежную кожу. Он скалится, во все глаза рассматривая шамана.              Тенши приходится мысленно расставляет приоритеты.              Относительно знакомы, уже почти привычный монстр сзади, спереди какое-то сказочное животное под названием «шаман» с знакомой маской лица, а наполнением другим, чуждым. И её жизнь, зависшая между ними.              И выбор неожиданно прост.              Проклятию — Королю — она хотя бы нужна живой.              Сукуна откидывается на мягкую спинку, не отрывая взгляда от проклятья. Смотрит сквозь Тенши.              «Ожидаемо».              Он абсолютно некультурно поманил её пальцем. И в любой другой ситуации это можно было бы принять за дурной, сальный знак, но Сатору одним своим существованием менял всё.              Она натянула профессиональную улыбку на лицо, подходя ближе.              — Хотите что-то заказать?              — Тебя, — шаман ухмыльнулся.              Сатору тихо фыркнул, устраивая подбородок на её макушке.              — Такого заказа нет в меню!              Оставаться вежливой оказалось сложно, изнутри раздирало желание врезать по наглой разукрашенной роже. И, может быть, поцеловать его. Третье желание — оставить всё на милость Сатору, чтобы позже разбираться с последствиями.              За запястье её хватают прежде, чем она сможет развернуться:              — Тебя прокляли.              Это кафе когда-то было совершенно обычным — обычные люди, обычные проблемы. Кто-то вызывал проблемы своей невоспитанностью, кто-то мог заснуть за столиком, однако никаких «из ряда вон» выходящих ситуаций.              Теперь это место встречи фриков.              Тенши дёрнула рукой, и чужие пальцы разжались, отпуская.              — Я подожду, — улыбается шаман недобро, почти зло.              И как это знакомо.              Улыбка эта прожила тринадцать лет, перейдя от глупого мальчонке к страшному мужчине, затронув глубинные воспоминания. Но урчащее на ухо проклятье не позволяет проникнуться ностальгией, ненавязчиво оттаскивая её от столика.              — Я убью его, — ласково шепчет на ухо, почти касаясь губами раковины. — Я же сильнейший.              Длинные мужские пальцы ненавязчиво касаются запястья, за которое хватался Сукуна.              Тяжёлый запах крови забивает ноздри, под веками вспыхивает болезненно-красный — всё заполнено им. Мягкий свет и тихие разговоры возвращают в реальность, почти обыденную, где не было смертей. Только люди. Только работа.              Пока жгут спину взгляды.              — Ты в порядке?              Тенши смотрит на обеспокоенного коллегу, едва ли видя его лицо. Всё расплывается уродливыми, смазанными кляксами словно в детской акварели. Сейчас даже имя кажется чем-то далёким.       Лицо — маска. Недвижимая, нерушимая. В е ж л и в а я.       — Конечно.       Разве может что-то не в порядке быть?