Как бог, как дьявол

      — Зачем же мучить девочку? — вошедшая женщина тепло улыбнулась, отчего гладкий, поразительно ровный шрам на лице её натянулся.       Тенши кусает щёки изнутри, с яростью загнанной в угол крысы, отрывая влажные кусочки кожи тупыми зубами.       Тревога под широкими рёбрами неизбежно множилась раковыми клетками. Тенши вжалась спиной в жёсткую деревянную спинку жалкого стула, внезапно для самой себя потеряв интерес к миру снаружи. Комната была вполне уютной, пока не появилась странноватая, хрупкого вида женщина.       Сукуна скривился, уродливо приподнимая уголки губ — показались какие-то слишком острые для человека клыки.       — Тебя никто не звал, — сухо отозвался он.       Тенши удивилась бы, если бы не находилась в такой оглушающе жуткой панике.       Сукуна выглядел так, словно хотел перегрызть этой женщине глотку.       — Я сама себя пригласила, — она преувеличенно весело пожимает плечами, и, наконец, обращает внимание на Тенши: — Как тебе школа, дорогая?       Едва ли Тенши хоть что-то услышала — бурный поток крови заполнял уши шумом ударов волн о скалы. Вот бы кровоизлияние в мозг, тогда разбираться с этим не придётся — Сатору должен справиться сам. Избегание проблем решением не является, к великому сожалению Тенши.       Выражение лица женщины наполнено сочувствием, но Тенши не верит, как не верила никогда в плоскую землю.       — Не бойся… — женщина делает шаг ближе. — Мы позаботимся о твоих… Особых обстоятельствах.       Тенши вскакивает, с грохотом опрокидывая стул, и отступает, дыша всё чаще — из горла её вырываются рваные хрипы. Стены неумолимо сжимались, и растекающиеся по комнате солнечные лучи внезапно показался зловеще застывшей ловушкой. Толстый, грубо слепленный ком застрял где-то посередине, не дойдя до глотки.       Сатору встаёт между ними, успокаивающе заводя одну руку за спину. Столкновение ледников в лазурном море замедляет растревоженное до болезненной рези сердце. Она по-детски цепляется за его длинные пальцы, и становится легче.       — Привет-привет! — другой рукой Сатору приветливо машет женщине. В его голосе слышится улыбка.       — Так это из-за тебя весь переполох?       «Какой позор», — думает Тенши.       Она одна здесь устроила сцену, непонятно чего испугавшись. Словно после встречи с Сатору вообще можно бояться, ведь самый страшный кошмар уже случился. Так она считала. С математикой у неё проблемы.       — Ох уж эти фанаты… Немного личной жизни мне не помешало бы, да?       Тенши размеренно дышит, в мысленных метаниях своих вспомнив о дыхательной гимнастике — вдох, так глубоко, насколько позволят лёгкие, и выдох, медленный, до подкрадывающихся по углам зрения теней. Колени слабо подрагивают.       — Конечно. Только её отпусти. Не очень хорошо вытягивать хороших девочек в свои дела.       Тенши не знает, что происходит там, в остальной части комнаты. Перед ней только обтянутая дорогущим кимоно спина, показавшаяся сейчас такой широкой. Белые ресницы подрагивали, как крылья усевшейся на цветочном бутоне бабочки.       — Неужели? Кто бы мог подумать.       Своё укрытие Тенши покидает, оторвавшись от Сатору.       За своё поведение хочется извиниться, но недостаточно сильно, только кончики ушей стыдливо краснеют.       Женщина выглядит настолько мягкой, насколько это вообще возможно по отношению к незнакомке, на хвосте притащившей что-то.       — Как ты себя чувствуешь?       — Всё… — Тенши неловко кашляет в кулак, прогоняя тихое сипение. — Всё нормально…       Женщина кивает.       — Я попрошу тебя пройти со мной, ладно? Сукуна не самый гостеприимный хозяин.       Тенши следует за ней, то и дело оглядываясь через плечо. Сатору расслабленно шагал следом, иногда задевая её обнажённую кожу рукавом своего кимоно. Но ей всё равно показалось, что он как-то по-особенному подобрался, от повадок себя обычного отличившись.       Директорский, судя по табличке на деревянной двери, встречал её приятным полумраком; закрытые трёхслойные шторы закрывали окно. Одинокая настольная лампа на крепком дубовом столе распускала размывающиеся, мягкие тени по стенам. Два мягких, приятно чёрных кресла за столом, один притаившийся у дальней стены диван и два крепких платяных шкафа.       Очень современно.       Тенши успела оценить обстановку, пока тонула в кресле, на которое женщина указала рукой. Директриса, судя по всему.       Сатору опёрся о спинку кресла, нависая над ней.       От его сияния становилось больно.       — Меня зовут Утахиме, — усевшаяся напротив женщина представилась.       Длинные, ухоженные чёрные волосы, аккуратная чёлка, закрывающая лоб, аккуратное милое личико с рассекающим его шрамом от середины левой щеки до самого конца правой. Маленькая, хрупкая, такая же утопающая в большом кресле, как и сама Тенши. На чёрном белый верх и красный низ виделись ещё более отчётливо, чем прежде; традиционные одеяния мико посреди современного европейского ремонта.       — Приятно.       — Не представишься?       — Ну… — Тенши неловко чешет круглую щеку ногтями. — Думаю, вы и так его знаете? — последнее слово прозвучало с характерно неуверенно-уточняюще-вопросительными интонациями.       Утахиме кивает.       — Шинсэ Тенши, мне тоже приятно познакомится.       Внутренности закручиваются морским узлом.       Что-то не так.       Над ней видны чёткие линии точёной изящно челюсти, обтянутой белой, почти прозрачной кожей, под которой у человека вьётся извилистая корневая система лазурных вен. Молчит. Совершенно порядочный «человек», где-то между пятью и пятью тысячами лет.       И от этого становилось только хуже.       Ткань одежды колючая и жёсткая, как наждачка, а в кабинете жутко душно.       Утахиме обещает:       — Мы тебе поможем.       Тенши хочется сказать: «нет, спасибо, сами справимся».       Только никто её не спрашивал.

***

      Предоставленная ей шаманским техникум огромная комната пропитана естественным светом — окна простирались от пола до потолка, плотные тёмно-серые шторы раздвинуты. Вид отсюда хороший, на спортивную площадку снаружи и притаившуюся за пределами ухоженный территории техникума лес. Двуспальная кровать у левой стены, рядом прикроватная тумбочка, чуть дальше письменный стол, на противоположной стене расположился кондиционер и встроенный внутрь шкаф.       Шикарно, ничего не скажешь. Ещё и чисто, как в отелях с пятью звёздами.       Сатору сразу облюбовал кровать.       — Лучше, чем в твоей будке, — экспертно заявляет он, раскинув конечности в разные стороны.       Звезда морская.       Тенши подходит ближе и давит ладонями на матрас.       — Пожалуй, ты прав.       — Как и всегда.       Пока что комната казалась пустой, необжитой; одеяло, которым заправленная кровать, едва помялось под весом Сатору. Вещи Тенши сомнительно добрая тётя Утахиме пообещала доставить, но на это уйдёт какое-то время. Телефон пока полежит бесполезным кирпичом в прикроватной тумбочке.       Сатору приглашающе перекатывается к стене, освобождая место для неё.       Наверное, пришло время расспросов.       Под рёбра, по ощущениям, кто-то загнал тупое, проржавевшее от хозяйского безразличия лезвие — ни согнуться, ни разогнуться. Силы перед важными разговорами покинули её, рассыпаясь блеском светлячков в рассветный час.       Тенши осторожно забирается ему под бок.       Затянувшееся молчание прерывает Сатору:       — Ну? Не хочешь меня о чём-то расспросить?       Она вслушивается, как звук урчит в его груди, поднимаясь выше, как гусеница, обращаясь глубоким голосом.       — Я… — она издаёт жалкий протяжный звук, пока соображает. — Разве я хочу что-то спросить?       Лезвие под рёбрами движется глубже.       Когтями он подцепляет край её рубашки и слегка, всего слегка, задирает, но кожу всё равно печёт, сразу во всех местах. Тенши прячет лицо в подушке.       — Попробуй ещё раз, человечек, — голос опускается до шёпота. Рука ползёт выше, касаясь мягкого живота. — Серьёзные вопросы для серьёзной женщины, м?       А как стелит-то…       Тенши жуёт подушку, рефлекторно втягивая живот. Он давит сильнее, большим пальцем поглаживая нежную кожу.       — Ладно, — глухо соглашается она. — Хорошо. Ты знаком с этой Утахиме?       Начать можно с самого свежего, едва случившегося. Тенши всё ещё ощущала, как шевелятся тонкие, прозрачные пушковые волоски на шее, хотя случилось примерно нихрена. И это ещё с большой наценкой. Запоздалая истерика?       — Я был заперт в храме примерно тысячу лет, — рукой он заползает дальше, к пояснице. — Откуда мне знать женщину, родившуюся… лет пять назад?       Тенши отрывает лицо от подушки.       Звучит логично, поэтому сомнения она оставляет при себе, жадно коллекционирует их в той самой разбитой шкатулке.       — Что насчёт шаманов? Ты ведь хочешь их всех убить.       Честно говоря, Тенши не уверена, что конкретно имела ввиду, а плохо сформулированный вопрос приведёт к такому же плохо сформулированному ответу. За неимением информации, даже такой ответ устроит её. По крайней мере сейчас.       — Хочу, — он позволяет себе мечтательную улыбку, способную растопить даже самое холодное сердце. — Мы, можно сказать, природные враги. Чудовища и те, кто призваны от них избавляться, понимаешь?       Она не отвечает, но то и не требуется. Сатору продолжает:       — Они все хотят меня убить. Или использовать, если могут.       — А они, разумеется, не могут?       Его бёдра — узкие и твёрдые, с острой тазовой костью — прижалась к её, мягким, защищённым щедрым слоем жира. Что-то помягче упирается следом, ниже, гибче… Ледяным ветром по позвоночник прокатывается дрожь; Тенши рефлекторно передёргивается. Её спина выгибается под давлением чужой ладони.       — Могут, — его когти болезненно вдавливаются в кожу. — Разве маленький уязвимый человечек станет для них угрозой?       О, они пришли к этому.       — Твоя жизнь зависит от моей, так?       — Как ты догадалась? — он в притворном удивлении приоткрывает губы. — Даже намёка не было.       Шея у Сатору длинная, по-своему красивая, с выпирающим изгибом кадыка, подёргивающимся, когда он глотает. Тенши считала — не метафорический ошейник из чёрной кожи смотрелся бы на этой шее хорошо, а уж насколько бы практичен был, позволяя иногда за него дёргать.       — Интуиция, — сухо отзывается она.       Его лицо приблизились опасно близко. Тенши — почти — чувствовала мягкую, влажную кожу его губ на щеке, но это всё — иллюзия. Как несуществующее движение тонких пушистых насекомьих лапок по коже, когда слышишь мерзкое жужжание.       — Я в каком-то смысле… вошёл в тебя, — он издаёт смешок. — Проклял. В тебе бьётся моё сердце. Ты оказала мне услугу в том храме, маленькая Тенши.       Тенши в его руках дёргается, сильнее вжимаясь в него бёдрами.       — Скажи спасибо.       — Пожалуйста.       Идеально выглаженное одеяло под ними страшно скомкалось, частично сползая на пол. Сатору почти не шевелится, пока Тенши во всю ворочается, пытаясь выскользнуть из цепкой хватки. Только больше устаёт.       — Чего ты хочешь? — выпаливает она, откидывая голову назад.       Комната перевернута. Тёмный пол сверху, белый потолок снизу и соединяет их растекающееся кофейно-молочное море стен. Всего через мгновение перед ней снова оказывается лицо Сатору — он нависает над ней, вытащив руку из-под рубашки. Расстояния между ними стало больше.       Тенши об ответе догадывалась лишь смутно. Представить, что неведомая тварь хочет сотворить с человеческим миром легко, вариантов тьма тьмущая, но сказать точно — невозможно. Ничего хорошего для человечества.       Он собирается ответить. Тенши чувствует, как расширяется его грудная клетка.       Их прерывает стук в дверь.       Со всей возможной скоростью она из-под него выползает, вместе с одеялом оказавшись на полу. С четверенек поднимается на ходу, спеша распахнуть дверь уже-своей-комнаты. Вся раскрасневшаяся и растрёпанная, словно после случайного дневного сна.       Сатору садится.       У двери, на уровне человеческого роста висело зеркало в миленькой, расписной раме, совершенно не вписывающейся в строгий дизайн комнаты.       Тенши позволяет себе мгновение перед зеркалом, пока приводит в порядок растрепавшиеся волосы, приглаживая их пальцами. В радужке серых глаз, на самом краю, возле границы с белком застыл чёрное пятнышко, от которого волоски на шее встают дыбом.       Она открывает дверь.       Моргает.       Один раз.       Два.       Никого.       Она закрывает дверь. Оборачивается.       Сатору склоняется голову к плечу.       — Что-то случилось?       Тенши садится на корточки, до боли дёргая себя за волосы.       Мир превратился в сияющую, искрящуюся тёплыми огнями карусель. Она пытается заземлиться, падая на пол, прижимаясь разгоряченным потным лбом к холодном полу. По подбородку стекает слюна.       — Ты поглотишь мою личность?       Она кусает себя за язык. Сердце подскакивает к горлу. Уже второй раз с момента встречи с этой подозрительно приятной Утахиме, до этого — недвижимая гладь морская, абсолютный душевный штиль. Удивительное спокойствие, если задуматься хорошенько над всей ситуацией.       Тенши обычно не думает, а когда думает, становится слишком поздно, иначе Сатору в её жизни и не появился бы.       Последствия глупости.       Сатору к ней подходит медленными шагами, намеренно стуча деревянными лакированный сандалиями по полу. Каждый стук отдавался в напряжённом маленьком черепе ударом кузнечного — как в фильмах — молота. Что-то у виска дёрганно пульсировало.       Он опускается рядом с ней. Дорогущая белая ткань древнее даже этого шаманского техникума собиралась складками, и Тенши механически бездумно потянулась разгладить их.       — Будет не страшно, — ласково-снисходительный тон холодным шёлком бродит по воспалённой человеческой коже.       Хочется заснуть.       Довериться.       Спрятаться за ним, как он предлагал.       Тенши царапает себя, и пристально, до выжигающих сухое глазное яблоко слёз пялилась на сморщенные, сжавшиеся коротенькие пальцы в множественных коротких заломах-сгибах. Из свежих ран сочится горячая кровь. Она щедро впивается отросшими ногтями в кожу, сдирает её, добираясь до мяса…       Её останавливают. Сатору невесомыми поцелуями скользит по оставленные ранам; разорванное алое мясо быстро сплетается, покрываясь новыми, почти младенческими пластами кожи. О ранах напоминали только ярко красные разводы крови.       Тугая пружина в груди разгибается.       Сатору проводит по этим разводам языком, и всё возвращается в норму.       Мир перестаёт бешено вращаться, сливаясь в нелепое размытое пятно. Совершенно обычная комната, где, возможно, стоило бы распахнуть окно — дышать нечем. Сегодня оказался на диво хороший день, чтобы устраивать сцены.       Сердце у неё теперь бьётся нормально. Тенши сжимает рубашку на груди.       Из горла у неё вырывается трескучее, давно прогоревшее:       — … спасибо?

***

      Вещи привезли всего через несколько дней. Утахиме всего на мгновение заглянула проверить, как Тенши расположилась в её техникуме, и быстро упорхнула после короткого, вежливого диалога.       И то ли Тенши разучилась доверять людям, то ли Утахиме действительно странная, но от неё по спине бегали холодные мурашки. Какая-то уж слишком милая и терпимая, словно мама. А может, директор образовательного учреждения таким и должен быть.       Только Утахиме в списке вопросов последним местом идёт.       Голова взрывается болью. По ощущениям — мозги по стенкам расплескались.       — Соберись, — рявкает Сукуна.       Рука у него тяжёлая.       — Прости, — она потирает несчастный затылок.       Проблемы решают по мере их поступления, а у неё должки висят ещё с последнего неудачного свидания.       — У всего живого около разумного есть проклятая энергия. Рождённая из негативных эмоций магия… За эту херню мне платят слишком мало.       А Тенши считает, что ему переплачивают. Вслух, правда, издаёт согласное мычание. У него тонкая душевная организация, зато разлёт плеч шире реки Тонэгава в восточной части острова Хонсю. Зубы жалко.       Первый вводный урок. С подзатыльниками, злющим учителем и, возможно, немедленной казнью за любой лишний вздох.       Сатору не пустили. Он потерянным котёнком ошивался у двери, потому что отойти дальше не получалось.       Дерево в тренировочном — предполагает Тенши — зале изрезано резкими, бежевыми линиями иероглифов. Если прищуриться, то можно прочитать «маёкэ» и «мамори» — ближайшие к ней символы, оставленные на тонкой деревянной раме двери.       Ей даже интересно стало, как сюда Сукуна попал, и не должен ли он тут же загореться или рассыпается прахом. У Сатору шансов попасть в этот зал и то больше.       За нелепый смешок она получила болезненный удар по колену, от которого согнулась. В скрипе и хрусте своего коленного сустава Тенши слышит яростное возмущение. Пришлось принести множество пустых извинений, потому что Сатору рядом нет, а жить всё-таки хотелось.       — Проклятая энергия берётся из негативных эмоций. Люди и животные сами её производят, на растениях и насекомых проклятая энергия оседает, намеренно или случайно. Живое существо или предмет можно проклясть.       Если подключить Сатору, как источник питания, то сколько можно сэкономить на электроэнергии?       Тенши перекатывается с пятки на носок, когда боль в колене утихает. Сцепив пальцы в замок за спиной, приятно потягиваестя, зарабатывая от Сукуны молчаливое обещание задушить её ночью подушкой.       Грудь полнится терпкой, пропитанной фильтром сепии ностальгией. Как в старые добрые времена.       — Хорошо, поняла.       Пока не сложно. Сукуна на удивление простым, доступным самому последнему идиот — Тенши передаёт себе привет — языком объясняет основы… Которые ей стоило бы узнать до появления шаманов. Сатору пытался. Тенши слушала постольку-поскольку.       — Шаманы управляют проклятой энергией.       Но она чётко запомнила, что проклятья — не такие, как Годжо, другие, с которыми познакомиться ей пока не довелось, — рождаются из совокупности негативных человеческих эмоций.       Тенши старается восполнить всё, что упускала в пугливых попытках отгородиться от всего волшебно-мистического.       — Тебе придётся научиться управлять своей проклятой энергией.       Тенши чешет подбородок, оставляя горячие розоватые полосы ногтями.       — У меня получится? Просто письмо в одиннадцать мне не приходило, не знаю, — она ерничает совсем вяло.       И, видимо, заметив это, Сукуна решает обойтись без немедленной казни. Или ему всё равно, потому что она не Годжо — на неё можно не реагировать.       Тьма робко пряталась по углам обитого тёмным деревом зала, западая в ровных полосах резных защищающих иероглифов. Маленькие пятна темнеют в тех местах, где поверхности стыкуется между собой, а дальше плоские тени бледнеют, не доходя до посетителей исчезают.       Отступая поближе к центру зала, Тенши так за один цепляется ступней. И задерживается совсем по-детски проходясь по нему второй ногой, чтобы сравнять ощущения.       — Всё ещё боишься темноты?       Тенши распрямляет сгорбленные плечи, но тут же, потеряв внимание, ссутулится вновь.       — Мне не пять лет, — а потом, теребя рукав рубашки пальцами, выдаёт: — С твоего отъезда многое изменилось.       Его лицо — жёсткое, с твёрдой, широкой челюстью — выражает насмешку. Притаившееся в приподнятых уголках губ унижение, от которого неприятно, леденяще сводит кости.       Тенши дёргает выбившуюся ниточку из рукава, до покраснения наматывая её на кончик указательного пальца.       Сукуна складывает руки на груди. Рукава рабочей — учительской — куртки обтягивают широкие, крепкие плечи.       «Размерчик» — иронично думает Тенши. — «Кинг-сайз».       — Заплачь, — где-то в уродливо тусклых, словно выцветших от времени, голубых радужках виднеется мутная чернота. — Если тебе станет легче.       Чернота — отражение её самой. Утопающей, бесформенной, униженной.       Почему-то в детстве он казался ей приятным настолько, что сердце предательски трепетало в груди, наполняясь той самой розово-звёздной влюблённость. И до сих пор оборванная связь — общее детство —сдавливает лёгкие заводским прессом. Но теперь становилось мерзко на душе. Каждое грубое слово оставляло мшистый осадок.       Тенши хочется сделать всего две вещи: сбежать и ударить его в лицо ногой. В другом порядке эффективнее, но бежать — всегда её первая мысль. Идея фикс: благодаря подобному механизму она до сих пор жива.       Она замирает. Красная кожа уже синеет, поэтому нитку приходится размотать.       — Обязательно, позже, в подушку, — Тенши отступает.       Сатору слишком далеко, чтобы позволять себе необдуманные поступки. Да и до Сукуны ей не дотянуться. Нападать на высокого мужчину, живущего в спортзале дольше, чем дети учатся в школе — глупость, которую даже Тенши не готова совершить.       Она глотает всё.       — Отлично, — голос его становится бесцветным. — Попробуй меня ударить.       Из неё вырывается какой-то задушенный полувопросительный стон. Связующий кабель в голове разошёлся.       — Ударить, — скучающе говорит он.       — Я позову Сатору?       — Нет.       Тенши поджимает тонкие губы.       — Я думала, мы будем заниматься глубокими духовными практиками и открывать мою чакру.       — Думать явно не твоё, — он полусмешливо фыркает. — Мне надо знать, с чем я работаю.       Тенши показательно щупает свой жирок, обильно собирающийся у плечей.       До хоть сколько-нибудь стоящего противника ей далеко, как ползти крабом до Сайтамы. И, по дурости, Тенши совсем не рассчитывала на физические нагрузки, хотя стоило бы. Не просто же так Сукуне мышцы понадобились? Уж явно не для нежной сидячей работы в офисе.       Ей мерещится довольный Сатору, медленно, чтобы угадывалось каждое слово, двигающий губами:       «Я говорил».       — Давай-давай. Чем быстрее сделаешь, тем быстрее освободишься.       — Если хотел меня ударить, то мог бы сделать без прелюдий…       Тенши нападает. Вернее пытается. Разбегается и…       Мир погружается во мрак.