Как бог, как дьявол

      Из тела Его сочится река златая, коленнопреклоненные воздевают руки к Нему. Они молятся Ему. Они молят Его.       Дай.       Дай.       Дай.       Из под пальцев его сочится бесконечная пустота — Ничто в своей истинности. Жадные руки да не коснутся плоти священной, пока того Он не захочет Сам.       Дай.       Дай.       Дай.       В глазах Его — небо бескрайнее, пугающие глубины океана, столкновение ледников, последний приют душ утомлённые существованием. Всё канет туда — Пустота безлика, Пустота безразлична, Пустота равнодушна ко всем.       Дай.       Дай.       Дай.       И слова Его — ложь. Мудрость, застывшая на губах нектаром сочнейшим, знание, притаившееся на языке маленькой ягодой. Что ищешь тут, заблудший? Что жаждешь? Что за инстинкт толкнул тебя на мира край? Один вопрос — один ответ.       Дай.       Дай.       Дай.       Всё, что не попросишь, исполниться способно. К рукам воздетым верующих и нет, по капле золото стекает, в их уши льётся сладость знания запретного, и ложь так плотно срастётся с костями, что реальностью становится.       Дай.       Дай.       Дай.       И Он отдаёт.       Всё отдаёт. Вскрывает свою плоть, питает оголодавших — собой ли, знанием ли. Смотрит прямо, в глаза, заглянуть за край небес позволит, коли сего захочешь.       Дай.       Дай.       Дай.       Однажды на гнедом коне приходит голод страшный. За ним — Чума, Война и Смерть сама. Земля беслодна, пересыхают реки, дождей всё нет; болезни раздирают истощенных, война отнимет и последнее немногое. Люди умирают.       Дай.       Дай.       Дай.       Так мало отдаёт Он.       Им нужно больше.       Чёрный-щенок-когда-то жмётся к Его ногами, так яростно он тявкает, так пригибается в прыжке — перегрызть шею, раздавить трахею, проломить грудную клетку. И визжит отчаянно, как Он кричал когда-то.       Им нужно больше.       Золото питает сухую землю, прорастает здоровый урожай. Золото стекает в сухие глотки, исцеляются больные. Золото утешает души властвующих, возвращается мир. Золото течёт безостановочной рекой. Не лжёт. Не может. Сомкнуты уста.       Не заглянуть уж за край небес.       Сменяются эпохи, из маленьких ростков деревья пробиваются и расцветают исполинской мощью, опадают листья и засыхает ствол живой. Из маленьких домишек мирных в бетонные могилы, муравейники человеческие. Золото всё течёт. Они множатся, живут.       Щенок больше не визжит.       Нет щенка.       Они коснулись. Коснулись священной плоти. Осквернили. Осквернили. Осквернили.       Золото всё течёт.       Нечего Ему отдать. Всё отдал, что было только.       Теперь он видит сердце — живое, тёплое, бьющееся. В груди так пусто. Пусто. Пусто.       Всё канет в Пустоту. Ничто однажды отступило, и полилось на землю злато, питая землю. А кто будет питать его? Пустота беспощадна, ненасытна, всегда-всегда-всегда голодна. И в Пустоте нет ничего. Совсем.       Они вернутся. Однажды обязательно вернутся.       Бежать от него что бежать от смерти.       Он.       Настигнет.       Всех.

***

      Темнота.       Тяжёлые веки смыкались сами собой, но в моменты, когда их удавалось разлепить, виднелась лишь расплывающаяся мутными пятнами тьма. Казалось, что в отсутствии света есть… Свет. Окон здесь не было. Стоит лампе выключиться, как утопает комната в густой тьме.       Сердце глухо билось о рёбра.       — Плохой сон?       К потной шее липли волосы.       — Несомненно, — отвечает незамедлительно.       Бледным мерцание по кровати растекается Сатору. Его мало, даже когда много.       Хочется спать.       И всё же панически мечутся в голове мысли, прокручиваются иллюзорные образы болезненного сна, а следом — всегда — вопросы. Сначала один, затем второй и так, пока ответы не закончатся. Спросить — задушит жаба.       Гордости в Тенши не так много, как хотелось бы. Гордые живут мало, даже будучи сильными. Жить ей хотелось долго. Счастливо, конечно, тоже. Но выживание — ступень первая, самая необходимая. Остальное — потом.       И всё же.       Раньше надо было спрашивать.       Тенши предпочитала цепляться за свою спокойную, тихую, мирную жизнь в маленьком городке, почти что не признавал существование духа рядом. Хотелось обмануться. Всё в порядке будет. Ничего не происходит.       Я не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле, а значит, я защищён от зла.       Согласилась бы дать ему волю раньше, и, может быть, жила бы, как императрица. Та самая, из сказок о бесконечной любви, мужских подвигах ради внеземных красавиц с целым царством… Думать вообще бы не пришлось.       И слова Его — ложь.       — Мне утешить тебя? — он белозубо улыбается.       Множество глаз голубых.       — Поцелуешь в лобик и сказку на ночь расскажешь?       — И не только в лобик, и не только сказку, — он приближается, почти соприкасаясь с ней носами.       В горле встаёт ком.       Сатору большой. Очень большой. У него длинные конечности. Но тонкий, словно тростинка. Ему было легко уместиться рядом с Тенши, даже если его макушка неприятно касалась изголовья кровати.       Сглотнуть, как можно тише.       — Ты такой милый.       Мыльные образы не исчезают. За эти изображения — золотые реки, верующие в молитвах и чёрные лисы — она продолжает цепляться. Отвергать, игнорировать теперь не выход. И никогда, на самом деле, им не было.       Во рту разливается мерзкий металлический привкус. Ей казалось, что забыть каково на вкус живое, сырое сердце — легко. Нет, вовсе нет. Это невозможно. Страшный опыт останется с ней, пока не оборвётся дыхание…       В Пустоту.       Сейчас, если подумать…       Было ли то его сердцем?       — Это я.       Жуткий Сатору. Мистический Сатору. Сатору, чьё существование она не хотела признавать до последнего. Сатору, который спровоцировал бойню в заброшенном храме. Сатору, слово нарушивший. Выжил-то не победитель.       — И хвастливый.       — Просто знаю, что я лучший.       С другой стороны Сукуна. Злобный мальчишка из детства, чувства к которому, как чудилось ей, будут жить всегда, иногда слабее, иногда зажигаясь сильнее. Злобный мальчишка, злобный прыщавый продросток, сейчас злобный взрослый. И человек. Он — человек. Он бойню не устраивал.       — Хвалить не буду.       — Так ты уже.       — Подарок на день рождения.       Не долго она думала, прежде чем сделать выбор.       Они оба чего-то от неё хотели. И пока они хотели этого чего-то, она живёт. Сукуна из тех кто душит котят по выходным, растлевает девственниц и забивает бабушек топором. Широкой души человек. Жизнь Тенши зависит от его решений, а вот Сатору… Привязан к ней.       Тенши способна затянуть поводок.       Великая глупость не воспользоваться такой силой.              — Надеюсь, — вздыхает он, — ты примешь правильное решение.       И правильное решение, разумеется позволить ему кошмарить этот мир. Отвернуться от летящих брызг крови, наслаждаясь своими безделушками — одеждой, едой, предметами роскоши?       Будет ли гореть мир, Сатору?       Тенши подкладывает ладони под голову.       Сатору продолжает:       — Но я здесь. Всегда здесь, чтобы тебя защитить.       Ведь без тебя я умру.       Только тупой не догадается.       Его пальцы задумчиво перебирают пряди её волос, как перебирает рассыпавшиеся из клубка нитки кот — сытый, наигравшийся. Длинные ногти едва царапают кожу головы. Приятно. По чужому велению исчезает чудовищная, терзарющее сердце тревога.       Бибиди, бобиди, бум?              — Спасибо, — её губы растягиваются в улыбке. — Я благодарна тебе.       И слова Его — ложь.       Так её тоже.       Кто, как не человек, солжет всех лучше?       Перед подписанием контракта с демоном — так учат фильмы — всегда стоит хорошенько подумать, обязательно прочитать мелкий шрифт. Принимать полностью осознанное решение… Но как бы хорошо ты не думал, демон всегда оказывается умнее. Переиграть его на его же поле — влажные мечты.       Думать надо было, прежде чем тащиться хрен знает куда. Поздно ныть.       — Спи, маленький ангел. Я посторожу.       Тенши закрывает глаза.       Множество изменчивых снов наполняют её голову с момента образования этой связи. Чем дольше она «проклята», тем больше погружается в глубины чужого сознания. Сил беспокоиться о целостности своей личности уже нет.       Сатору жуткий.       Сатору милый.       И абсолютно точно зависимый от неё.       Сукуна со своим ультмативный недо-выбором проиграл ещё до начала этой вражды. Спокойной жизни — Тенши уверена — не будет, даже если проклятье снять.       Она всегда будет знать чуть больше.       Холодные губы касаются её лба.       Наваливается такая усталость, будто она весь день бегала по стадиону, от рассвета до заката. Погружение такое резкое оказывается — падение в воду с большой высоты.       Теншни засыпает, чтобы увидеть очередной сон.       Чтобы смотреть на мир Его глазами.

***

      — Если проклятье не снять, то он поглотит твою личность.       — Ага.       — Твоё тело будет жить, но тебя не будет.       — Звучит не очень.       Сукуна хлопнул в ладоши:       — Такими темпами эволюционеруешь до коровы.       С возвращением Сукуны поднималась Тенши в спешке, едва разлепив глаза, уже очутилась на улице. Такую, голодную и грязную, он доставил её… Куда-то. Наверное, у Сукуны язык отсохнет, если он решит всё объяснить.       Что сейчас, что в прошлом…       Так же молча навсегда — думала она тогда — уехал из маленького родного городка, ни слова не сказав. Не попрощавшись. Обида исдохла, стоило только слезам закончиться. Лишнее это. Никому не нужное.       Сейчас он вернулся. Бросил её барахаться, как котёнка в море, пока сам наблюдал с берега. Достаточно того, что она может дышать, да? Сохранить её живой — да. Целой? Как получится.       Гандон — вот он кто.       Сатору хотя бы милым притворяется.       Объяснение Сукуна кинул ей, как кость собаке. Правда, к пункту назначения оно никакого отношения не имело. Зачем пояснять такие совсем не важные вещи? Кому это надо? Только к проклятому духу, неотступной тенью следующему за ней.       Вот что его интересует.       — И так. Я типа одержима?       — Ты типа проклята.       Мило.       Очень мило.       А как понятно-то.       — Можно, пожалуйста отдельное объяснение для тупых?       — Твоя ручная собачка наложила на тебя проклятие, — он закатил глаза. — Связал себя с тобой. Понимаешь?       Работай, придурок.       Нестерпимо хотелось пнуть его.       — Допустим.       Пока всё очевидно. Стоит поменьше смотреть фильмов со всякой паранармальшиной, плохо сказывается на психическом здоровье. Не видимая для «обычных» людей туша под два метра, вероятно, тоже.       Концепция проклятья. Проклятый дух. Наложеное проклятье.       Надо было раньше спрашивать.       — Оно, скорее всего, сотрёт твою личность.       Тенши оборачивается.       Король Проклятий стоит за её плечом. Всё ещё шестиглазое чудище, вышедшее из жопы мира, со своими потрясающим губами и сладкими обещаниями. К ней чудовище всегда ласково. К ней чудовище льнёт, словно ручное.       — Да не. Не может быть.       — О да, я такой хороший мальчик, — Сатору весело щурится двумя парами глаз на лице.       Или может.       Сукуне она доверяла меньше.       Интересовал его проклятый дух, не Тенши. И пока проклятый дух зависит от её жизни, есть резон спасать её шкуру… Как и избавиться от этой одержимости. Ведь тогда зависимость Сатору исчезнет. Так это работает?       Личность страшно потерять.       Губы Сукуны дёргаются в оскале:       — Твоя псина помойная при любой возможности руку откусит.       Скорее всего.       Он не уверен. Он предполагает.       Тенши молчит.       — Ты можешь думать, что контролируешь его…       Насколько ручной зверь… Ручной?       — Что он с тобой честен…       Он может лгать.       — Что предоставляемые им условия прозрачный, просты…       Но может быть и честен.       — Но, в конце концов, это проклятый дух. Оно способно только разрушать.       Из тела его сочится река златая.       И ты.       Ты тоже.       Ты никогда не был создан для чего-то, кроме разрушения. От первого вздоха ты только разрушал: чужие клички, чужие игрушки, чужие зубы, чужие чувства… И цели твои такие же неясные, непонятные. Не так уж сильно ты отличаешься от проклятого духа.       — Ого, ты прям милашка, — она вытягивает ноги вперёд, едва касаясь ступнями его штанины. — Так обеспокоен моей судьбой.       Сатору в основном молчит.       Очень на него не похоже.       Плохой знак.       — Просто ты дура, — Сукуна отодвигается. — Которая подцепила паразита.       Настоящий джентльмен.       — А моя работа от паразитов избавляться.       Тенши кусает себя за язык.       Хуево справляешься.       Было что-то в Сукуне такое, что цепляло — рыболовным крючком — за внутренности. И зацепившись, начнёшь считать его грубость очаровательной. Что-то мазохисткое есть в этом. Восхищаться, когда тебя смешивают с дерьмом.       С этой иглы Тенши слезла.       Или её сняли.       Сатору кладёт подбородок на её правое плечо.       — Расскажи об этом побольше, — просит она, хлопая ресничками.       Да мы не близки.       Пока они сюда добирались, разглядеть удалось самую малость: лес, высокую каменную лестницу, тории и строгое здание, так похожее на школьное. Вместо экспресса обычная чёрная машина, вместо шикарного замка… Это. Какая магия, такая и школа?       Сукуна на входе грубо подтолкнул её ко входу.       Сукуна скривился:       — Мне за это не платят.       Гнида, как она есть.       Тенши сама особым трудолюбием не отличалась — выполнить ровно столько, сколько требует трудовой договор, и ничего сверху. Но неужели сложно объяснить, куда они приехали и что будет дальше? Ему же так хочется снять это проклятье!       — Бедный. Тебя пожалеть?       Смешок Сатору. Прям на ухо.       Наверное, сейчас её ударят.       Красивые обои, кстати. Стена сверху обита обоями мягкого бежегого цвета, снизу же деревянные вертикальные панели. Пол крепкий, под ногами не скрипит. Стул — очаровательно — для неё и кресло для него. Бережёт свою попу.       — Как думаешь, сможешь прожить без языка? — задумчиво Сукуна осматривать свои крашеные ногти.       О, если бы не Сатору, то Сукуна давно уже давил бы ей трахею…       Её бы здесь не было, если бы не Сатору.       В моменте легко забыть.       — Очень сомнительно.       — Тогда не распускай его.       С Сукуной нельзя говорить… Можно закончить. Любое слово, какое позволить можешь по отношению к близким, для него — алая тряпка. Её терпели, зато другим прилетало. Может, за неё тоже прилетало.       — Спасибо, что предупредил.       Красивое окно. Чистое, без разводов.       Содержательный вышел диалог.       Сразу видно хорошего работника и добродетельного гражданина, всей душой жаждущего помочь пропавшей в беду девушке. Хорошая профессия, шаманство ваше. Какая-то часть Тенши понимает, почему Сатору их невзлюбил.       — Будем сидеть дальше?       — Да.       Его лицо лучше смотреться будет после удара сковородкой.       — Я пошёл.       Много вопрос крутится на языке, общая суть которых описать можно двумя словами: «ты охуел?». Сразу отвечает себе: «да, охуел». И всё же наскреблось немного серого вещества у неё, чтобы промолчать.       Искренне, со всей душой, от чистого сердца хотелось вцепиться зубами в его ногу. Сырое мясо тупыми человеческими зубами тяжело жуется, и всё же кожу прогрызть, при особом желании, получится. До мышц не доберётся — по зубам получит раньше.       Дверь открылась бесшумно. Тенши даже вздрогнула, когда пятно с боку неожиданно — только для неё одной — зашевелилось. Так не хотелось поворачиваться, знакомиться с кем-то новым, имеющим отношение к магическому миру. Вообще ни с кем.       Новые знакомства — они всегда к беде.