Föreställd verklighet

Лето. Начало шестого утра. Весь район спит, только в окне моей кухни горит свет. Завтрак — пара бутербродов с маслом. Кофе. Отец собирает вещи и пакует канистру с бензином, которую очень боится мама. Я кое-как запихиваю в рот корку без масла и бегу к машине. Сегодня с буду взрослым, сегодня я на переднем сиденье! Рассвет, яркие кучевые облака, на полях туман и видно лужи, затопившие небольшие участки колосистой невы. Пустая трасса, только изредка по противоположной полосе в сторону морей едут дальнобойщики. К слову о дальнобойщиках… Однажды я видел, как к машине дальнобойщика, которая медленно остановилась возле обочины трассы, подошла крашеная проститутка. Она выглядела как подделка подделки какой-то дешёвой подделки на подделку Барби, которая была сделана в стиле «Сумасшедшие, крышесносные, бомбезные 80-е»: фиолетовые растрёпанные волосы (очевидно, парик), короткая джинсовая юбка (как я только что узнал: многослойная микро), посредственные лодочки и пластиковая, реально пластиковая, сумка-чемоданчик, как и было у кукол, с которыми играли девочки в детском саду. Я не сразу понял, что это за дела, но теперь это одно из важнейших воспоминаний, которые изменили мою личность. (Хи-хи, ха-ха). И вот едем мы с отцом под «Небо славян» или «Трассу Е-95». Едем на дачу. Путь занимает всего лишь полчаса, но я так люблю поездки куда-то, что этих тридцати минут мне хватает, чтобы настроение улучшилось. Теперь я был настроен работать и всячески помогать. С отцом на даче, под музычку и хорошее настроение, оставшееся ещё с раннего утра, я был готов выполнить любую работу: от заварки чая, до перевозки коровяка. Мы немного послушали «Алису», а потом решили работать, наслаждаясь тишиной. В городе такого умиротворения не найти. Даже если зайти далеко-далеко в дикую часть парка, всё равно шум поездов и машин будет прекрасно слышен. Я по молодости не понимал этой ценности, но отца расстраивать не хотел, поэтому соглашался, что тишина лучше. Прошло немного времени, я полил поляну горчицы (этот небольшой участок отец отдал в моё распоряжение, я прополол его, вскопал и посеял горчицу, которая быстро взошла и уже была пригодна в пищу). Отец же что копал. — Чаю заваришь? — спросил он. — Да, конечно. Отец попросил собрать определённый набор чайных трав, которые росли у нас на участках, и заварить свежаком. Мне нравилось это занятие, я прекрасно разбирался в сортах, пропорциях и том, как в принципе должен выглядеть листик, природный для чайного набора. Фенхель, мелисса, шалфей, малина, ромашка — по отдельности в чашке они прекрасны, но если смешать всё сразу, то они перебивали друга друга и во рту появлялся вкус приторного сена. Не знаю, как отец пил это, но ему, как он говорил, нравились мои чаи. Солнце взошло, стало припекать. Это не останавливало от чаепития ни меня, ни отца. Мы перепробовали все наборы трав и распили банку сахара, но в сарайчике ещё была коробка отсыревшего чёрного чая. Игра на термо-выживание только началась. Теперь предстояла другая часть плана. У какого-то дедушки, что жил на другом конце дачного посёлка, были коровки. Всем известно, что коровяк, ака коровий навоз — одно из лучших биологических удобрений для растений. Дача молодая, растения слабые, им нужна была подпитка. Поэтому мы, вооружившись лопатами и тачкой, несколько часов ходили туда-обратно, таская навоз на свой участок. К середине дня мы оформили основание кучи, в следующий раз накинем наверх и потом, в третий заезд на дачи, закончим оформление, будет красивая, геометрически верная куча. Лепота. Пока отец ещё брал меня с собой, мы много разговаривали. Я закидывал его странными фактами, вроде таких: за час использования наушников количество бактерий в ухе увеличивается в семьсот раз. Если зевнуть рядом с собакой, она тоже зевнёт. В португалии дождь является уважительной причиной, чтобы не ходить на работу. Чтобы поднять килограмм веса, нужно двести пятьдесят гелиевых шариков. И прочий бесполезный бред. А он удивлялся, сколько ж я могу болтать без умолку. Потом, я точно помню, было что-то мортально философское, что заставило почувствовать меня особенным, выделило среди других членов семьи. Ближе к концу, отец оставил меня, чтобы я хорошенько полил всё притасканное дело. Нужен был процесс гниения, а он без влаги невозможен. Как-то так. Потом был обеденный перерыв. Из битых кирпичей я собрал подобие мангала, нарезал свежих веток, ободрал, обмыл, достал из полотенец (чтобы не грелись сильно от температуры воздуха) сосиски, хлеб и какой-то соус, прикинул, что к чему и стал собирать шалаш на костёр. В свои одиннадцать я мог сложить грамотный хороший шалашик, поджечь и наклепать годных углей, чем, конечно же, сильно гордился. Среди всех братьев я такой один был: способный, обученный, а, главное, заинтересованный. Не прошло и года, как я уже пил очередную чашку сладющего чаю и крутил сосиски над углями. Они лопались, шипели, шкворчали. Слюнки текли от их вида. А это всё в хлеб и с соусом… Когда первая партия была готова, угли немного поутихли, поэтому я добавил в высоту пару кирпичей, положил на них импровизированный шампур со второй партией сосисок и пошёл мыть картошку. Это было по большей части для меня, но отец тоже картошку любит. Когда он закончил со всем, что запланировал, то пришёл ко мне уточнить, когда еда. Я обрадовал его тем, что всё уже почти готово. Нужно было только собрать себе бутер и дело с концом. Картошка была на «десерт». — Зелени бы. Я без лишних уточнений пошёл к грядкам и собрал всевозможной зелени: укроп, петрушка, кинза, салат. Всё это посадила мама, оно было здесь очень кстати. Мы начали трапезу, поглядывая на чашки с только что заваренным чаем. Готовить на природе было необычно, я, оказывется, тот ещё шеф-повар, мои умения уходят далеко за пределы яичницы, гренок и гречки. Пока мы, как могли, растягивали удовольствие, подоспела картошка. С пылу, с жару. Я обжёг руки, а потом и рот. Но это было так вкусно, что мне даже соль не пригодилась, хотя в плане солёности пищи я очень привередлив, так какая речь могла идти о том, что я обжёгся. Закончив обедать, мы побеседовали и подвели итоги сегодняшнего дня. Мы собирались домой и дачная часть заканчивалась. Собрав вещи, мы упаковали всё в багажник, потушили костёр и поехали домой, уставшие, но с чувством выполненного долга. Я ехал всё на том же переднем сиденье, глядел на знакомые поля и думал. Много думал. Мне всё это нравилось, потому что я чувствовал, что всё внимание отца нацелено на меня. Он говорит со мной, слушает меня, даёт мне поручения, шутит со мной, смеётся со мной. Это мой отец, и сейчас он действительно для меня, как много лет назад, когда я ещё был единственным ребёнком в семье. Единственный ребёнок. Какие воспоминания! От них становилось грустно. Всего несколько часов… Сейчас мы вернёмся домой, отец снова будет в домашних делах и заботах, снова будет общаться с мамой, со своим братом, с младшим сыном, с племянниками. Снова он станет частью большой семьи, а я уйду в комнату, надену наушники, уткнусь в книгу и буду сидеть один, потому что не смог адаптироваться к нахождению в кругу этих людей. 𖤐𖤐𖤐 Тогда я был не в том возрасте, чтобы заранее думать о плохом, но оно всё равно настигало меня рано или поздно. Теперь же, спустя много лет, я вспоминаю об этих днях, и мне становится нестерпимо больно, потому что хорошие времена ушли. Я ни за что больше не проведу в таком ритме ни одного дня в своей жизни. Я теперь совсем другой, отец изменился, отношения стали совершенно иными. Пытаться всё же повторить дачную поездку, чтобы ощутить хотя бы ностальгию… Это жалко, мне от этого будет лишь больнее. Всё, что у меня есть: какие-либо размытые общие воспоминания. Ни записей, ни фотографий. Вот они, кнуты взрослой жизни: безысходность и тоска по прошлому. И вот что хочу сказать. Я любил нашу дачу. Я любил те каникулы. Я любил то время. Я любил того себя. И любил своего папу.