Судьбы и случайности

      Мастер по своей природе совершенно не принимал рутину. Его жизнь шла тогда, когда в его осиротелую мыслями голову приходило вдохновение, дающее волю его писательской руке. Тогда дни были спутанные, но тянулись нежно, текли, как вода, плавно и спокойно. Маргарита, зная его как свои пять, с грацией вампирши вытягивала его своими мягкими поцелуями, высасывала из него всю эмоциональную усталость. Так было на протяжении нескольких лет, пока Мастер писал свой изначально провальный роман.       Но вот, прошла первая неделя с того дня, как последнее предложение романа осталось чернильной надписью на белой бумаге. И тогда Мастер впервые за долгое время действительно прочувствовал, что значит рутина. Он просыпался в одиночестве, — Маргарита, к сожалению, уехала куда-то со своим мужем — курил традиционную утреннюю сигарету, занимался каким-то абсурдным, как ему самому казалось, бытом, а потом минутами, или даже часами, просто смотрел, как его роман пылится на дальней полке возле камина. Лёгкий треск костра, который раньше успокаивал тревожную душу, стал лишь раздражать. Хотелось просто взять горсть этих злополучных листов и бросить в огонь к чертовой матери, ведь кому нужно такое чтиво, которое прочитает лишь он и человек, которого он также считает частью себя, своей души. Хотелось услышать мнения, критику, ухватиться за какую-никакую славу в конце то концов! Но, к сожалению, о таком приходилось лишь мечтать. Даже спустя столько лет, его так и не приняли обратно в московскую ассоциацию литераторов, хоть тот старался извиниться, но Лиходеев, как и ожидалось, никак на это не отреагировал. Какое-то время Мастер всерьез задумывался над тем, чтобы написать что-то типично социалистическое, что бы партия точно одобрила, но Маргарита быстро его отговорила, да и сам писатель понимал, что ничего у него не получится, и даже у Бездомного, стихи которого были по наивному просты, душа лежит к злопроклятому социализму, что и делало его одним из любимчиков Лиходеева. В случае Мастера, его работа была бы просто тяжёлой и сухой. В общем, план провальный...       И как на зло, роман на душевные муки своего создателя никак не реагировал. Но по сути, а что он должен был сделать? Воплотить себя в жизнь, сжечь всю Москву, наказать, наконец, Лиходеева... И чем больше Мастер думал об этом, тем больше было его желание вернуться в МАССОЛИТ и хоть как-то, но заработать былое уважение, чтобы потом, найдя нужных людей, выпустить книгу в свет.       — Нужные люди, нужные связи... Выйдет, не выйдет.... Понравится, не понравится. Всё это бред! — шептал себе судорожно писатель, запивая волнение второсортным вином. Маргарита обещала привезти из поездки какое-то невообразимо вкусное и дорогое пойло, но пока приходилось пить лишь то, что получалось купить из тех денег, которые были бережно накоплены с тех скудных подработок, на которые Мастера еле брали. Мало кто, знайте ли, возьмёт на работу жалкого писателя, у которого лицо от страданий сжалось так, будто всю жизнь он был прибит к кресту, и кормили его только водой с губки.       «Нет, надо точно что-то делать, — отчаянно думал Мастер, меряя шагами комнату. Раньше по его гостиной нельзя было толком пройтись из-за валявшихся повсюду книг разнообразных классиков. Сейчас же, на почве ненавистной рутины, Мастер даже занялся уборкой, — так не пойдет. Не пойдет!»       Маргарита наверняка бы отговорила его от такой опрометчивой, импульсивной идеи, но возвращается Маргарита Николаевна только ко вторнику, а сейчас поздний день воскресенья. Может, Мастер бы и не задумывался сильно о старых приятелях-литераторах, но по воле случая сегодня около 6 часов на Патриарших прудах должна была пройти встреча начинающих писателей с уже более опытными в этом деле людьми. Вход туда, конечно, ограничен, но хоть Мастер уже не состоял в МАССОЛИТе, от этого он не прекратил быть писателем. И сквозь боль и отвращение, он всё-таки начал подбирать костюм на вечернюю встречу.

***

      Ветер безжалостно растрепал волосы измученного Мастера. Когда он выходил из своего подвальчика, он пару раз успел повернуть обратно, споткнуться, снова пойти вперёд, пока не оказался на Патриарших. Скопления людей были видны ещё на улице, отчего у Мастера кожа покрылась мурашками и он судорожно начал выстраивать концепции возможных диалогов. Сразу приметив в толпе знакомых людей, он представлял, как подойдёт к ним и начнет сходу восхищаться прошедшим парадом, о котором он слышал лишь краем уха, или какой-то из бесконечных речей Лиходеева, которые, правда, мало друг от друга отличались, так что на счёт такого врать было бы гораздо практичнее.       Подойдя, наконец, к толпе, Мастер постарался по-быстрому прошмыгнуть в здание, стараясь не попадаться никому на глаза. Добравшись до двери, он в спешке зашёл, сразу приметив, что эта встреча совсем не похожа на типичные встречи МАССОЛИТа, не было той напускной изысканности, танцующих и поющих дам в блестящих платьях, дорогого коньяка или виски. Куча молодых людей разобрались по небольшим кучкам и с соответствующей их молодости отдачей делились мнениями, опытом. Такая картина вызвала у Мастера приятное чувство ностальгии, но она быстро растворилась, как только кто-то его окликнул.       Как и ожидалось, это были его бывшие знакомые, которые, как только его обвинили в измене родине, сразу отвернулись от него. Но сейчас, с учётом прошедших лет, их мнение о нем, видимо, сгладилось, будто его отчасти забыли, но потом вспомнили, как старого друга. Рядом с теми знакомыми стояли Берлиоз, Бездомный и ещё некоторые лица, о которых, честно, вспоминать не хотелось. Мастер всеми силами сдерживал отвращение, обсуждая какие-то максимально поверхностные вещи, что оказалось гораздо легче, чем представлялось по пути сюда. Мастеру даже удалось перекинуться парой слов с Бездомным, но это, скорее, было дело случая, ведь Бездомный был очень возбужен возможностью чему-то "научить" новую волну писателей. Конечно, он уже не так молод, как был раньше, а взрослым свойственно вкладывать что-то в молодое поколение, даже если это "что-то" не совсем стоящее.       Вскоре Мастер смог обменяться любезностями почти со всеми бывшими коллегами. Некоторые даже успели повторно подойти к нему и что-то обсудить с приятной улыбкой на лице. Это лицемерие не вызывало у Мастера никаких приятных чувств, но зато он точно знал, что пришел не зря. Однако, Лиходеева на этом мероприятии не было, что не удивительно, но с этим пришлось только смириться. В конечном итоге Мастер просто петлял по залу кругами, срывая льстивые фразы с нужных людей, будто плоды, потом уходил, слушал сухие из-за своей цензуры стихи молодежи и возвращался обратно. Так продолжалось до тех пор, пока его взгляд не сковал вошедший в здание мужчина. Мужчина, который заставил его дыхание остановиться.       — Как такое возможно... — прошипел Мастер и молодая барышня рядом с ним испуганно дёрнулась.       В зал зашёл на первый взгляд ничем не примечательный мужчина примерно такого возраста, как сам Мастер. Он был элегантно одет, мерно стучал своей тростью, широко улыбался всем, даже если с ним не здоровались. Но не это привлекло Мастера. Внешность этого мужчины с точностью совпадала с тем, как писатель представлял себе Воланда, Сатану из своего романа. Форма лица, прическа, одежда, походка — всё было с такой поразительной точностью скопировано с его книги, что Мастер первые минуты просто тёр уставшие глаза, обвиняя во всем бесконечные диалоги с литераторами, от которых уже, видимо, начали мерещится всякие ужасы. Но когда тот открыл свои глаза снова, мужчина никуда не пропал, а напротив, начал передвигаться более уверенно, будто издеваясь. Из-за освещения нельзя было разглядеть некоторых моментов его внешности, но было ясно одно — такое совпадение ненормально, Мастер окончательно сошел с ума.       Нащупав в кармане спички и пачку сигарет, он стремительным шагом вышел на балкон, где, к удивлению, не было ни души. Дрожащими пальцами Мастер вытащил сигарету и, зажав ее между губ, закурил, вдыхая горький дым. Доза никотина приятно растеклась по его лёгким, от чего казалось, что дышать стало легче. В мозг сразу ударило, и писатель опёрся локтями об перила, делая очередную затяжку. Шла первая сигарета, вторая, третья, а образ того мужчины всё никак не выходил из головы. Это же правда его Воланд! Но с каждой новой мыслью Мастер всё больше сомневался в том, что увиденное и в самом деле существовало. Может он и в правду слишком устал, всё-таки последний раз он общался с таким количеством людей очень давно и успел забыть, каково это — уставать от общества.       Однако не долго просуществовала эта внутренняя гармония. Как только на небе появилась первая звезда, на балкон вышел кто-то, на кого Мастер изначально не обратил внимания. Видимо, вошедшему это не понравилось, поэтому тот заговорил:       — Приятный сегодня вечер, товарищ-щ-щ, — голос был глубокий, не слишком тихий, но и не слишком громкий. Говорил незнакомец с немецким акцентом, а также странно протягивал шипящие, особенно последнюю «щ».       Мастер, медленно поворачиваясь, вдруг замер, увидя того, кто перед ним стоит. Сигарета, которую он держал за балконом, свалилась куда-то вниз и иностранец, заметив это, сразу протянул писателю свою пачку, улыбаясь как-то неестественно довольно.       Пытаясь не казаться грубым, Мастер тихо взял сигарету и, намереваясь зажечь спичку, был резко остановлен незнакомцем, поднесшим к его лицу зажигалку. Мастер, смутившись, подвинул лицо ближе к зажигалке, закурил и отвернулся. Спустя первую затяжку он всё-таки ответил Воланду, стараясь казаться как можно более естественным:       — Да, хороший сегодня вечер. Видимо, ответ был не из самых удачных, потому что немец только усмехнулся как-то дразняще и тоже закурил. Какое-то время мужчины курили в тишине, но вдруг у них завязался разговор, инициатором которого, конечно, стал пришедший незнакомец.       — Вы же писатель, не так ли? — русский этого мужчины был идеален, из-за чего немецкий акцент казался даже естественным. Всё почти в точности так, как описывал Мастер в своем романе, и это повергло писателя в такой шок, что он не мог заставить себя повернуться к собеседнику, боясь увидеть там полное отражение того, кого он сделал чуть ли не главным героем своего творения.       Повернуться всё-таки пришлось, и тогда весь воздух вышел из лёгких Мастера вместе с сигаретным дымом. Разрез глаз, форма щек, бровей, губ и цвет злополучных радужек, подверженных гетерохромии — совпала каждая мелочь. Тут Мастер начал сомневаться не только в существовании мужчины перед ним, но и его романа в целом. Ну не может такого быть, просто не может! Мастеру хотелось протянуть руку и потрогать иностранца перед собой, убедиться, что он не бредит, этот человек реален, но вдруг писателя снова вывели из грез.       — Все в порядке, мой дорогой друг? — незнакомец перешел на шепот и Мастер сам не заметил, как начал мысленно называть его Воландом — Прошу меня простить, я, небось, отвлек Вас от каких-то важных размышлений.       — Нет... — кое-как прошептал Мастер и натянуто улыбнулся, выкидывая сигарету за балкон. Иностранец, потушив сигарету, повторил его действие. — Скорее Вы меня простите, я, кажется, немного не в себе.       — О, я вас понимаю, mein lieber Freund, — немец заразительно улыбнулся, — в таком случае хочу представиться! Профессор Воланд, историк, как вы могли догадаться, из Германии.       Иностранец протянул руку для рукопожатия, но Мастер застыл на месте, не смея пошевелиться. Его уставшее лицо физически не могло выразить тот шок, который он ощущал, но от этого лучше не становилось. Воланд? Как Воланд? Такое имя вообще используется в обиходе? То, что сейчас происходило, просто не могло быть правдой, и Мастер, убежденный в этом, просто продолжал стоять, молясь, чтобы фигура Воланда перед ним резко испарилась в воздухе. Но вместо этого Воланд снова заговорил, тяжело вздыхая:       — Видимо, я правда пришел не вовремя, — Воланд опустил руку, не прекращая спокойно улыбаться, — простите, что побеспокоил, сейчас я уйду.       — Стойте! — вдруг резко воскликнул Мастер и Воланд, не успев сделать и шагу, вопросительно поднял брови. — Пожалуйста, простите мне мое дурное поведение. Прошу, дайте мне пару секунд. Вы спрашивали, писатель ли я? Так вот да, я писатель!       Воланд на такой неожиданный ответ лишь с интересом подошёл ближе, наблюдая, как русский писатель судорожно восстанавливает сбившиеся дыхание. Через минуту Мастер уже стоял с ровной спиной, протягивая руку новому и, кажется, старому знакомому:       — Члены МАССОЛИТа зовут меня предателем родины, но прошу звать меня Мастер, — наконец, Мастер выдавил из себя улыбку и протянул руку для рукопожатия.       — Мастер... — растянув "с", Воланд широко улыбнулся и ответил на рукопожатие, обхватив ладонь Мастера двумя руками. — Очень, очень приятно познакомиться.       — Взаимно...       — Так Вы всё-таки писатель! — Иностранец, который Воланд, а вроде и не Воланд, разорвал рукопожатие и хлопнул в ладоши. — По Вам сразу видно, что Вы исконно русский писатель. И пишите, видно, самые верные вещи.       Воланд недвусмысленно намекал на фразу Мастера об ассоциации литераторов. Мастер, не в силах оторвать взгляд от большущих глаз собеседника, сквозь ком в горле проговорил:       — Боюсь, хоть я и писатель, ценность это больше не представляет, ведь больше никто мои работы прочитать не сможет, — Мастер был приятно удивлен тем, что, несмотря на его прошлое странное поведение, Воланд общался с ним очень легко. Так же, как бы и общался Воланд в его романе.       — Вы поэтому сегодня пришли сюда?       — Да...       — И как? Ist es Ihnen gelungen, Kontakt zu den „Freunden“ des Vaterlandes? Приятный немецкий говор сразу отозвался у Мастера в душе, и он ответил:       — Ja... Aber für das nächste Jahrtausend werde ich solche Gespräche definitiv nicht planen. Воланд ярко рассмеялся, мягко похлопывая своего нового друга по плечу. Мастер же не мог поверить в то, что так быстро испарился его шок, освободив место приятному спокойствию. Он же буквально разговаривает с персонажем собственной книги! Хотя, не это ли была его мечта... Мастер решил не зацикливаться на этом и, пожалев себя и свои нервы, отдался моменту.       Мужчины долго разговарили на немецком, обмениваясь шутками. Воланд признался, что приехал в СССР не ради работы, а только по собственному желанию лучше ознакомиться с русской литературой, которая ему сильно запала в душу, но довольно быстро разочаровался, обнаружив, что от былой литературы остались лишь зацензуренные пережитки.       — Скажите, mein lieber Freund, Вы же решили наладить былые связи в МАССОЛИТе не просто так?       Мастер глубоко вздохнул. Конечно, он не собирался рассказывать о своём романе человеку, который буквально копия Сатаны из этого романа. Но что-то подсказывало ему, что Воланд и так всё знает.       — Да. Я потратил несколько лет для написания одного романа... — Воланд с неподдельным интересом кивнул, показывая, что внимательно слушает. — Как понимаете, его стопроцентно сразу же признают экстремистким, сожгут, и тогда мне точно закроют путь обратно в литературу.       — А Вы никогда не задумывались над тем, чтобы уехать и писать за границей? — Прошептал иностранец. — Рукописи не горят. Ваш талант точно не пропадет.       — Нет, профессор... — Мастер отвернулся, смотря куда-то вдаль. — Я очень Родину свою люблю. Мне кажется, что если уеду, то сразу весь талант растеряю. К тому же, у меня тут любовь всей моей грешной жизни.       Воланд только улыбнулся нервозно, вспоминая, что разговаривает всё-таки с русским человеком.       — Любовь?       — Любовь, профессор, любовь. Такая, какой ни у кого никогда не будет. На лице Воланда снова отразилась не совсем понятная эмоция. Его улыбка не дрогнула, но брови немного сползли к переносице.       После этого диалог пошел легко и непринужденно. Темы для разговора находились как-то сами собой, время проходило очень незаметно. Мастер не мог вспомнить, когда последний раз общался с людьми вот так, без лишних тревог. Наверное, такого никогда и не было, ведь с Маргаритой таких длинных диалогов не было никогда. Ему и Маргарите нравилось просто быть рядом, им не нужны были слова, чтобы показать ту любовь, которую они друг к другу чувствовали.       Ещё Мастер заметил, что почти не говорил о своей любовнице. Хотя, этому было разумное объяснение: Маргарита появилась в его жизни тогда, когда он начал писать свой роман, а тему романа Мастер тщательно избегал. Воланд, видимо, заметил это, поэтому тоже не задавал лишних вопросов, отчего писатель был премного благодарен.       Спустя несколько часов кто-то окликнул Воланда, и тот с очень печальным видом быстро попрощался с Мастером, обещая, что они обязательно встретятся снова. Такое обещание вызвало у писателя неподдельную дрожь, ведь Воланд даже не представлял, что встретятся они уже сегодня в подвальчике, и ждать он будет на полке возле камина.

***

      Когда Мастер вернулся домой, он, забыв об обуви и верхней одежде, в первую очередь взял в руки роман и сел на диван, листая страницы в поисках заветного имени.       — «Правый глаз черный, левый почему-то зеленый», «Брюнет», «Брови черные…», «Выбрит гладко»... — лихорадочно зачитывал Мастер отрывки своего романа. С каждой новой строчкой его былое волнение возвращалось с новой силой, заставляя отвлекаться на собственные дрожащие руки.       — Воланд... Воланд... Профессор Воланд... Мессир... Мысли горели, дымили, возрождались из пепла. Это медленно, но верно сводило с ума. Тогда Мастер перестал читать и аккуратно положил роман на пол. Его волнение больше не могло бороться с усталостью, поэтому, закинув ноги в туфлях на небольшие перьевые подушки, он, нервно сопя, провалился в сон.       Наутро его разбудил ровный стук в дверь. Медленно встав с дивана, он протяжно простонал от боли в затекшей спине. Лакированные туфли стучали по скрипящему полу, а пальто на поникших плечах съежало вниз.       Подойдя к двери, Мастер снова услышал стук.       — «Может это Маргарита, а я просто проспал весь день?» — подумал писатель и сразу отбросил эту мысль, ведь Маргарита не стучится к нему в дом. Тем более так ровно отстукивая ритм.       — «Тогда кто-то из партии пришел забрать меня в качестве жертвы для процветающего коммунизма...» — почему-то эта мысль не только позабавила, но и отчасти напугала. Что только не ожидаешь от страны, в которой каждый день — русская рулетка.       Мастер на всякий случай поправил волосы и пальто на плечах, чтобы складывалось ощущение, будто он только собирался куда-то уходить. Открыв дверь, мужчина замер, не зная, что и сказать. Напротив него стоял знакомый до боли силуэт, который в глубине души Мастер и ожидал увидеть.       — Guten Morgen! — весело сказал Воланд, стуча тростью у порога. Его морщинки на лице стали более заметны при солнечном свете, но это никак не отбирало у Воланда его природное обаяние.       — Как Вы узнали, где я живу?       — Так Вы сами сказали мне вчера, mein lieber Freund! — Воланд весело улыбнулся, щуря свои огромные глаза. Мастер наклонил голову в бок, пытаясь вспомнить, когда он сказал Воланду, где он живёт. Вроде писатель и не пил много, вроде и помнит всё, но он и Воланд говорили так долго и на разные темы, что, возможно, он как-то и признался иностранцу в своем месте жительства.       Хозяин дома без слов пропустил гостя в дом, внутренне радуясь, что всё-таки решил немного прибрать, и теперь гостиная не выглядит так, будто в ней произвели самый крупный в истории грабеж книг.       Пройдя внутрь, профессор огляделся и остановился возле какой-то из полок, заполненных книгами. Многие из книг служили в качестве вдохновения, некоторые были просто для вида, как, например, «Капитал» Маркса. Все эти книги Воланд изучал с особой внимательностью, будто сам эту коллекцию составлял и теперь оценивал, какие из них лучше оставить, а какие отдать беспощадному огню.       Около пяти минут мужчины просто молчали. Мастер очень хотел спросить, почему Воланд пришел к нему в такую рань и точно ли они разговарили о его месте жительства вчера. Но вместо этого выдал то, что никогда бы в адекватном состоянии не осмелился сказать:       — Профессор, а Вы, случаем, не дьявол?       Мастер тут же представил в голове, как отреагировал бы его книжный Воланд на такой вопрос. Он бы наверняка громко рассмеялся, посмотрел проницательно, укоризненно нахмунил брови...       — Was? Дьявол? — вместо ожидаемого смеха Мастер услышал только недоумение в чужом голосе. Профессор спокойно смотрел на писателя, пытаясь понять, к чему был этот вопрос — Что Вас заставило так думать?       — Простите, профессор, я сам не знаю, — Мастер, наконец, смог спокойно выдохнуть, разложившись на диване. Воланд с упоением наблюдал за ним, и, подойдя ближе, вдруг наклонился и подобрал папку, на которой каллиграфическим почерком было написано:       — Мастер и Маргарита, — зачитал Воланд вслух, рассматривая найденный объект со всех сторон. Папка была увесистой и аккуратно оформленной, но это не помешало Мастеру резко вырвать ее из рук гостя. С перепуганным видом он прижал ее к своей груди и замер, будто перед внесением личного приговора. Воланд удивлённо нахмурился, сжав губы, но потом быстро понял, что к чему.       — Это тот роман, за который вас могут больше никогда не принять в писатели? — профессор говорил мягким глубоким голосом, будто боялся спугнуть своего друга. Мастер, немного успокоившись, расслабил хватку и просмотрел на Воланда снизу вверх с какой-то душещипательной грустью.       — Да...       — Можно я прочитаю его? — без стеснения, но всё так же мягко спросил Воланд. Он сел рядом с Мастером и с особым напором посмотрел прямо в его глаза.       Мастер метался в противоречивых чувствах. С одной стороны эта ситуация — сюр. Роман будто всю неделю впитывал нескончаемый поток его мыслей и желаний, из-за чего одна из самых ярких мечт, а именно дьявол в Москве, вдруг предстала перед его глазами, да так резко, словно сама искала, а потом и вовсе пришла в дом. С другой стороны стороны, Мастера соблазняла возможность кого-то другого оценить его работу, на которую тот потратил часть своей жизни. Тем более кем-то таким, как Воланд. По привычке, Мастер не мог оценивать профессора как обычного историка из Германии, а сразу рисовал ему таинственный характер, непредсказуемость мышления.       Спустя пару минут в гляделки, писатель отвернулся и неуверенно протянул свой роман иностранцу. Тот же быстро принял подношение, благодарно улыбнувшись.       — Только хочу предупредить, — Мастер продолжал смотреть куда-то в сторону, боясь, что все его эмоции могут прочесть, — Там есть один персонаж. Сатана. Не знаю, насколько Вы, профессор, религиозный человек, но дело в том, что этот Сатана, к моему большому удивлению, полная Ваша копия.       Воланд удивлённо повернулся к Мастеру и проговорил с акцентом: — Характером?       — И не только... — Мастер опустил голову в пол, почувствовав тяжесть вины на своих плечах. Он сам не понимал, почему ему вдруг стало так стыдно, но вдруг в его глазах его новый знакомый перестал казаться тем Воландом из книги, а просто обычным человеком, историком, который любил русскую литературу и дорогие сигареты. Да, Воланд перед ним — определено живой, самостоятельный человек, но этого Воланда и его Воланда неоспоримо что-то связывало проклятием.       Впрочем, Воланд никак на слова Мастера не отреагировал, скорее только больше заинтересовался. В подвале стало привычно тихо, и Мастер решил заняться какими-то незамысловатыми делами, чтобы придать ситуации хоть немного адекватности.       Под звуки из приоткрытого окна Мастер начал перебирать книги, стряхивать с них сантиметровый слой пыли. Каждые две-три минуты он поглядывал на Воланда, мирно читающего его творение. Лицо иностранца не выражало никаких определимых эмоций, только задумчивость, отчего Мастер иногда нервно стукал по своим книгам, не понимая, что ему стоит сейчас предпринять. Из их диалога на балконе Мастер знал, что Воланду можно спокойно доверять, но не в этом был корень его волнений.       Произведение его хоть и не слишком большое, но таких масштабов, что прочитать его за день, особенно иностранцу, не получится. Тем более к нему уже завтра приезжает Маргарита, а рассказывать о Воланде он ей не планирует по причине того, что тогда придется рассказать и про встречу с бывшими коллегами литераторами. Всё-таки подобный разговор с Маргаритой Николаевной он бы хотел повременить.       Прошел первый час, Мастер ушёл на кухню допивать вино, а Воланд, даже не удосужившись поменять позу, всё читал и читал. В какой-то момент Мастер даже подумал, что у Воланда есть проблемы с переводом, но заметив, сколько листов было уже отложено в сторону, сразу забрал эту мысль к себе обратно.       Спустя ещё час Мастер почувствовал, как сжимается от голода его желудок. Незаметно подкравшись к Воланду, он аккуратно сел рядом и, отвернувшись, старался подобрать нужные слова. Сказать, что завтра приезжает его любовница? Нет, чушь какая-то. А может намекнуть, что за день роман не прочитать?       Нет, Мастер не мог ничего придумать, потому что просто не хотел отвлекать Воланда. Честно сказать, его душа сама сжималась в приятном нетерпении, когда он наблюдал за внимательно читающим гостем.       С такой мыслью он повернул голову, ожидая увидеть всё то же задумчивое лицо с бегло читающими глазами. Но вместо этого наткнулся на ответный взгляд, после которого весь воздух из лёгких Мастера стремительно вышел, заставляя сердце остановить свою деятельность.       На Мастера смотрело лицо из его старых мысленных зарисовок. Красивое, с острыми чертами, немного кривое — образ чистокровного дьявола, ангела, упавшего с небес. Но как необычно видеть, как такие строгие черты перешли во что-то гораздо более мягкое, трепетное, отчего в голове Мастера мигом опустело. Разноцветные, сверкающие глаза Воланда были полностью открыты, брови в жалобной манере немного опущены, а губы поджаты, будто в немом восторге. Казалось, только дай ему волю, и он начнет то ли плакать, то ли кричать. В его живом взгляде читались искренняя благодарность, уважение и надежда. Мог ли дьявол чувствовать так много разных эмоций? Нет, потому Воланд и не дьявол, но каким-то магическим образом Мастеру всё равно хотелось доверить этому человеку свою душу.       — Mein lieber Freund, я в жизни не читал ничего более гениального, красивого и живописного, чем это... — Воланд шептал, но в тихом подвальчике его слова казались громкими, чем били Мастеру по ушам. К слову, били приятно, нежно так, но от этого было ещё страшнее. — Прошу, я могу забрать роман с собой и дочитать его?       Мастер, словно в эйфории, не дал себе времени подумать и только кивнул. Дальше в его опустелый мозг начали пробиваться мысли о Маргарите. Она то точно заметит неожиданную пропажу, тогда придется рассказать ей и о Воланде, и о встрече на Патриарших прудах. Но его мозг тут же снова опустел, когда Воланд резко сжал Мастера в объятиях, довольно сильно постукивая того по спине.       — Danke! Danke!— в этот раз лица профессора не было видно, но это, наверное, к лучшему. Мастер наконец смог свободно дышать, его немного дрожащие руки медленно приобняли Воланда в ответ. Спустя минуту крепких объятий, Воланд отстранился и сжал плечи Мастера в своих ладонях. — Я даже не мог предположить, что Вы окажетесь настолько талантливым писателем. Unser Treffen ist schicksalhaft. Ich bin mir sicher. Solche Zufälle im Leben sind kein Zufall.       Говорил Воланд быстро, но пугающе серьезным тоном. Его брови нахмурились, но глаза остались всё такими же яркими, полными восторга. Мастер мог лишь догадываться, почему профессор воспринял эту ситуацию как должное, как судьбу. Любой другой бы уже заподозрил бедного русского литератора в слежке или чего хуже.       — Завтра приезжает Маргарита, — бормочет в ответ Мастер, смотря на сосредоточенного Воланда, — если она заметит пропажу, придется рассказать ей и о Вас, и о встрече, и моем желании снова примкнуть к МАССОЛИТу ради романа...       — Не переживайте, mein lieber Meister, — Воланд, поняв, о ком идёт речь, отпустил Мастера, спокойно улыбнулся и подмигнул: — если она заметит пропажу, так и скажите ей, что к вам пришел профессор черной магии, а вы, не смея перечить всякой чертовщине, отдали ему свой роман. На некоторое время.       Мастер даже нашел в себе силы и осознанность, чтобы тихо рассмеяться. Воланд тоже коротко усмехнулся, но было понятно, что в своем предложении он не шутил.       — Тогда я сам приду к Вам и многоуважаемая Маргарита Николаевна поймет, что Вы ей не соврали. Поверьте, я пойму, когда надо приходить.       — Ich habe keinen Zweifel...— Мастер сам не знал, почему перешёл на немецкий, чем вызвал у иностранца ещё одну кривую улыбку.       — In diesem Fall werde ich dich für eine Weile verlassen! — Воланд встал, опираясь об стену. Мастер подумал, что из-за такого долгого нахождения в одной позе всё тело Воланда затекло, но когда тот ухватился за свою трость, как за спасательный круг, писатель понял, что это лишь очередное совпадение с его романом, в котором Мессир болел ревматизмом. — Хорошие гости — быстрые гости. Так же у вас говорят?       Мастер пожал плечами. Он никогда не слышал ни от кого такой поговорки, но это, возможно, было из-за того, что сам Мастер не любил гостей и ни к кому в гости не напрашивался.       Захватив в руки папку с романом, Воланд ещё раз послал Мастеру звонкое "Tschüss" и ушел, оставив писателя в привычном ему одиночестве.

***

Мастер лежал на полу и мирно смотрел на потолок, рассуждая о своем. Вокруг него снова, как в старые добрые, валялись книги и листки, возвращая издавна знакомый антураж его комфортного подвальчика. Встреча с Воландом будто вдохнула в рутину Мастера новую жизнь, избавив от той былой конформисткой апатии, награждая долгожданным хаосом.       Сейчас был вечер вторника, Маргарита могла вернуться с минуты на минуту. За день Мастер успел прокрутить в голове тысячи вариаций возможных сценариев их встречи, но каждый раз они заканчивались одинаково — к ним в дом врывается Воланд, хватает их за руки и ведёт куда-то, откуда было бы лучше всего разглядывать горящую Москву. Мастер расплылся в лёгкой улыбке, с головой погружаясь в омут своих грёз. Вот он идёт вдоль горящих зданий родной Москвы, Воланд где-то спереди стучит тростью в такт людским крикам, подзывает Мастера, тянет к нему свою руку.       — Ох уж этот квартирный вопрос... — в полудрёме мычит Мастер, как вдруг подрывается, замечая над собой Маргариту, склонившуюся, чтобы, видимо, лучше его слышать. Мастер быстро встал, отряхнулся, поправил свой халат и мягко приобнял Маргариту, утыкаясь носом в ее тонкую шею.       — Тебе что-то снилось, милый? — тихо спросила Маргарита, поглаживая своего возлюбленного по голове.       — Нет, я не спал, — признался Мастер и отпрянул, чтобы посмотреть Маргарите в глаза.       — Вижу, тебе стало лучше, — с теплотой отозвалась она, намекая на творческий беспорядок вокруг них, — ты снова старался что-то писать?       — Совсем нет. Я подумал, мне нужен отдых от писательства, но такой хаос мне гораздо больше по душе.       — И мне, — без тени сомнения ответила Маргарита, оставляя невесомый поцелуй на щеке Мастера. Затем, развернувшись, на секунду отошла к двери и взяла с пола сумку, в которой каким-то образом помещалась целая бутыль вина.       «Ведьма...» — с улыбкой подумал Мастер, принимая бутылку из рук дамы.       Дальше вечер проходил в приятной тишине и любви, как у них это происходило всегда. Им не нужны были слова, чтобы приятно провести время. Поэтому Мастер немного удивился, когда Маргарита, спустя пару бокалов вина, заговорила.       — Я как только зашла, сразу заметила, что романа нет, — она сделала небольшой глоток и продолжила: — В камине ничего не оказалось. На других полках тоже его нет. Так где же он?       Мастер хоть и знал, что будет нервничать, не ожидал, что испугается так сильно. Наверное, Маргарита просто знала, когда правильно задавать вопросы. Все придуманные до этого ответы просто выпали из головы, так что, потеряв способность врать, Мастер выдал то, что ему посоветовал сказать Воланд.       — Меня нашел профессор черной магии... — Мастер был не в силах отвести взгляд от проницательных глаз Маргариты. — Я отдал ему роман. На время.       Маргарита какое-то время молчала, будто пытаясь что-то прочитать на лице своего любовника.       — Значит, какой-то мужчина непонятно где сейчас читает твой роман?       — Он не "какой-то"... — Мастер нахмурился. — Он Воланд.       Маргарита вздохнула и улыбнулась, гладя щетинистую щеку Мастера. Она верила своему любовнику, но волновалась сильнее, чем верила, поэтому даже сама себя обманывала, чтобы Мастер, не дай Воланд, не попал в беду.       Они снова замолчали. Маргарита продолжала гладить лицо Мастера, разглаживая его морщины, нахмуренные брови. Когда от вина осталось чуть больше половины, оба решили разойтись, ведь оставаться на подольше Маргарите было бы слишком рискованно.       Уходила Маргарита более неуверенно, чем обычно. На выходе она зацепилась своими худыми пальцами за рукав халата возлюбленного, с грустью смотря ему в глаза.       — Если роман не окажется у нас через день, я найду его и убью, — в словах Маргариты сомневаться не было необходимости, Мастер это знал хорошо. Проводив свою возлюбленную, он вернулся к дивану и, только его голова опустилась на мягкую поверхность, сразу заснул.