Хёттоко, грустный клоун

За 5 месяцев и две недели до описываемых событий

Осыпаются пионы в июле,

Коль не смотрел никого не вини,

В лепестках мертвых ползают слизни,

Своих стараний пожинают п-плоды…

             Пожарский чертыхнулся. Сантименты. Чёртовы никому не нужные сантименты! Еще и в стихах! Что его всегда раздражало в Эрасте, так это сантименты.       «Больно нежно себя несете, Фандорин. Расплескать боитесь», заметил как-то Пожарский презрительно. Статский советник, точнее бывший статский советник сидел на краю стола, ибо стульев в спешно оборудуемом кабинете пока не было. Пожарский хмуро глянул себе под ноги, на дощатый пол, по которому ветер из открытых окон гонял бурый сухой листок, каким-то чудом удерживавшийся на дереве и, вот, занесенный сюда. Со всех сторон на нового оберполицейместера взирали голые стены. А ведь сколько он бывал здесь, всегда на них были гравюры, картины, даже рисовая бумага. Теперь же голое пустое пространство с почему-то забытым в нем дубовым столом — тем самым, бумаги с которого Пожарский рекомендовал отправить в мусор, выглядело не иначе как склеп.       Заскрипел ставень, Пожарский, подавив желание смять бумагу с четверостишием, писанным совершенно точно тушью и при помощи кисти, поднялся, обошел комнаты. Но Фандорина не просто не было нигде, весь дом выглядел заброшенным, будто в нем никто не жил много лет. Если бы Глеб сам здесь не был каких-то две недели назад, и если бы не светлеющие квадратики от долго стоявшей на этом месте кровати, Пожарский, пожалуй, и сам бы усомнился в собственной нормальности. Уж не приснился ли Фандорин ему вовсе? Был ли он? Была ли их история?       «Да к чёрту!», рассердился на себя князь. Нужно было мыслить здраво, а не ударяться в бог знает что. Например, раз стихи писаны тушью, и те, и другие, значит писавший их, работал не на коленке, а за столом. А это значит, что их с Лыковым друг Хёттоко никакой не псих, а работает с определенной логикой, готовясь. Да и разве можно влезть в известный лишь в определенных кругах притон случайно?       Следящего за ним Лыкова Глеб заметил едва они отъехали от Тверской, статский советник никогда не умел работать аккуратно. Ну да, чёрт с ним. Сейчас не до него. Теперь придется побегать-помотаться самому. Мальчишка сказал про окно, выходящее на улицу. Не взяв извозчика, Пожарский стучал тростью по тротуару. Пожалуй, впервые, он предпочел бы обыкновенное пальто и шляпу своим всегдашним меховой шубе и шапке. Он шел быстрым шагом и, вскоре, от ходьбы, начал потеть.       «Вот оно!», оберполицейместер резко остановился, ту точно гусар, только ботинки друг о друг не цокнули. Трость стукнулась о земле взметнув клубы снежной пыли. Подвальное окно было единственным, выходившим на улицу, а со стороны двора не замеченным из особняка, клоун зайти не мог. Пожарский огляделся по сторонам. Карета Лыкова притормозила за углом. Прекрасно, будет на чём доехать обратно в управление. Извозчики курсировали мимо него прямо за спиной.       Глеб Георгиевич потрогал усы, присел на корточки, заглянул в окно. Открывалось оно только изнутри, возможности открыть снаружи его не было. Раз клоун днем «гулял», значит Фрол помогал ему. Однако, чёрт побери, никого не напрягло что клоун вылезает из окна подвала посреди людной улицы каждый день? Что, вообще никого? — Ахинея какая-то, — пришел к логическому выводу Пожарский, повернулся и прошел широким шагом до извозчика.       «Ванька», вероятно по наущению спохватившегося Лыкова, тронул было лошадей, но Пожарский жестом остановил его и сел в экипаж. — Либо мотылькам госпожи Вишневской позволено выходить в особняк ходом для слуг, либо наш клоун ходит сквозь стены, — буркнул Пожарский коллеге и постучал по крыше. — Трогай! Калашников переулок. «Ванька» тряхнул поводьями и покатил в сторону Арбата. — У Фандорина были? — усмехнулся Лыков вместо ответа. — Что-то рано выскочили, не больно он рад был вас видеть. — Настолько не больно, что даже сменил место жительства, — хмыкнул Пожарский, отгоняя подальше от себя образ пустой квартиры статского советника. А вот новый статский советник весь подобрался. — То есть как это сменил место жительства? — подался к шефу Лыков. — Переехал что ли? — Феноменальная дедукция, Лыков. Именно. Сменить место жительства значит переехать. Не больше не меньше.       Глеб Георгиевич понимал, что зря травит гуся, но разговаривать с навязанным ему напарником, не приносящим пока никакой помощи, желания не было вовсе. Напротив, Пожарский хотел доехать до офисов управления в Калашинском переулке в тишине и подумать, но не тут-то было разумеется. — И с чего бы это ему вдруг так резко переезжать? — ни с того ни с сего вцепился Лыков. — С того, что квартира казенная, — пожал плечами Пожарский, но и сам нахмурился. Квартира, допустим, казенная, а мебель? Что, неужто, Фандорин сам все закупал и меблировал? С него станется. Этот пижон вполне может. Но переезд в течение двух недель?.. — Вот-вот, видите? — почувствовал твердую почву под ногами статский советник. — Я возьмусь за вашего Фандорина. Я о нем наслышан, чистоплюй еще тот. Да про него и про его игру в рыцаря все наслышана. Был рыцарь, а стал принц криминального мира. Точнее, клоун. — Лыков, вы несете бред, — с искренней усталостью произнес Пожарский и отмахнулся в стиле «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». — Занимайтесь чем хотите. Наломаете дров, отвечать сами будете. — Это уж как водится, — оптимистично усмехнулся статский советник. То же мне напугали! Алексей Николаевич где только ни служил, дров тоже каких только не ломал. Из самой разной древесины.       «Расколется и эта японская сакура», усмехнулся Лыков про себя. «Еще благодарить будете».       В управлении Пожарский распорядился об охране Вишневской, положил записки Хёттоко в ящик стола, запер.       А в самом деле, куда Фандорин так стремительно делся? Прошение об отставке он должен был подавать Симеону Александровичу, значит явиться в генерал-губернаторскую резиденцию должен был. Надо будет поспрошать, как давно его там видели. Хоть вот Глинского того же спросить, он во дворце круглые сутки крутится.       «С Глинским так и так переговорить придется. Чего матушка крёстная его так желает видеть? Про защиту не поверю, я его одной рукой смогу обхватить. Вряд ли эта юная березка держала в своих руках что-то крепче дамского пистолета». Впрочем, Фандорин тоже был не исполинского габитуса, а в бою Глеб Георгиевич его видел. А как прыгал! А как раскидал преследовавших его террористов! «И окно это опять же!», подумал Пожарский, раздражаясь бог весть на что. Возможно на себя.       «Я сказал найти ему себе новое применение! Кто меня за язык-то тянул? Этот человек в свободное время по стенам с катаной скачет, а я ему — применение! Тьфу!», произнес последнее оберполицейместер вслух, выдвигая ящик стола, доставая оттуда только что спрятанные стихи, перекладывая в нагрудный карман, и размашистым шагом покидая кабинет.       Лыков, дававший по-телефону инструкции жандармерии, проводил шефа насмешливым взглядом. Еще ни разу ему не доводилось видеть, чтобы Пожарский так много ходил пешком, да и вообще бегал с места на место сам. Обычно эта работа делегировалась помощникам. Вот, как Лыков.       «Не хотите, Глеб Георгиевич, работать со мной, значит отдельно будем», улыбнулся статский советник. «Вы меня за идиота держите? На здоровье, да только у вас на лице написано, что вы за Фандорина что-то чересчур переживаете. Да и мальчишку того что-то чересчур профессионально ухватили. И женаты никогда не были».       Закончив инструктаж, Лыков повесил трубку, прошел в незапертый кабинет шефа. Работал с Фандориным Пожарский совсем недавно, а значит по-любому образцы почерка сохраниться должны были. Сверить записки можно будет и потом, не беда, тем более, что Алексей Николаевич склонен был считать, что новоявленный Пушкин еще порадует их творчеством, а пока что можно было копнуть в подноготную отношений этих двоих. Жалко, основные фигуранты, Бурчинский, Свечин были мертвы, но вот, например Мыльников, давний Лыкова знакомец, шеф городской полиции, вполне жив здоров, в последнем деле участие принимал самое непосредственное. Вот с него и можно начать. Походив по кабинету, Лыков уже совсем было собрался уходить, когда краем глаза уловил какое-то посверкивание, как будто солнечные блики на воде. Воровато оглянувшись на дверь, статский советник развернулся, подошел к книжному шкафу и вытащил запонки, лежавшие поверх еще одного листка бумаги. Такого же, какой он давеча снял с дерева.       «И окно снова открыто», машинально заметил Лыков, оглядываясь. Однако, здесь, в отличии от особняка Вишневской, не было поблизости никаких деревьев. Но дома были. А Фандорин хороший спортсмен.       Алексей Николаевич отодвинул запонки, развернул снова сложенную вдвое бумагу и прочитал:

Найди меня раньше, чем я стану монстром,

Найди меня раньше, чем сделал с БГ,

Со мной происходит странная метаморфоза,

И мне от того не по себе.

Мне холодно было как Наполеону,

Когда обрел он пустую Москву.

Я до сих пор твои чувствую руки

Там, до куда, сам достать не могу.

Скажи, за что ты меня уничтожил?

Мне кажется, меня теперь не собрать.

Я как подумаю: до чего же я дожил,

Что стал тебе в стихах о чувствах писать…

Заклинаю, найди меня раньше,

Чем это сделает кто-то другой.

И доведи до ума уже то, что ты начал,

Иначе весь город потеряет покой.

      Тьфу! Ну и гадость! Приторно-то как. Одним словом, педераст он и есть педераст. Хоть в Африке, хоть в Мексике. Обидно только, что и в России грязь эта есть. Такой и в тюрьме-то одно удовольствие — мужчины на любой вкус. — Свещинский! — кликнул Лыков проходящего мимо коллегу. — Копию с письмеца одного снять можно? — Можно, от чего нельзя то, ваше благородие, — пожал плечами филёр, готовый выслужиться перед чином повыше. — Давайте отнесу? — Нет-нет, я сам отнесу и сделаю, ты покажи где у нас копировальная бумага лежит.       Филёр кивнул, провел статского советника в канцелярское помещение, оставил. Снимая копию, Лыков в начале собирался ограничиться только половиной четверостишия — для сверки почерка-то этого достаточно, но дописав две строчки, подумал и решил в пользу всего стихотворения. Он хотел ведь докопаться до сути? Значит, сентименты стоит отправить куда подальше.       «Придется проанализировать это письмо Татьяны», подумал Лыков. «А потом отыскать эту самую Татьяну и хорошенько отлупасить! До Глеба Георгиевича не добраться, у него покровитель сам такой. Теперь для педерастов в Москве просто Мекка будет. А вот Фандорина можно. И нужно. Не любит Глеб Георгиевич мои методы, а тут другими никак нельзя».       Завершив копирование, Лыков отнес любовное послание обратно в кабинет начальства, свернул, как было, положил сверху запонки. Оглядев кабинет на предмет, все ли так, как было, Алексей Николаевич, набрал номер охранки, спросил Мыльникова и назначил ему встречу в кафе напротив офисов.       Глеб Георгиевич недолго искал князя Глинского. Ненаглядный Серж дежурил в приёмной. — Князь Глинский! Вас-то мне и надо! — сердечно улыбнулся Пожарский. — Как его сиятельство? — Отдыхают, к ним нельзя. Как моя крёстная? Вы съездили к ней? Есть повод для беспокойств? Если есть, я сейчас же отпрошусь у Симеона Александровича и поеду к ней! — Вы очень хороший крестник, — мягко улыбнулся Пожарский. — Однако, мы с Лыковым уже позаботились о её безопасности, сегодня она будет спать спокойно. Скажите-ка мне, Глинский, а давно здесь появлялся статский советник Фандорин? — Две недели назад был. В понедельник. Его Симеон Александрович самым последним вызвал, а он без очереди пролез, я остановить пытался, так он мне так ниже пояса дал…       Пожарский усмехнулся. — Да, он бывает нетерпелив, — согласился он. — Подал в отставку? — Да. Сказал, что служит своей стране как умеет, а новому закону служить не будет. — отрапортовал Глинский. — Так и сказал? — Так и сказал. — А рапорт его посмотреть можно? — Да, сейчас принесу. — адьютант его сиятельства исчез, затем вернулся с папкой.       Пожарский прислонился к столу в приемной, развернул папку, пробежал глазами текст. «Твою-то мать», пронеслось в голове Глеба.