Хёттоко, грустный клоун

За 6 месяцев до происходящих событий

      Фандорина окружала тишина. Её плотный полог сдавливал в тиски, и статский советник, лежавший в собственной кровати, натянувший на себя одеяло, чувствовал себя опущенным в землю гробом, внутри которого лежит покойник. Внутри него задыхался, хрипел и истово молотил о крышку Эраст Петрович, самый удачливый сыщик, от которого наконец-то отвернулась фортуна, да так внезапно и так жестоко. Он, глупый, всё еще надеялся, что она вспомнит о своем баловне, вернется и приподнимет крышку, но слушая пробивающееся сквозь полог тишины тиканье часов, статский советник понимал, что нет.       Удача не вернется. Она только ушла из его спальни под руку с сияющим как рождественская ель, Пожарским. Медленно, словно бы немеющей рукой, Фандорин тронул губы, в которые Глеб Георгиевич впечатал свой прощальный собственнический поцелуй, будто говоря «Ты навсегда будешь мой, Эрастушка».       Скрипнула дверь. Маса-засранец опять не смазал петли. Что ж, теперь это будет проблема другого слуги. — Господзин, я с лестницы чувствую плохую карму, — заметил слуга, заглядывая в спальню. — Вам нужно в баню, очистить грязное от чистого. — Нет, Маса, это чистое надо отделять от г-грязного, — помотал тяжелой головой Эраст. — В баню мне не н-надо. Мне н-надо… — В бордель? — с готовностью отозвался слуга. — Это тоже для здоровья хоросё, только дорогой нада. Дешевый низя.       Фандорин криво улыбнулся. Ощущение было такое, будто он терпит невероятную зубную боль. — Д-да, ты п-прав. Т-туда мне и надо. — Я мочь знать куда итить, — вытянулся от радости в струнку японец, готовый сообщить господину целый список подобных оздоровительных комплекс, однако господин, по цвету кожи удивительно схожий с простынями, в которые он завернулся, лишь вяло покачал головой. — Н-нет, мне н-нужен о-определенный, — пробормотал он. — П-подай одеться. Нет, не это. П-подай те штаны, в которых мы ездили в А-Америку. — Когда вы упали с лошади? — радостно гыкнул слуга, до сих пор не забывший этого каверзного случая. — Да, именно эти. И б-ботинки к ним. А еще рубашку и жи-жилет, который высылали мистеру Карру, но д-доставили мне. И галстук, тот что ты мне п-подарил на мое тридцатилетие. П-пришло время его повязать.       Слуга заметно посерьезнел и нахмурился: странный выбор одежды господином был ему привычен, это всего лишь значило, что хозяин нашел себе новое дело. А вот отсутствие обычного возмущения в ответ на реплику о падении с лошади, уточнений, что он не упал бы с неё, если бы Маса не прикорнул на своем пони и заметил бы бандитов с лассо, господина бы стащили с неё, действительно насторожили слугу. Он молча встал у дверей, наблюдая, как господин одевается.       Эраст Петрович вяло спустил ноги с кровати, кивнул в сторону ширмы, мол, будь добр, отнеси. Маса повиновался. Господин умылся холодной водой, кинул на себя взгляд в зеркало, и на долю секунды японцу показалось, что отражение господина стало другим. Якудза поспешил несколько раз моргнуть, прогоняя наваждение.       Эраст Петрович той же тенью прошел к ширме, оделся в непривычно яркие цвета и фасоны, сел к зеркалу. Вместо того, чтобы расчесаться, как делал всегда перед тем как натянуть на волосы сеточку, чтобы не выбивались из-под парика, Фандорин лишь взъерошил их, позволяя черным слегка жирным от пота волнистым волосам лечь так, как им заблагорассудится и принялся краситься.       На взгляд Масы белил наносить было и не нужно — кожа господина и так было нездорового синюшного оттенка, а накладывавшие слой за слоем грим пальцы, казались хрупкими, как тростник.       Маса молча ждал распоряжений, гадая, какова же будет его роль в этом новом деле. Судя по чёрной звезде вокруг правого глаза и пике, прорезавший левый, созданных из теней, они едут расследовать что-то связанное с театром или с цирком. Здорово! Маса любил цирк. Вот только клоун, выходивший у господина, подозрительно походил на Хёттоко — клоуна-убийцу из фольклора его родной страны. В детстве Масахиро рассказывали, что Хёттоко приходит за плохими или очень ленивыми людьми, которые в градации цзунь-цзы и сяо-жень пали ниже сяо-женя, потому что у последнего всегда есть шанс стать цзунь-цзы, но если переступить определенный рубикон, за тобой придет Хёттоко, плачущий клоун.       «Я поймаю тебя», машинально вспомнил Маса, глядя на то, как господин завязывает ярко-зеленый галстук на жёлтой рубашке и застегивает вишневый жилет. «Потом я тебя порежу. А потом убью».       Японец молча вышел, прошел в свою комнату, достал из вещей пояс от своего кимоно, вернулся, протягивая его господину. — Возьмите, господзин. Вы сильно худеть, штаны падать, пояс их сдержать. — Б-благодарю, Маса, — коротко кивнул пока еще статский советник, проделал цветастый пояс в штаны, затянул, пересел с туалетного столика за письменный, взял в руки перо, обмакнул в чернила и вывел на белой гербовой бумаге:

Московскому генерал-губернатору, князю Семёну Александровичу Романову

От статского советника Эраста Петровича Фандорина

Прошение об отставке

Прошу принять мою отставку по моему собственному желанию ввиду расхождения моего видения закона с тем, который наступает с вашим вступлением в должность. У благородного мужа может быть только один сузерен, после того, как его смещают или убивают, вассал становится свободен. Ни вам, ни вам подобным я служить не буду. И по законам вашим жить тоже не стану. 2 февраля 1882 года Эрастъ Фандоринъ       Маса, невозмутимо было заглянувший через плечо господина, собирался было улыбнуться, но вместо этого содрогнулся. Господин не закончил. Оказывается, это было только начало, потому что господин отложил перо, взял кисть и блокнот с рисовой бумагой, но принялся выводить вовсе не иероглиф «борьба», который ждал увидеть Маса.

Я своей стране служил

Как умел, быть может криво.

Я верил в принцип благородных дел

И в существование душ красивых,

Порой у самых дряхлых тел.

Мне говорили: старомодно.

И что только деньги спасут мир.

Говорили несу себя я слишком гордо

Будто над головой у меня нимб

А я служил как жил — лишь честно

Чужого не брал, своим дорожил,

Был просто человеком чести,

Жить по иному — нету сил.

А время шло, честь теперь не в моде.

Прошу мой рапорт Вас принять.

Извольте, Ваше благородие,

Меня на волю отпускать.

У вас слуги есть, их очень много,

А я, для Вас увы, не из их числа.

И бог рассудит потом только,

Кто в грядущем прав, а кто виноват.

Если есть он на небесах. Ха-ха.

      Вывел Фандорин, отложил, давая туши высохнуть и берясь снова за перо. Из запертого ящика стола, в который не заглядывал даже Маса, господин достал завещание, перечитал и, поставив подпись, передал слуге. — Завещаю тебе всё свое имущество. Это о-особняк К-Колокольцевых, я в-все равно даже мимо не могу пройти, не то что зайти туда, и все д-деньги. Их можешь снять со счета сразу. Особняком к-к с-сожалению можно распорядиться только когда я умру, либо буду п-признанным невменяемым. Н-но это скоро п-произойдет. — Господзин… — Заткнись и с-слушай меня. — Да, господзин. — Мебель здесь, ка-картины, вещи тоже все твои. Убери их отсюда в течение с-самое б-большое недели. И ты с-свободен, Маса. Мне б-больше не нужен слуга. — Господзин! — голос японца предательски дрогнув, поднялся на две октавы, выдавая его чувства с головой и засаживая еще один острый клинок в уже и так мёртвое сердце статского советника. — Ты обещал служить м-мне, Маса, до конца жизни. Твоей или м-моей не важно. Моя жизнь как Эраста Ф-Фандорина закончилась. — Что вы говолите?       Фандорин взирал на Масу сверху вниз, чувствуя как по щекам, мешаясь с гримом потекли первые слёзы. Их будет только больше, пока он не выплачет всю свою боль. И тогда умрет или он, или тот, кто сделал его таким. — Твоего господина больше нет, Маса. Ты можешь ехать в Японию, можешь жить здесь. На эти деньги можно купить титул. Можно жениться. Ты с-свободен. А вместо меня теперь будет… — …Хёттоко, — прошептал Маса, чувствуя, что каждая его нога весит по тонне. Как, должно быть, тяжело, стоять мраморным статуям. И как легко и сладостно им падать, разбиваясь вдребезги и разлетаясь на множество легких песчинок пыли. — Вы не смогли победить их по закону, и теперь будете против закона? — Т-только п-против их закона, Маса. Только против них. Прощай. Спасибо тебе за все. — Эраст Петрович взял со стола бумаги, блокнот, накинул на плечи бесформенное длинное пальто, отыскал старую ковбойскую шляпу, и, более ничего не говоря, вышел на улицу, исчезнув за первым же поворотом.       Маса, не сразу нащупав стул, с трудом сел. Так вот какова его роль в этом новом деле — выполнить последнюю волю господина. Покойного господина, на место которого пришел Хёттоко. Когда бессилен закон, приходит он, грустный клоун. Японец посидел так, восстанавливая выдернутую из-под ног карму, да и принялся за выполнение своих обязанностей: очищение квартиры от каких бы то ни было следов пребывания в ней человека.       Фандорин не впервые шел по улицам Москвы одетый как невесть кто, но впервые при этом был. собой. Сохранилось и заикание, неизменно уходившее с каждым новым образом, а одежда Хёттоко и грим оставляли его и, с каждым шагом, с каждым непривычно тяжелым вдохом и выдохом, все сильнее прирастали к нему. Грим будто впитывался в кожу, через поры с воздухом проникая в кровь, и с ней распространяясь по всему организму.       Вот и первая должница Хёттоко, княжна Вишневская, крёстная мать князя Глинского, адьютанта и любовника нового генерал-губернатора, хозяйка самого богатого салуна Москвы, в определенные дни, через определенные знакомства превращающегося в элитный бордель для особо взыскательных клиентов. Фандорин был намерен запомнить каждого посетителя в лицо. Это будут следующие радушные хозяева, к которым придет Хёттоко. Того, что предстоит пережить, статский советник не боялся. Он встал напротив подвального окна и прислушался к себе. Тело никак не отзывалось. Ему будто вкололи какую-то прочную анестезию, под которой все органы работали исправно, тело двигалось, суставы сгибались и разгибались, но мозг будто отключил всякое эмотивное восприятие текущей ситуации.       Окно приоткрылось и в нем показалось бледное острое лицо подростка, который едва ли достиг возраста хотя бы согласия. — Привет, — произнес мальчик, глядя на него большими удивленными глазами. — Привет, — отозвался статский советник. — Как тебя зовут? — Фрол. — А меня Хёттоко. Я грустный клоун. Ты пустишь меня ненадолго пожить здесь? — Но это решаю вовсе не я, — попробовал запротестовать мальчишка, впрочем не в силах оторвать взгляда от первого настоящего клоуна. — А почему вы плачете? Где ваш цирк?       Фандорин даже не пробовал улыбнуться. От вида этого несчастного ребенка, сердце советника еще болезненнее сжалось. — Я спросил разрешения у тебя. А плачу от боли. — Тогда я разрешаю, — решился Фрол. — Пролезете? — Конечно, я ведь к-клоун.       Хёттоко дождался, когда Фрол отойдет от окна, скользнул внутрь ногами, собрал на пальто немного снега, и прыгнул вниз, приземляясь на кровать рядом с мальчиком. Окно захлопнул. Воздух, так и не успевший поступить с улицы, был затхлый и вязкий от количества тяжелых запахов: морфина, опиума, духов, спирта.       Фандорин прикрыл глаза, распахнул их вновь, глядя на мальчика. — Ну, что, Фрол? Хочешь посмотреть на настоящего клоуна?       Мальчишка закивал. Фандорин обвел взглядом комнату, взял валявшиеся ссохшиеся фрукты и чью-то пустую кружку, отошел на несколько шагов от ребенка, глядящего на него во все глаза, и принялся жонглировать. В начале на двух ногах, потом на одной, потом добавив к своему выступлению повороты вокруг шеста. Музыка ему не требовалась. Он слышал её и так, в собственной голове. Начинающаяся печально, но ускоряющаяся в аллегро инструменталка на пианино. Ритм, задаваемый хлопающим в ладони Фролом, лишь помогал. Подкинув и поймав все предметы башенкой, бывший Эраст Петрович вернул их на свои места и лег на первую свободную кровать. Перед предстоящим вечером лучше было уснуть.       Фрол укрыл его одеялом прямо поверх пальто и ботинок.

***

      Фандорина тошнило. Руки так и чесались обхватить эту мясистую шею и переломить прямо здесь и сейчас. Вот будет забавно, если она захрустит в ритме арпеджо.       «Нет-нет, мы убьем её под музыку. И уложим в ванную полную вишневой эссенции», Эраст Петрович улыбнулся, глядя на свою хозяйку из-под грима торжественно. Так только пришедший в свет кавалер высматривает среди сидящих дам ту, которую пригласит на танец. Да-да, Хёттоко выбрал вас, княжна. Как вы прекрасны в этом платье. Он исполнит для вас свой лучший танец. — Откуда ты только взялся? — хмыкнула Вишневская. — Старый. Сколько тебе? Двадцать пять? Тридцать? — Тридцать пять, — елейно улыбается Хёттоко. — Но я еще многое могу. Я же цирковой, вот т-только не нужен оказался. Нашли помоложе, а мне по-прежнему нужно на что-то есть. И крыша над головой.       Вишневская хмыкает. Не выгнать ли взашей? С другой стороны, экзотика. Клоунов среди её мальчиков не было. — Так, говоришь, цирк уехал, тебя оставили?       Хёттоко кивает. — И сюда ты забрался по душевной доброте Фрола?       Хёттоко снова кивает.       Вишнеская кивает на шест, торчащий из потолка и идет к патефону. — Ну, показывай, что можешь, клоун. Как там бишь тебя? — Хёттоко, — представляется смиренный танцор и идет к сцене. Он уже знает, что он станцует. Он расскажет свою жизнь. Всё равно здесь поймет один Фрол, и тот не все.       Фандорин поднимает воротник пальто, сдвигает шляпу на глаза и обхватывает шест, кружится вокруг него на носках, отклоняясь назад, от чего пальто развивается как геройский плащ. Только потом ему объяснили, какие миру нужны герои, и он оказался… Пальто с хлопком полетело прочь, будто ветром сорвало шляпу вместе с ускоряющейся, поневоле становящейся тревожной музыкой.       «Что вы теперь можете?», зашептали голос Глеба Георгиевича. «Говорить всему миру, что московский оберполицейместер — бес? Вам не поверит никто. Это полнейший бред и нести вы его будете в сумасшедшем доме».       Эраст Петрович обхватывает шест, отталкиваясь ногами от земли, переворачивается и висит вниз головой, теряя шляпу. Музыка снова замедляется и прокручивается на высоте, впрочем расслабляясь, сдаваясь отдаваясь, покоряясь, и свешивается головой вниз, вытянув руки, держа себя одними только ногами. Руки живут своей жизнью. У людей этой профессии они могут сказать даже больше чем у обычных, и, потому Фандорин плавно расстегивает манжеты, оголяя в начале запястья, потом локти. Расслабляет галстук, давая не существующему клиенту обзор на хрупкую шею. — Довольно, — останавливает мелодию Вишневская. — Довольно. Ты неплох, я разрешаю тебе остаться.       Она сдержана, но он видит по изменившемуся языку тела: на самом деле она ошеломлена и возбуждена подобной находкой. Сегодня будет много клиентов. Хорошо. Хёттоко узнает каждого своего героя. А потом за ним придет он — московский оберполицейместер. Тот самый, который себя от России не отделяет. Благородный муж нового мира, в котором для Фандорина не нашлось места под буквой закона. Это о нем думает статский советник, лежа на кровати под ковром. Его лицо представляет. И смеется.       «Ваш, Глеб Георгиевич? Нет, больше не ваш. Теперь это вы, вы, ваши коллеги, все — мои», он приподнимается на локте, взглядывая на вошедшего в спальню. Князь Таубе. Начальник тюремного приказа. Вот, значит, почему вы так рьяно продвигаете исправительные работы для малолетних. Теперь ясно, какие это работы. Князь Таубе смотрит на него так, как гость смотрит на диковинное блюдо: и хочется, и колется, и мама не велит, а потом все-таки делает к нему решительный шаг и нависает сверху. Что он, на слабо поведется? — Привет, — сладко улыбается с подушек клоун, ухватывая тюремщика за пышный галстук. — А кто у нас здесь плохой мальчик? Тебе не сказали, милый? Тут особый сервис. Эксклюзив от заведения.       Фандорин целует Таубе в жирные губы и чувствует себя так, словно поцеловал случайно встреченную на реке полудохлую рыбу, плавающую кверху брюхом по поверхности воды, или слизняка. Холодный, мерзкий. Еще и изо рта воняет всей казенной столовкой.       Фандорин дёргает клиента за галстук и ловко переворачивается оказываясь сверху. Берет в руки хлыст. Теперь главное не испортить себе же предстоящее веселье, глупо забив сластолюбца раньше времени. Нет-нет, надо держать себя в руках и не думать о том, что если зажать его вот так и вот так, он уже ни на кого никогда, ни под одним зельем не поднимет свой детородный орган.       Но самое сложное, это конечно пережить желание отмыть себя от всей ночной пакости, прошедшей через его руки, и не только руки. Баня. Вот она, его посвятительная баня в мир грязи и боли.       «Что ж… Я больше не боюсь себя расплескать, Глеб Георгиевич», думает Фандорин, глядя на Азвестолупо, это зять князя Ржевского, пристроенный судебным приставом, пока тот трогает его своими грязными лапами там, где вообще-то должен бы трогать жену. «Вы уже вылили всё то, что я так нежно нёс».       Когда приходит утро, Фандорин одевается, застегивает наглухо длинное пальто, под которым не видно цветастого верха, и выскальзывает через тот ход, которым спускалась хозяйка. Он ведет на кухню. Здесь можно умыться, прежде чем выйти на улицу и неспешным уверенным шагом, как запоздалый гость вчерашней гулянки, прикрывая лицо воротом и шляпой, пойти по Тверской в сторону бульваров, вручать самолично новому генерал-губернатору свою увольнительную. И плевать он хотел на какой-то там порядок вызова на аудиенцию и положенное время ожидания в приёмной. Фандорин, увы, мёртв.