Хёттоко, грустный клоун

      Василий Владиславович Мирбах сидел дома под неформальным домашним арестом. Это значило, что до слушания суда, он еще не был арестован и мог ходить в присутствие, но не имел право поехать в участок провести дознание и очную ставку со свидетелями по личному делу. Решивший не терять присутствия духа пока-еще-статский-советник Мирбах на работу регулярно являлся, хотя все дела у него отняли. В охранном тоже остались люди, готовые общаться с ним по-прежнему, на равных, не сторонясь как чумного. Вот, например, Мыльников. — Добрый день, Евстратий Павлович, — поприветствовал коллегу опальный Мирбах. — От Щурова неслышно пока ничего? Плохи мои дела? — Добрый, Василий Владиславович, — пожал руку коллегу коллежский асессор. — Не знаю, ей богу. Ездил я в тюремное, как вы и просили, тюремщика, что против вас показания дал уже нет и в помине. Якобы наследство получил, табачную фабрику в Салехарде. Да только я проверил, нет там никаких табачных фабрик, да и откуда у обычного тюремщика наследство из фабрики? Он же не девушка из романтической литературы.       Мирбах внимательно слушал. На горизонте забрезжила надежда или ему показалось? — Значит, ему заплатили! — предположил он. — Есть возможность найти кто, какую сумму? — Простукиваю почву, Василий Владиславович, да только вам ли не знать, что быстро это не делается. А буду слишком напирать, так меня от дела ототрут. — не без сожаления признался Мыльников. — Одно хорошо, не знаю, правда, насколько. Сейчас весь наш корпус, жандармерия, да даже судейские с военными брошены на дело с клоуном. Слыхали? — Того, на которого покойная Вишневская жаловалась? Читал. Так это правда? Этот клоун реален? Вы уж простите, больно бредовая история какая-то. — Вот-вот, бредовая, — закивал Мыльников. — Но нам с вами она очень на руку! Пока все силы брошены на клоуна, я по-тихоньку выведаю, кому вы дорогу перешли. Вы адвоката наняли? — Нанял, — вздохнул Мирбах, который уже понял, что до суда ничего доказать не получится. Не дадут. — Остапенко Серафим Гаврилович. Что ж такое! Я ему сказал: не бил я Беньку! Пальцем не тронул! А он смотрит и не верит. Вы тоже не верите? — статский советник в отчаянии взглянул на помощника, Мыльников взгляд выдержал. — Нет, я верю. И я вас вытащу, но… — …но на нары съездить все равно придется, так?       Мыльников не стал мяться, чай не девица, утвердительно кивнул: — Да. Но смотрите на это как на командировке. Мало кто из филёров может взглянуть на тюрьму изнутри. На каторгу, несмотря на все усилия судебной конторы, не набирается. Даже если рассматривать худший вариант — что все трое сословных представителей будут убеждены в вашей вине председателем суда, даже в этом случае вам дадут три с половиной года исправительных работ, за хорошее поведение и работу в тюрьме, через полтора года вы выйдете по УДО. — И буду лишен всех чинов, званий, наград, не говоря уж о возможности вернуться в сыск, — заключил Мирбах.       Мыльников активно затряс головой: — Нет-нет! Я расследую это дело, найду кто вас заказал, и вам вернут все ваши чины и регалии!       Василий Владиславович невольно улыбнулся. Дай-то бог. А вслух сказал: — Не нравится мне всё, что происходит, Мыльников. Пожарский у руля вместо Фандорина, сам Фандорин невесть где. Никогда он не производил впечатление человека, кто так запросто может дело бросить, недорасследовав. А у Пожарского этого больно ладно и быстро все вышло. Странно это. — Странно, странно, — согласился коллежский асессор. — Странно вот еще что. Фандорин и дело не закончил, и с должности ушел внезапно, и пропал совсем. С квартиры своей служебной съехал и двух недель с увольнения не прошло, а пропал в никуда. Нигде его больше никто не видел. Как сквозь землю. А давеча, недели эдак три назад, как вся эта клоунада вокруг Вишневской началась, ко мне его новый статский советник приходил. Лыков. И, представляете, стал об Эрасте Петровиче расспрашивать. — Под каким предлогом? — поинтересовался Мирбах. — Якобы наладить контакт с начальством. Стал спрашивать, как Фандорин работал, долго ли с Пожарским работал. В каких они отношениях были. Василий Владиславович нахмурился. — Как это понимать — в каких отношениях? Каким раком-боком отношения Эраста Петровича с кем бы то ни было касаются Лыкова? — Вот и я так рассудил, — согласился Мыльников. — Странный какой-то и интерес к нему, и исчезновение его, и последовавшее за ним назначение Пожарского на должность оберполицейместера… — И последовавшая за этим чехарда, заставляющая нашего оберполицейместра бегать по-крупному. А он, по-моему, не из тех, кто любит много двигаться. — Точно не из тех.       Два полицейских замолчали, дошли до кабинета Мирбаха. Делать статскому советнику в последнее время на работе было, к сожалению, нечего. Оставалось только пить чай да ждать разрешения своей непростой судьбы. Он пригласил коллегу зайти, продумывая свою линию защиты, но задал вопрос, который, кажется, мучал их обоих с середины коридора. — Евстратий Павлович, уж не думаете ли вы, что этот самый Хёттоко — это Фандорин и есть?       Мыльников вздрогнул, пожал плечами, садясь за стол и подставляя свою чашку к кофейнику. — Я пока никак не думаю, Василий Владиславович, я два дела вести одновременно не умею, а потому выбрал приоритетным ваше. Но, судя по вопросам Лыкова, он именно над этой версией работает. А что в голове у Глеба Георгиевича сказать не могу. Одно только замечу точно: так слажено жандармское и охранное еще никогда не работали.       Мирбах наполнил обе чашки крепким кофе, вздохнул, сел и невесело улыбнулся: — Что ж, если это заслуга Хёттоко, то кто бы он ни был, а мой ему поклон. Вот если не удастся меня вытащить и отсижу весь срок… напишу ему по какой-нибудь специальной цирковой почте, спрошу, не нужен ли ему арлекин. — Василий Владиславович рассмеялся, а вот Мыльникову стало совсем не до смеха. — Вы не спешите так себя хоронить-то, Василий Владиславович, — не совладав с чувствами накрыл руку бывшего шефа своей коллежский асессор. — Вернётесь вы на службу, обязательно! И станете как раньше ловить преступников, а я вам помогать буду. — Ладно, Мыльников, — пожалел помощника тронутый такой поддержкой статский советник. — Будет вам, будет. Я не хрустальный, всякого дерьма перевидал. Трудное нынче время, но да выстоим, другого-то всё равно ничего не остается. Скажите-ка мне лучше. Доктор, который вскрытие Беньки делал и травмы описал, он из полицейских? Его тюремный медик посмотрел? — В том-то и дело что нет! — Интересно, однако. Разве не нарушение тюремного порядка? — Оно самое, и его следует обязательно учесть. А еще пусть Остапенко все ваши регалии перечислит, и то, как вы Георгиевский крест от самого государя получили. Пусть сословные представители осознают, какого человека собираются отправить на нары за убийство налётчика.

***

      Глеб Георгиевич пришел в себя от того, что его тормошат. Первое, что он увидел перед собой — лицо склонившегося над ним околоточного. Очень встревоженное лицо. Второе, что он осознал — он всё еще жив. Третье — у него на шее что-то мягкое и очень теплое. — Глеб Георгиевич! Глеб Георгиевич! Как вы? Зачем вы от охраны отказались! Еще и сейчас! Вы ранены? — Жив-здоров-цел, — почти огрызнулся Пожарский, однако принимая протянутую руку и поднимаясь на ноги.       Хёттоко, разумеется, нигде видно не было. Пожарский стянул с себя мягкое тёплое нечто, обнимавшее за шею. Белый кашемировый шарф. Шарф Эраста. Поборов совершенно идиотское желание поднести его к лицу и вдохнуть запах, который он быть может еще хранит, Пожарский немедленно распорядился: — К Азвестолупо приставить охрану, усилить и участить патрули на Большой Татарской, где сидит надворный советник Щуров. Как только будет известна дата суда над Мирбахом, оцепить здание суда. — Есть, ваше превосходительство! — Провожать меня до дома не надо, не женщина, сам дойду. — Пожарский накинул шарф обратно, сунул руки в карманы пальто и пошел по освещенной фонарями улице.                   Сражаться с Хёттоко, почему-то язык всё еще не поворачивался назвать это хохочущее и плачущее одновременно существо, размалеванное что дешёвая проститутка, Эрастом Петровичем. Так вот, бороться с Хёттоко следовало методами Хёттоко, а Глеб Георгиевич, хоть и превосходил его ростом и физической силой по части тяжеловесности, значительно, как показала практика, уступал ему в ловкости и того особого тонкого искусства знания болевых точек, которым владел клоун.       «Хочу или не хочу, а придется тоже осваивать прыгание на стены с дикими воплями и катаной», не без тоски подумал Пожарский, относящийся к тренировкам скептически вообще, а к таким — в особенности. Единственным человеком, способным ему помочь, был японец, но как его найти? Сибата принадлежал к той категории людей, которые позволят себя найти только если сами того захотят, а с чего бы японцу, чью жизнь он разрушил ничуть не менее масштабно, чем жизнь его господина, захотеть с ним встречаться?       «Думать, надо думать», призвал себя Пожарский. Тело, как на зло, ныло, голова просила сна и какой-нибудь еды. Лучше бы борща, да понаваристей, пожирнее, да со сметанкой. Но мечты о борще со сметанкой остались там же, где спокойная жизнь и плавное продвижение по карьерной лестнице путём нажатия определенных рычагов — за дверью фандоринской спальни, где он бросил статского советника. Одинокого, разбитого и…       «И тронувшегося умом, но сохранившего прежние взгляды и ценности», закончил про себя Пожарский. «Вопрос. А нравится ли господину Сибате что наследство, полученное таким путём, что правосудие, какого господин добивается?»       Скорее всего нет, но как доказать японцу, что тому стоит помогать оберполицейместеру, благодаря которому всё и началось?       Пожарский улыбнулся. Кое-что всё-таки есть, кое-что общее, связывающее его и неуловимого японца, что точно заставит последнего выйти на связь. Общая любовь к бывшему статскому советнику Фандорину, который, хочется верить, еще где-то живёт тем, под тоннами безумия, смеха, слез, блеска глаз и цветастой одеждой.       «Надо просто найти слова, чтобы донести до него, что Фандорина нужно спасать», думал Пожарский, бредя домой. «Кто ему их передаст?»       На этой мысли Глеб Георгиевич вспомнил свою кухарку, которую выписал из Петербурга едва попробовав казённых харчей. Если Глебу Георгиевичу нравилось как Ефросинья Геннадьевна готовит, то Масе Фросенька нравилась сама. Она входила в его типаж женщин: невысоких, кругленьких, светловолосых и ясноглазых, с грубыми сильными руками, ибо никакими другими тесто не замесишь, и полных жизни. Ефросинья Геннадьевна в одиночку ведала всей кухней в особняке Пожарских на Большой Морской, в Петербурге, командовала горничными и лакеями, могла задать фору даже дворецкому. Тихон её уважал и побаивался. Словом, правильная женщина.       «Она должна знать, где сейчас Маса», решил Глеб Георгиевич, ибо даже если сам Сибата не намеревался Фросеньке писать, то кухарка точно не относилась к тем женщинам, что будут сидеть сложа руки и плакать в косу, ничего не выяснив.       «А я-то было решил, что Фросенька на меня обиделась из-за резкой смены рациона!» усмехнулся Пожарский, спускаясь вниз, в кухню. Постучался, ибо вступал в чужую епархию. Кухарка, ожидаемо, еще не ложилась, а как раз проводила ревизию продуктов на завтра. — Кого там принесло? — поинтересовалась она, не отвлекаясь от дела. — Это я, Фросенька! — отозвался из-за двери московский оберполицейместер. — Глеб Георгиевич? — ахнула женщина, оборачиваясь. — Бог мой! Как вы похудели! И как поздно стали возвращаться! — Работа такая, ничего не поделаешь, — пожал плечами Пожарский, просачиваясь в кухню. — Вы проголодались? — с надеждой спросила кухарка.       Пожарский утвердительно кивнул, но жестом осадил схватившуюся было за продукты женщину, ибо голод его был совершенно иного свойства. — Проголодался, Фросенька, да только борщом мне не поможешь, — мягко усмехнулся полицейский. — Ты мне лучше вот что поведай. Где твой благоверный японец? Масахиро Сибата который, камердинер Эраста Петровича. И не надо делать такие большие глазки, душа моя, Ефросиньюшка! А то я не знаю, чем вы были заняты и какие такие роллы он учил тебя здесь делать за запертыми-то дверьми. Примерно такие же, какие я версии Эрасту Петровичу предлагал. И сопровождались они такими же бурными овациями с твоей стороны.       Кухарка густо покраснела, щёки стали ну чисто два наливных яблока. — Глеб Георгиевич, мы ничего такого не… — Фросенька, я тебя ни в коем случае не осуждаю. Сделай милость, сэкономь время и мое и свое, пропустим эти лакейские формальности и перейдем к делу. Я тебя знаю достаточно долго, чтобы не поверить, что ты так просто дашь человеку исчезнуть без всяких объяснений, а значит, вы минимум еще раз общались. Когда это было?       Кухарка вздохнула: господина не переубедить. — С Масахиро общалась на той неделе, — призналась она. — Замуж звал. Говорил, что богат, собирается начать новую жизнь, купить дом. — Что ты ему сказала? — Что мне нужно подумать, — Ефосинья виновато улыбнулась. — Сами понимаете, я здесь с вами уже обвыклась. А к мысли, чтобы не работать, в своем доме хозяйство вести… — К ней еще привыкнуть надо, — согласился Пожарский. — Ты не переживай, Фросюшка, как бы ты мне дорога ни была, я тебя силком держать не стану. Я тебе и премиальные щедрые выплачу, но с одним условием…       Кухарка, которая было улыбнулась, тотчас напряглась. Конечно, всегда есть какое-то «но», когда имеешь дело с господами. — Ты, что бы ни решила, проси своего благоверного об очной встрече. Пусть явится, мне с ним потолковать надо.       Кухарка снова расслабилась, взглянула понимающе: дела сердечные. Ефросинья не дурочка всё-таки, да и наблюдательна, как вся прислуга. Одно время Эраст Петрович часто захаживали, а Глеб Георгиевич всегда стол щедрый накрывали, а тут раз и оборвалось все. И Глеб Георгиевич что-то слишком на спорт, да на всякое здоровое питание налегли, что совсем не в их характере.       Ефросинья утвердительно кивнула, соглашаясь на условие: — Договорились, Глеб Георгиевич. Чай вам сделать? — Чай мне сделать. — Здесь попить изволите или в гостиную подать? — Да будет тебе гостиная, Фросенька! Время уж второй час ночи. Здесь попью, да пойду покемарю хоть пару часиков.       Кухарка покачала головой, делая чай: — Совсем вы, Глеб Георгиевич, себя не жалеете. — Что поделать, Фросюшка. Крупное дело к крупным чинам. — Пожарский выпил половину кружки, отставил, поднялся, и ушел в спальню. А на утро уже слушал Лыкова.       Статский советник по его поручению отыскал рыжую бестию Ренар, провел допрос в своей излюбленной манере — с угрозами, кулаками, тумаками. Жюли Глебу после едва не провалившегося плана БГ было не слишком жаль, а если чего сболтнет лишнего Лыкову — так его слово против её. Да и Лыков, по наблюдениям Пожарского, был твёрдо убежден, что женщины оберполицейместера не интересуют. Оно и на руку. — Лыков! Что удалось выяснить по распределению малолетних арестантов в публичные дома? — вопросил сидящий за письменным столом Пожарский. — У них там своя иерархия, Глеб Георгиевич, — принялся отчитываться статский советник Лыков. — Самые лучшие были, конечно, у Вишневской. У нее не публичный дом, а образцово-показательное заведение было. Условия, в которых бабочек содержали, может не ахти, но доктор их на предмет всяких хворей осматривал регулярно. И от клиентов, кстати, Вишневская требовала справок с осмотра доктора регулярно. Если кто-то таки заражался, мигом на улицу выкидывали, взашей.       У Пожарского, несмотря на всю жестокость сведений, заметно отлегло от сердца. «Эрастушка, сердобольная ж твоя душа», подумалось ему невольно, но, к счастью, оберполицейместер быстро овладел собой. — Так-так, назовем их категорией «люкс», — сказал Пожарский. — Ребята хорошие, но уже попроще куда шли? — В публичный дом на Красносельской. Это филиал «Будуара Жюли Ренар», у них с Вишневской настоящая конкуренция в отрасли были. Вишневская брала качеством, а Ренар — количеством. Ценовая категория была уже приемлемее, однако, тоже била по кошельку. Но отыскать этот филиал было уже проще. И туда можно и без справок. — Так-так, — встал со своего места Пожарский, пододвинул к столу пробковую доску, повесил на ней чистые листы. — Значит, это у нас категория «золото». Две других будут? — Ну-у-у, — заметно пожал плечами Лыков. — Думаю, что это уже к хитрованским котам*. Не только видимо они мамзелек крышуют, но и тапеток наверняка берут. Клиент, видать, всякий идет. И извращенец тоже. — Извращенец, Лыков, это тот, кто сексуальный интерес к детям испытывает. Или к животным. Или к близким кровным родственникам. — не выдержав, хмыкнул Пожарский. — Вот так? — приподнял брови Лыков. — По вашему значится бугры** нормальные люди? — Давайте без демагогии, Лыков! — оборвал намечающийся спор Глеб Георгиевич. — У нас с вами на носу заседание суда по делу Мирбаха. Улица вся оцеплена? Жандармский корпус информирован? — Не могу знать, — ухмыльнулся статский советник. — Вы мне дали поручение линию борделей обработать, куда мне было до мелких дел? — Ясно, позвоню им сам, — пробормотал уже сам себе Пожарский, крепя на доску карточки Вишневской, Таубе, Азвестолупо и Щурова, и отходя к телефону.       Новослободская улица действительно была оцеплена с самого утра. Пожарский распорядился об этом, едва дата суда была объявлена, однако в обязанности оберполицейместера входило это лишний раз проверить. Мирбаха должны были доставить из дома, сопровождать вызвался Мыльников, коллежский асессор.       Председательствовал сам надворный советник Щуров, Азвестолупо в начале не собирался являться вообще, но вспомнив собственные же слова о несерьёзности ситуации с клоуном и не желая сеять еще больше паники в сознании начальства, расположился в зале.       Адвокат открыл свою речь своеобразно: развернул перед сословными представителями список наград и регалий статского советника, орденов, заслуг, и просто зачитывал их слушателям. — …Георгиевский крест за турецкую войну, — закончил он. — И вот такого человека собираются упечь на каторгу за убийство кого? Бени Андреевича Стрешнева, известного как Итальянец. Державшего деревню Мякинино как Чингизхан под своим присмотром и мздой. Он несколько лет насильно крышевал Мякинино, обирая местных, когда ему стало мало перебрался в район побогаче, и бог знает, что мог бы сделать, если бы не мой клиент. — Ваш, с позволения сказать, клиент, — вступил Щуров. — Убил человека. Да, Беня Стрешнев не был образцовым гражданином, но он был человеком. А вы сейчас, господин адвокат, заявляете суду и господам сословным представителям, что убивать людей вообще-то нельзя, но некоторых-то можно? — Протесту… — начал бы адвокат подсудимого Мирбаха, как в коридоре раздались звуки, подозрительно похожие на выстрелы. В следующую секунду дверь в зал суда открылась с ноги, и на пороге возникла яркая изящная фигура в фиолетовом костюме и неизменном коричневом пальто, только грубые ботинки сменили щегольские лакированные туфли, чёрные с белыми вставками. Таким позавидует любой фартовый***. — Именно та-а-а-ак! — хохотнул клоун, тряхнув на удивление чистыми волосами. И грим был совсем свежий, с щедрой долей блёсток. — Заткнулись все! — пропел Хёттоко, рывком вытаскивая руки из-за спины с двумя длинными пистолетами. — Мне не нужен здесь никто кро-о-оме, — клоун обвел взглядом резко осевший зал и ощерился, вычисляя пытающегося уйти ползком Азвестолупо. — Те-е-ебя!       Хёттоко выбросил вперед руку, одновременно спуская курок. Азвестолупо тоненько пискнул. Из дула вылез яркий флажок с надписью «пиф-паф». Клоун согнулся пополам со смеха. — Ой! Как неловко вышло! — стыдливо прикрыл он губы другой рукой, будто опрокинул бокал шампанского в театре. — Попытаемся снова. Д-да, д-да, останьтесь вот так, господин пристав!       Флажок с заостренным концом, как дротик, воткнулся точно Азвестолупо пониже живота. В зале стало очень тихо. А потом раздался нечеловеческий вопль нечестного судьи. — Это б-было д-два, господин пристав, скоро будет три. — пообещал клоун, поднес дуло к губам, сдул невидимый порох. — А вы п-продолжайте. Приятно было у-увидеться. — улыбнулся он суду, и, комично поклонившись, пританцовывая удалился из зала.