Хёттоко, грустный клоун

За 4 месяца и 2 недели до описываемых событий

      Князь Таубе не находил себе места. За две недели он успел уволить двух подстарших*, одного начальника отделения распорядительного делопроизводства**, четырежды пересмотреть ведомость работ всех восьми отделений, сделать строгий выговор пастору тюремной церкви, однако, спокойствия все скорополительные реформы не добавляли вовсе: Силантий Вениаминович, возвращаясь домой, сажал с собой трёх телохранителей вместо одного лакея, спать стал в гостевой комнате, да еще не самой лучшей, а той, что располагалась в непосредственной близости от служебных коридоров и отсека дома, отведенного под проживание прислуги.       Совсем иначе вёл себя Николай Романович Азвестолупо: судебный пристав, конечно, был не меньше потрясён гибелью княжны Вишневской, их общей с Таубе знакомицы, но что-либо предпринимать в связи с этим не видел какого-либо смысла. От части и потому, что находился в процессе очень важного следствия над довольно высокой птицей — статским советником при министерстве внутренних дел, прикомандированном к начальнику охранного отделения, Мирбахом Василией Владиславовичем. Мирбах полез без чьей-либо санкции в совершенно не своё дело, начал расследовать, почему некоторые крупные шишки Хитровского и Грачёвского преступного мира вместо каторги отправляются всего-навсего на три-четыре года исправительных работ, на которых нанимают себя батрака, и в итоге спокойно себе жируют на средства казны. Выяснил много интересного и совершенно не нужного: про откаты Таубе, про откаты Огаркова, тестя Азвестолупо.       Неудобного статского советника следовало убрать и убрать быстро, пока он не разгреб нечто куда более интересное, но убрать грамотно, дискредитировав в глазах общественности. Конечно, на случай особо широкой деятельности статского советника существовал московский оберполицейместер, но как метко заметил надворный советник Щуров, при котором Азвестолупо и состоял приставом, на уровне оберполицейместера что-то нет-нет да просочится в прессу. Поэтому, Азвестолупо не отвлекаясь на всяких там клоунов, работал.       Изучив послужной список Мирбаха, Азвестолупо выбрал для него рыбу среднего размера: Беньку Стрешнева по кличке Итальянец. Наполовину цыган наполовину еврей новый фартовый из налётчиков сколачивал свою колоду и собирался потягаться с хитрованскими тузами за крышевание района. За плату и гарантии содействия в продвижении в криминальных кругах, Итальянец согласился разыграть живца для Мирбаха. Двое купленных Азвестолупо околоточных дали Мирбаху наводку: якобы Итальянец квартирует на Тишинке со всей колодой, можно брать. Наживку Василий Владиславович заглотил, сходил, посмотрел. Итальянец, как и было оговорено, сам не показывался, зато нескольких знакомых сыщику по старым делам людей засветил. Спланировали операцию: Мирбах поднимается один, якобы поговорить. Околоточные же возглавляют группу захвата и поднимаются следом ровно через пять минут. Статский советник их задержит, отвлечет внимание сколько сможет, но ни тянуть, ни наоборот торопиться лишнего не следует. Околоточные оба покивали, мол, понимаем, ваше высокородие, будет сделано. И Мирбах поднялся по лестнице, постучался. Открыл Рыжий, из людей Итальянца, уронил бутылку пива, запустил статского советника. Получив условный знак, другая часть колоды Итальянца, принялась таскать мебель из квартиры напротив и перегородила группе захвата подъем диваном. Статский советник Мирбах оказался в ловушке. Бенька, помятуя об уговоре с Азвестолупо о «только припугнуть, никакой поножовщины» сделал характерное движение, вынуждая Мирбаха защищаться. В итоге, когда группа захвата всё-таки добралась до квартиры и взяла на всякий случай всех, с десяток человек могли засвидетельствовать, что статский советник Миробах напал на Беньку. В участке им, разумеется, устроили очную ставку, после которой чиновник и фартовый расстались относительно дружелюбно. Итальянца собирались выпускать на следующие сутки за отсутствием состава преступления, когда вдруг неожиданно он обнаружился в камере мёртвым. И непросто мёртвым, а мёртвым от побоев, нанесенных якобы статским советником Мирбахом в ходе очной ставки. Соседи по камере, трое карманников, все в голос засвидетельствовали, что вернулся задержанный весь избитый, лег отлежаться да прежде чем испустить дух жаловался на бесчинства Мирбаха. А тюремщиков не позвали так потому что чего их звать-то душегубов? Помочь не помогут, только морду начистят. Тут же нашёлся тюремщик, без присяги давший показания, что так и было, вёл на допрос живого, а в камеру отводил полудохлого. И да, костерил он этого Мирбаха, и еще про какого-то Фронина говорил.       Фронина Азвестолупо выкопал с неделю назад. Был околоточным Мякининской деревни, а напарником Мирбаха стал случайно. Когда шайка Итальянца обосновалась для конспирации в деревне близ города, околоточный обнаружил их схрон, да и доложил статскому советнику. А в ходе операции захвата и людей перебили много, ибо оказалось, что вся деревня под Итальянца подмята, и Фронин от Бенькиной руки погиб, спасая жизнь чиновнику. Ну чем не личный мотив? Кладезь ведь, а не мотив! Если походить по низам, порасспрашивать, то наверняка найдутся и свидетели крепкой дружбы околоточного со статским советником.       Азвестолупо подшил убийство и зашедшее в тупик расследование дела Фронина в дело Мирбаха. Если всё так пойдет, то упекут они неугомонного чиновника куда-нибудь на Сахалин, а там он уж и сам сгинет, ибо к чёрным работам не приучен, да и старые знакомцы среди сидельцев наверняка сыщутся, которых он засадил по самые огурцы, поквитаться захотят. — Ну-с, и докладываться шефу можно, — решил судебный пристав вставая. Собрал папку, сложил её в кожаную сумку, поймал на улице «ваньку», да покатил на Большую Татарскую.       В приёмной надвнорного советника ввиду срочности привезённых сведений его пропустили вне общей очереди. Щуров по такому поводу даже прервал разговор с кем-то из прокурорских. — Николай Романович, — поприветствовал Азвестолупо надворный советник, расчищая место на столе. — Какие-то новые детали в деле Мирбаха, надо полагать? — Отличные новости, Михал Валерич, — кивнул судебный пристав. — Обнаружен личный мотив убийств Бени Стрешнева статским советником Мирбахом. — Ну-ка, ну-ка. — Фронина знаете? Околоточный по мякининскому району был. Друг Василия Владиславовича. Бенька его пришил во время облавы с год тому назад, во многом по вине того же Мирбаха. Не рассчитал сил наш амбициозный советник, людей у Итальянца оказалось больше, взять не удалось, а вот в этом году — пожалуйста. И взяли, и допросили, и в допросной же убили.       Надворный советник полистал толстенную папку, но цокнул языком. — Не сходится, Николай Романович, — сказал он. — Мирбах человек неглупый и не трусливый. Зачем же ему при личном мотиве убийства, затягивать дело, доводить до допросных, убивать заключенного в месте временного задержания, да еще в Москве, зная, как это карается, если можно было пришить Беньку прямо там, на квартире?       Азвестолупо ожесточённо затряс головой. — Да вы что! Пришить главаря колоды при полных картах? Это ж харакири! Ну пришил бы он Беньку, а его молодцы пришили бы его, пока группа захвата поднимается, просачиваясь через перегородивший лестницу диван. Мирбах жить хотел. И дальше ловить преступников, а некоторых и казнить выборочно. Он же у нас самых честных правил.       Надворный советник ухмыльнулся: — Знаем, знаем эту породу, видели. Тут еще одного честных правил с должности сдвинули, причём пограмотнее нашего. — Это кого же? — оживился Азвестолупо. — Да Фандорина. При старом генерал губернаторе состоял. Молодец Глеб Георгиевич! Позубастее и помоложе покровителя нашел, быстрее всех наверх по БГ этим доложился и вот-с, наш оберполицейместер. Мы теперь и сверху прикрыты.       Азвестолупо отмахнулся. — Бросьте вы, Михал Валерич! Фандорина так и так наверх бы не пустили, что с Пожарским, что без него. Пожарский нам, безусловно, выгоден, подстраховка солидная, но Фандорин? Мелкая сошка, неприятная, вроде нашего с вами друга Мирбаха, но мелкая. Его уход был очевиден, ибо под Долгоруцким уже лет так дцать кресло шаталось. Бросьте, нечего грузиться по пустякам. — И всё-таки не нравится мне вся эта свистопляска с клоуном этим, — раздумчиво произнес Щуров, теребя край бумаги. — Как бы и наш с вами Мирбах каким-нибудь клоуном или пугалом или факиром не стал.       Азвестолупо, не выдержав, громко фыркнул. — Да бросьте вы, Михал Валерич! Мы с вами серьезные люди, судьи! Важное дело ведем, должны показать простым людям, что перед законом все едины, что и статские советники если чего нарушили, так на нары в общем порядке поедут.       Щуров, очевидно, остался при своём мнении, но будировать более тему не стал, вместо этого заметив только: — Верно-то оно, верно. Только у нас с вами по линии обвинения со свидетелями беда. — В смысле беда? — удивился Азвестолупо. — Ну, сами поглядите. Кто у нас есть? Тюремщик, который дал показания без присяги и уехал с чемоданом денег в глубинку, на суде не появится. Затем, сидельцы Погорельцев, Небаба и Ищенко. Карманники. А кого Мирбах пригласит в защиту? Во-первых, человек он небедный, адвоката нанял хорошего, хоть и из наших, но понять можно, послужной список себе набивает. Во-вторых, у Мирбаха друзей не меньше, чем врагов, сплотятся. Тот же Мыльников точно за него горой будет. — Разве он не хочет из коллежских асессоров выбраться? — Хочет, хочет, но видать Фандоринско-Мирбаховские лавры передаются воздушно-капельным путем. Нет, к чёрту, а то опять наш с вами разговор в эту клоунаду упрется. — Мне им заняться? — Пока не стоит. Не велика птица. Лучше давайте-ка в нашу сторону свидетелей повесомее наберем, чтобы защиту перевесить. — Щуров сцепил пальцы, подняв ладони и водрузив на них подбородок, немигающим взглядом уставился на помощника. — Попробуйте линию Фронина проработать, пригнать побольше свидетелей их крепкой дружбы и горя статского советника по потерянному напарнику из числа честных людей. К счастью, преступления по должности рассматривает коронно-сословный*** суд, так что наша с вами задача прозондировать почву касательно судебных представителей и склонить их на нашу сторону. А у нас с вами, прошу прощения, в свидетелях пока только трое бандитов. Так себе публика. Так что, есть еще над чем поработать, но факты вы подтасовали изящно, вынужден признать. Крайне профессионально.       Азвестолупо улыбнулся, польщенный похвалой, однако вынужден был признать истину в словах своего покровителя: обвинение, несмотря на грамотно выстроенные факты, пока что держится лишь на свидетельствах трёх сидельцев и одного тюремщика, который дал показания без присяги и уехал бог знает куда. Эдак и не удастся Мирбаха на Сахалин отослать! А ведь, покуда ехал, покуда собирал, излагал, казалось, что вот оно уже повышение, в кармане! Но Михал Валерич человек грамотный, последовательный, видит бреши, которые Азвестолупо в порыве вдохновения пропустил, и указывает тоже грамотно, не тыкает носом, как собачонку в лужу на ковре. За это пристав своего покровителя особенно чтил. Что ж, следовало еще работать.       Однако, по возвращении к себе в присутствие, Азвестолупо сразу обнаружил неладное, а именно милый плюшевый зайчик с глазами-пуговками на столе. Никакой подобной дребедени судебный пристав на столе не держал, а потому огляделся, взглядом ища что-то более менее тяжелое. На глаза попался бронзовый бюст государя-императора Александра. Сойдет. Взяв статуэтку, Николай Романович, взвесил её в руке и медленно двинулся к самому тёмному углу кабинета, куда было отодвинуто кресло, и где, как ему показалось, под занавеской кто-то дышал. Не дойдя двух шагов, Азвестолупо тихо охнул от глухого удара чем-то твердым и будто плоским по голове и повалился ничком на пустое кресло, в котором было навалено тряпья.       Очнулся судебный пристав уже крепко привязанный. Он сидел за собственным столом и не мог поднять руки от подлокотников кресла. Под каждым пальцем было прикреплено что-то тонкое и длинное.       «Динамитные шашки», в бездонном ужасе понял судебный пристав. Какое-то мгновение от обуявшего его страха он не видел вообще ничего, а затем смог сфокусировать взгляд на сидящем на его письменном столе в провокационной позе клоуне. О, да! Это без сомнения был тот клоун, новенький из борделя Вишневской, которого Николай Романович давеча отделал так, что тот только сопел в подушку. Клоун очень ему понравился, Азвестолупо даже собирался его заказать на вечер, когда дело Мирбаха закроют, и статский советник поедет на нары далеко и надолго. Так вот, этот самый клоун, которого он сгибал и поворачивал, как шарнирную куклу, шлёпал и кусал, в порыве экстаза представляя на его месте ненавистного Мирбаха, теперь сидел на его столе, подав пластичное тело назад, ветер трепал полы его расстегнутого бежевого пальто. Одна нога упиралась в стол, вторая была вальяжно вытянута. На таких длинных тонких ногах грубые солдатские ботинки смотрелись просто изумительно, делали хрупкие лодыжки и узкие длинные ступни еще более привлекательными. Если бы Азвестолупо не был привязан к креслу, он бы взял его прямо здесь и сейчас, на собственном столе. Однако, он был привязан, а клоун, смотрел на него яркими голубыми глазами и играл посаженным на стол плюшевым зайчиком. — Вы знаете, что д-делают с лжесвидетелями в Японии? — обратился Хёттоко к судебному приставу совершенно по светски, будто за чашечкой чая. — Ах, да. Вы не можете ответить, потому что я заткнул вам рот, как вы мне там, у Вишневской. Наверное, будь я не к-клоуном, а гимнастом, вас бы ра-распалило еще больше. — клоун замолк, провел заячьими ушами по собственным губам, глядя вглубь кабинета, затем резко обернулся, глянул под стол, на штаны Азвестолупо, кивнул, удовлетворённо хмыкнул. — Так я и думал. Садист и мазохист. С князем Таубе вы были бы просто блестящим тандемом. А кто с-снизу в-в-выясняли бы к-кидая жребий.       Позволив себе смешок, Хёттоко снова посерьёзнел: — Я вас поймал, Азвестолупо. Это раз. Когда я приду во второй раз, я вас п-порежу. А в третий раз, у вас п-под пальцами д-действительно будет динамит, а не детские мелки. Потому что писакам, подтасовывающим факты, с целью обвинить, отрывают их п-поганые пальцы. П-помните об этом. Ну а теперь… — бывший статский советник сунул руку в карман пальто, вынул ярко-алую помаду. — Давайте нарисую вам улыбку! Вы такой серьезный!       Ухватив цепкими пальцами судебного пристава за подбородок, Фандорин сдавил его так, что у Азвестолупо потемнело в глазах, и прочертил две линии вверх от рта, после чего придирчиво рассмотрел и, оставшись довольным, рывком вытащил кляп изо рта жертвы. Азвестолупо не своим голосом заорал на помощь.

***

      Фандорин летел по крышам, ловко перемахивая с одной на другую. Он уже давно оторвался от полицейского хвоста, который преследовал его от Азвестолупо. Как ловко он их всех обдурил! Пожарский кинул все силы на охрану Таубе, Таубе на стены лезет без всякой дурман травы, еще сам себя изведет без всякой помощи, а он пока займется помощью таким же, как он.       Василия Владиславовича Фандорин знал хорошо, достойный человек, дотошный. Вёл разные дела, не чураясь мелких, и рангов для него не существовало. Он с околоточными вёл себя так же почтительно, как с действительными статскими советниками. Вот только отделение его было не слишком по сыску. Зато, пока Мирбах во внутренних делах был, там все системы были налажены и никакой отмывки денег не было. Видно, надоел он своей правильностью там всем, вот и прикомандировали к охранке в надежде, что втянется в противостояние с жандармами, да только плохо они Мирбаха знали, выходит. И не втянулся, и работать всерьез решил. Дел раскрыл не меньше Фандорина, собственно, в какой-то момент даже особых поручений у Эраста Петровича стало меньше, и охранное в самом деле работать начало.       Фандорин спрыгнул с крыши наземь, поднял воротник пальто, намереваясь пойти дальше неспешным прогулочным шагом, как сзади при свете луны и газовых фонарей его накрыла характерная длинная и широкая тень с развивающимся с боку плащом. — Далеко собрались, господин-весельчак? — поинтересовались за спиной.       Хёттоко резко обернулся. — Господин герой, — растянул губы в ухмылке клоун. — А вы почти не заставили себя ждать. И как вышло так, что сам московский оберполицейместер гуляет без охраны? Ах, да-а-а, вы же герой нового мира, убийцы-воры-маньяки-насильники вас не трогают, вы же их защитник.       Пожарский, вставший так, чтобы его внушительная тень перекрывала собой всю улицу и накрывала фигурку в бежевом пальто полностью, смотрел на клоуна с выражением холодной брезгливости. — В кого вы превратились. Действительно клоун. Пародия на самого себя. Я знал, что найду вас здесь. Хёттоко? Так вас теперь величать? Извольте, господин Хёттоко, шутки кончились.       Дерзкий по-прежнему переливчатый красивый смех залил ночную безлюдную улицу. — К-кончились? Обижаете, господин герой! Они только начались! Или вы хотите выбить из меня дурь? — клоун облизал губы, прикрыв глаза длинными пушистыми ресницами. — Так я знаю, г-где д-достать еще! - и снова рассмеялся, действуя Пожарскому на нервы. — Вы действительно верите, что напугав до смерти Азвестолупо, сможете остановить процесс против Мирбаха? Вы совсем идиот? Вы же его только усугубите! — Да ну? — Хёттоко не делал никаких попыток к бегству, как, впрочем, и к драке, в то время как оберполицейместер наступал, возвышаясь над ним и будто над всем городом. — Спасать теперь по вашей части, герой, от России себя не отделяющий! А по моей — дарить людям радость и веселье! Вот вы, например, перестали париться в шубе и шапке!       Пожарский издал странный звук похожий отдаленно на рычание или ворчание и ухватил хохочущего клоуна на шею с размаху впечатывая в стену дома. — Я служу закону! — прорычал он в самое смеющееся до слез лицо. — А вы убиваете людей! Суд должен решать, кто виноват, а кто нет, а не вы!       Клоун прикрыл глаза, кажется, слишком открыто наслаждаясь широкими сильными пальцами на своей шее, и, к огромному раздражению полицейместера не слишком беспокоясь о том, что его ноги болтаются в нескольких сантиметрах от земли. — Вы такой горячий, к-когда сердитесь, — выдохнул ему в лицо Хёттоко. — Еще немного, и я потеку, прямо как там, в доме старой кошолки, когда я вас ц-целовал ха-ха-ха! — смех вырвался наружу сам собой, клоун смахнул тыльной стороной ладони слезинки, размазывая грим. — Значит, вы оценили место убийства? П-правда ведь красиво для старой шлюхи?       Поняв, что слушать его не собираются, Пожарский снова тряхнул пойманного клоуна как тряпичную куклу и хорошенько приложил о стену теперь уже щекой. — Вы сумасшедший! Нельзя сделать мир лучше убийствами!       Почти полностью прикрытые ресницами голубые глаза Хёттоко распахнулись, и Пожарский едва не дрогнул: на него взглянули два водопада ледяной ярости. — Это г-говорите вы? Мне? — смеха больше не было.       В следующую секунду, Пожарский разжал руку, изумленно уставившись на собственные онемевшие пальцы. Толком рассмотреть и осмыслить, почему тело вдруг перестало его слушаться, не дали. Приземлившись на ноги, клоун ринулся на Пожарского, сбил с ног, ткнул куда-то под рёбра так, что разом сделалось больно не то, что двигаться, а просто дышать. — Я м-мог бы убить вас прямо с-сейчас, — прошептали ему в лицо, усевшись сверху. — Н-но я уже выбрал жертву, это раз. Я р-решил оставить вас напоследок, это два. И не м-могу отказать себе в удовольствии смотреть на то, как вы б-бегаете и п-пытаетесь спасти этот прогнивший м-мир, это три. Меня это слишком в-веселит, чтобы так все за-закончить.       Ткнув героя под ребра еще раз, Хёттоко оттащил оберполицейместера к фонарю, усадил в полоске света. Даже такой, потрепанный, проигравший, этот ублюдок умудрялся выглядеть импозантно. От этого хотелось убивать только сильнее. Вытащив из кармана пальто белый кашемировый шарф, который унёс собой в странном порыве печали, Хёттоко наклонился и повязал его на шею оберполицейместера. — Ненавижу вас, — прошептал он одними губами в лицо бесчувственного героя. — чтобы вы тут замёрзли насмерть. Или чтобы вас местные обобрали, пока вы спите. Ненавижу! Ненавижу!       «Ненавижу», думал Хёттоко, прячась на одной из крыш, дожидаясь когда своего начальника найдут патрульные околоточные, узнают и приведут в чувство. Ненавижу…