FIX ON.

Тело Хонджуна такое податливое и отзывчивое, что Минги рядом с ним чувствует себя бревном со спектром эмоций табуретки. Он бесповоротно пьян, и такое чувство, будто не только от водки, но и от такого открытого и желанного Хонджуна под ним. Поцелуи с Хонджуном все еще казались чем-то нереальным и невозможным, несмотря на то, что их теперь никаким образом нельзя было характеризовать как шутку. Хонджун рассыпался в руках Минги, и это сводило с ума до такой степени, что, как бы Минги не пытался сдерживать свои не особо приличные мысли, у него не получалось. Он кусал чужие губы, затем зализывая укусы, руками абсолютно бесстыдно трогал чужое тело где можно и где нежелательно. И Хонджун позволял ему это. От этого крышу сносило бесповоротно. — Минги… — хрипло и слишком сексуально стонет Хонджун, когда Минги отстраняется от его губ, — пожалуйста, хватит тянуть… Минги чертыхается и пытается устоять на краю этого обрыва. Упасть хочется с неимоверной силой, но он все еще не уверен, что ему можно. Можно целовать, можно касаться так, как он касается. Он не уверен, что ему можно видеть Хонджуна таким, и чувствовать себя абсолютно нормально, чувствовать обыденность. Потому что имя Хонджуна никаким образом не ассоциируется у него с обыденностью. Хонджун — это море. Иногда спокойное, а иногда пытающееся убить, топящее бесконечными волнами и глубиной. И Минги готов пойти ко дну, если море примет его. Хонджун — самая сильная фиксация. Это что-то незабываемое, с чем не распрощаешься никогда в жизни. И то, что заполняет собой дыру в сердце, эту пропасть, в которую если упадешь — обратно пути не будет. И Минги практически нагло, но все еще немного неверяще, пользуется этим, с чужой помощью заживляя раны. — Хонджун… — тихо шепчет он, но закончить не получается. — Нет, пожалуйста, — почти скулит в ответ парень, — хватит думать и накручивать себя. Просто сделай это, — он дышит тяжело и часто, ресницы подрагивают, и такой Хонджун не может не вызывать доверия, — я ведь так открыт перед тобой. Неужели ты не видишь, что можно.? Минги кажется, что с ним говорит божество, очень неожиданно и неправильное выбравшее его своим пророком. Хонджун говорит такие чувственные вещи, но в голове Минги каждое слово окрашивается красным, сопровождается похотью, и он срывается. Он коротко и очень развратно, мокро целует Хонджуна в шею, заставляя свое божество забыть обо всей святости. Он царапает чужие ребра, кусает шею, губы, на контрасте слишком нежно целует ключицы, заставляя жаждать себя еще больше. От таких ласк Хонджун мечется по кровати, хватается за простыни и выгибается в спине. Все его тело просит больше. Хонджун хочет получить все, что возможно выжать из такого заведенного, но покорного Минги. Минги отрывается всего на пару секунд, чтобы нащупать первый ящик прикроватной тумбочки, открыть его и нащупать презервативы и смазку. Его, конечно, немного удивляет наличие всего этого в шаговой доступности. Это намекает на некоторые вещи. Например на то, что Хонджун готовился к этой встрече. Либо на то, что к нему в автодом кто-то да заглядывает. Второй вариант Минги отметает почти сразу же, чтобы не портить себе вечер. Проще узнать другим способом. — А ты готовился к нашей встрече, я посмотрю, — хрипло говорит он, глядя Хонджуну прямо в глаза и попутно зубами открывая презерватив. На этом моменте Хонджун перехватывает инициативу, практически вырывая презерватив из рук Минги. Он по-хозяйски достает его из упаковки и привстает, садясь рядом с обнаженным Минги. — Можно.? — тихо спрашивает Хонджун, держа распакованный презерватив и глядя Минги прямо в глаза. Минги слабо кивает. Он и представить себе не мог, что кто-то вроде Хонджуна будет натягивать на него презерватив. Касания чужих прохладных рук где-то внизу ощущаются абсолютно противоположными всему тому безудержному жару, что окутывал тело Минги до тех пор, и парень тихо и протяжно стонет, прикрывая глаза. Даже такие незамысловатые действия Хонджуна доводят до исступления. Когда презерватив был надет, Минги обратно опрокидывает Хонджуна на кровать и выдавливает немного смазки на пальцы, размазывая ее. Как бы сильно ему не хотелось овладеть Хонджуном прямо здесь и сейчас — нельзя. Нужно быть максимально аккуратным и нежным. Хотя бы сначала. — Хонджун, — тихо зовет парня, — если вдруг тебе будет больно или неприятно — только скажи, я сразу же остановлюсь. Хонджун коротко кивает, не открывая глаза. — У меня никогда… — он запинается и в практически кромешной темноте Минги кажется, что чужие щеки заливаются стыдливым румянцем, — не было секса с парнями. Я не знаю, что делать… — Не переживай, я покажу столько раз, сколько понадобится, — практически нежно шепчет Минги, — доверься мне. — Я доверяю тебе, Минги, — так же шепотом отвечает Хонджун. Для Минги эти слова — зеленый свет. Наконец он перестает медлить и переходит к делу. С Хонджуном ему хочется быть нежным. И не важно, насколько сильно самому Минги нравится грубый секс, сейчас важно, чтобы парню под ним не было больно. Минги хотелось бы, чтобы сегодня Хонджун чувствовал только наслаждение, смешанное с привкусом водки и нежностью чужих губ. — Расслабься, я не сделаю тебе больно, — шепчет он, и Хонджун слушается, выдыхая и отпуская контроль над ситуацией, — позволь мне вести процесс. Хонджун снова слабо кивает и заметно расслабляется, переставая даже жмуриться. И тогда Минги наконец осознает, что ему действительно можно. Можно касаться чужого тела, можно растягивать его для себя, можно собирать губами чужие стоны. И только от этого осознания в голове становится совсем пусто. Единственное, на чем он может сфокусировать и зафиксировать свое внимание — Хонджун. Обнаженный, такой податливый и взаимный, стонущий его, Минги, имя и позволяющий изучать собственное тело со всех ракурсов и во всех перспективах. Один палец быстро сменяется двумя, а два — тремя. Стоны все громче, а температура тела все выше. Сердце заходится в бешеном темпе, а возбуждение грозило вот-вот вырваться наружу. — Я… — где-то между стонами умудряется произнести Хонджун, — мне кажется, я уже готов. Прошу, войди в меня… Сделай уже это… Хонджун извивается на постели, хватается руками за простыни, царапает чужую спину, и все это всего от трех пальцев внутри, двигающихся размеренно и аккуратно. И Минги послушно выходит из него, вытирая испачканные в вязкой и липкой смазке пальцы о простынь, совсем не беспокоясь о том, что Хонджуну потом придется стирать ее. Он выдавливает еще немного смазки на собственный член, затем равномерно распределяя ее по всей длине, и мнется на секунду, задумываясь о том, точно ли он не будет гореть в аду за все эти абсолютно не-божеские действия. Но Хонджун притягивает его к себе и глубоко целует, выгибаясь в спине чуть ли не до хруста позвонков. — Пожалуйста… — стонет он в поцелуй, — неужели мне нужно упрашивать тебя, чтобы ты занялся со мной сексом… — Я боюсь сделать тебе больно, — честно отвечает Минги, — и я чувствую ответственность за твой первый раз… Потому что атмосфера в воздухе не предполагала ложь. Минги и правда впервые был для кого-то первым в постели. Даже несмотря на то, что они с Сонхва вместе со школы, он уже не был девственником. И это как будто снимало с плеч Минги лишнее напряжение в постели. А сейчас перед ним на кровати лежит Хонджун, распятый как Иисус. Такой откровенный, так чувственно стонущий и искренне целующий. Такой, что прикоснуться страшно, не то, что овладеть его телом. Даже если только на одну ночь. — Молю тебя, не думай так много, — хрипит Хонджун, — я скажу, если что-то пойдет не так, хорошо? Он заглядывает в глаза Минги, в который желание мешается с неуверенностью, а безумие со страхом этого самого безумия. И одним только взглядом заставляет шторм внутри чужого сердца утихнуть. Заставляет успокоиться и решиться сделать то, что было под запретом еще так недавно. Минги отпускает все и, целуя, поглаживая скулу и зарываясь пальцами в волосы, наконец входит. Медленно, чересчур осторожно, чтобы не дай бог не навредить, не испортить такое хрупкое произведение искусство, которое полностью в его руках. В его власти. Тишина разбивается на мелкие осколки от громкого и протяжного стона Хонджуна, когда Минги входит полностью. И эти осколки впиваются в его загнанное сердце, заливая алой кровью рассудок. У Минги в голове одни сплошные красные разводы с достаточно явной и легко читаемой надписью «трахать». — Все в порядке? — немного обеспокоено и с перерывами на вдохнуть и выдохнуть спрашивает Минги. — Так глубоко… — раздается в ответ совсем тихо и с придыханием, — продолжай, прошу… И Минги слушается. Как самый послушный надрессированный песик своего хозяина. Он начинает медленно двигаться, продолжая целовать лицо Хонджуна и шептать ему на ухо разные не особо приличные нежности, время от времени проводя языком или губами по шее или по линии челюсти. Хонджуна разрывает изнутри от количества новых и абсолютно неизведанных эмоций. Весь его мирок сжался, оставляя в сознании только Минги, который двигается внутри него с такой трогательной осторожностью. Минги, который оказался таким красивым и желанным после двадцати трех лет, на протяжении которых Хонджун был абсолютно уверен в своей ориентации. Минги изменил его восприятие мира, изменил всего его целиком и полностью всего какой-то парой фраз. И теперь доставляет ему такое неземное удовольствие, что, как бы Хонджун не старался сдерживать стоны, получалось это крайне скверно. Наверное, Хонджуну даже кажется, что он влюблен. Совсем немного и незаметно, как-то фоново и очень комфортно, мягко и щадяще. Но влюблен. Ему трудно судить адекватно, когда разум опьянен, внутри него двигается парень, а опыта в таких делах нет совершенно. Но Минги не врет: направляет и учит его быть с собой. И собой. Он не злится и не психует, когда у Хонджуна не получается двигаться навстречу. Он не ругается, когда Хонджун слишком сильно царапает его спину или слишком громко стонет. И Хонджун чувствует себя так правильно, будучи ведомым кем-то вроде Минги. Только Минги. Потому что представить такую же ситуацию, но с кем-нибудь другим просто не выходит, да и Хонджун не то чтобы очень сильно старается, теряясь в мириадах новых и очень приятных ощущений. Свободной рукой Минги тянется к члену Хонджуна, чтобы хотя бы таким образом доставить ему еще больше приятных ощущений. Он аккуратно и медленно проводит рукой по всей длине, легонько сжимая ствол. И Хонджун снова стонет. Так развратно и так горячо, что двигаться медленно уже казалось какой-то изощренной пыткой. И Хонджун будто бы слышит его мысли, шепча, словно в бреду, тихое и до невозможного жалобное: — Минги, пожалуйста, мне так мало… я хочу еще… Минги лишь ухмыляется. — Что «еще»? — спрашивает он, провоцируя Хонджуна слишком явно и слишком беспардонно. — Больше тебя, — словно на последнем издыхании шепчет Хонджун, — быстрее… сильнее… мне так чертовски мало… И каждое слово становится для Минги чем-то похожим на красную тряпку для быка. Минги и сам-то еле сдерживался, а теперь потребность в этом пропала, и он словно с цепи сорвался, быстрым и резким толчком заполняя чужое тело до краев. — Блядство… — хрипло стонет Минги, прикрывая глаза и облизывая пересохшие губы, — какое же блядство. Он упирается одной рукой в кровать, а второй цепляется за плечо Хонджуна, наконец двигаясь в том темпе, в котором так сильно хотел. Спальня сию секунду заполнилась самыми искренними и развратными стонами Хонджуна, который теперь сам себе надрачивал, пытаясь рукой набрать темп, идентичный темпу толчков Минги. Получалось с трудом, потому что все внимание только на ощущениях, а все мысли — только о Минги. И это было так чертовски хорошо, что хотелось зациклить этот момент и воспроизводить не в памяти, а в реальности раз за разом, пока сердце не остановится окончательно. Хонджуну не было бы жалко умереть так. Глаза закатывались, дыхание сбилось к чертям собачьим. Касания, от которых теперь даже не пахло нежностью. Царапины на спине, фиолетовые пятна на шее и ключицах, кое-где даже на груди и ребрах. Все смешалось, и Минги казалось, что он просто-напросто сошел с ума. Хонджун свел его с ума, заставляя забыть о принципах, каких-либо рамках приличия и морали. Минги хватал Хонджуна на шею, за волосы, двигаясь в нем с такой силой и скоростью, что искры из глаз. Хонджун кусал его за плечи и ключицы, царапал. И было в этом всем что-то настолько красивое и завораживающее, что, казалось, остановиться — еще более страшный грех, чем то, что уже было совершено. — Минги… — снова хнычет Хонджун, зажмуриваясь и сжимаясь, — я… я сейчас… И внезапно резко и широко распахивает глаза, выгибаясь в спине и практически крича от удовольствия. Ногти впились в плечи с такой силой, что Минги зашипел от неприятных ощущений, но двигаться не перестал — это подгоняло его, словно удары хлыстом. Он немного замедлился, работая теперь не на скорость, а на силу и глубину. Чужой оргазм в глазах и реалиях Минги — самый ценный подарок, приз, за который стоит бороться. Хонджун притягивает его к себе, требуя поцелуй, чтобы заглушить свои собственные стоны. И Минги наклоняется, целует его со всем рвением, что у него осталось, и… не выдерживает такого шквала эмоций и ощущений. Внутри что-то сжимается, взрывается и выплескивается наружу, сопровождая все этом волной какого-то даже нечеловеческого, а около божественного удовольствия. Минги кончает с чужим именем на губах, произнесенным самым искренним шепотом. И только после того, как у него получилось отдышаться, он позволяет себе выйти из чужого тела и упасть рядом с Хонджуном на простыни, прикрывая глаза от приятной усталости. Хонджун тут же подползает к нему и головой укладывается на чужое плечо. — Это пиздец, — говорит он слабо, все еще пытаясь отдышаться после самого крышесносного оргазма в своей жизни. — В хорошем смысле или не очень? — очень лениво хихикает Минги в ответ, поглаживая все еще разгоряченное и подрагивающее тело Хонджуна. — В самом ахуенном, — произносит Хонджун на выдохе. Он прижимается к Минги так близко, дышит так тяжело и загнанно, что, в целом, этот ответ был не таким уж и обязательным. Минги понимал это и без лишних слов, но уточнить все равно стоило. Как минимум для приличия. — Мне кажется, — начинает Хонджун, аккуратными и еле ощутимыми движениями поглаживая чужую грудь, — что ты был прав. Возможно, не такой уж я и натурал… И, возможно, ты мне нравишься. Он прячет лицо в изгибе чужой шеи и продолжает: — Я знаю, что ты сейчас замужем, и тебе тяжело от всего происходящего, но, пожалуйста, просто прими это как факт и не отказывайся от меня так быстро. Может быть… — на этом моменте смущение все-таки пробивается наружу, и Хонджун запинается, но продолжает, — может быть мы можем хотя бы попробовать. быть вместе.? Если ты не против. И в очередной раз Хонджун своими словами заставляет Минги потерять покой. Рядом с Хонджуном будто бы рушится все то, что Минги выстраивал в себе годами. Переворачивается и трескается. Но не в плохом смысле. Неизвестность, конечно, немного пугает, но не для этого ли Минги сбежал от всего осточертевшего? Он хотел начать заново, и вот она, возможность. Вот Хонджун, лежащий рядом после самого яркого за всю жизнь Минги секса. Вот шанс разрушить все старое и построить что-то новое. Что-то более прекрасное и плодородное. Минги почти не задумывается, когда тихо шепчет Хонджуну на ушко «можем».