Бури минувшего будущего

Рано или поздно человек, совершающий в своей жизни слишком большое количество ошибок, перестаёт жалеть об этих самых ошибках. Просто на просто становится понятно то, что смысла в этой самой жалости нет, она становится бессмысленной и даже оскорбительной для себя самого. Именно об этом размышлял Странник на протяжении всего оставшегося вечера, по крайне мере до момента, пока Тарталья вновь не составил им компанию в чайном доме. Итог был одним: всё-таки он предпочитал не жалеть, ни будучи ещё Предвестником, ни сейчас. И всё же, судьба (или же, если верить в её существование считается безрассудным, жизнь) крайне склонна рушить наши убеждения и ожидания, заставляя идти против самих себя, своих установок и убеждений. Поэтому сейчас он всё-таки жалел. И это самое чувство жалости и тоски, выражающееся в скребущих на душе кошках, было вызвано одними лишь только голубыми глазами, чёртовыми голубыми глазами Одиннадцатого Предвестника Фатуи, в которых юноша по привычке пытался найти что-то тёплое и родное, но, как бы ни старался, не находил. Больше ничего родного в них уже не было. Казалось, что Чайльда подменили, словно это теперь был кто-то другой, не знакомый брюнету и встречаемый им в первый раз. Но правдой было то, что скорее его самого подменили, по крайней мере, в глазах снежнийца: для того он был абсолютно неизвестным, новым человеком, при этом ещё и не вызывающим доверия в связи с обстоятельствами, обрамлявшими их первую встречу. — Надеюсь, я не заставил вас ждать, — короткая пауза, потому что знает - заставил, — По крайней мере, слишком долго. Добродушная, но не становящаяся от того искренней, улыбка окрашивает губы Чайльда, коротко поднимающего ладонь в приветствующем жесте, когда тот взглядом выцепляет сидящих за столиком Итэра, Паймон и их компньона. Он садится рядом, от чего у Странника, кажется, темнеет в глазах. Чувствовать присутствие Одиннадцатого рядом тяжело, безумно тяжело, и ему даже хочется пересесть на место с другой стороны столика, но его самообладание в купе с трезвым взглядом на ситуацию всё-таки хоть немного, но сильнее. Слушать историю, мелодичным ручьём льющуюся из уст чайного доктора невозможно. Даже банально физически, потому что мысли заняты совсем другим и заставить свой мозг переключиться кажется непосильно тяжёлым трудом. Ещё хуже становится тогда, когда на вопрос о том, какой чай они будут заказывать, Тарталья бросает что-то со смыслом “тот, что мы обычно пьём с Господином Ли. Думаю, он не будет против того, что я угощу им своих друзей” и расплывается в довольной, лучезарной улыбке, глядя на которую невольно вспоминаешь о том, как он улыбался так же лично тебе. И всё же, хоть и смутно, брюнет смог уловить хоть что-то из той легенды, что излагалась сегодняшним вечером и что, по воле судьбы, только сильнее задевала за что-то живое в груди. Персонажи и сюжет не были важны для юноши, но вот сама суть - наоборот. Красная нить судьбы, связывающая тех влюблённых, что предначертаны друг другу судьбой - довольно известное в Ли Юэ поверие, служащее основой для множества легенд и историй, что уже многие века передаются от родителей - к детям, от местных - к приезжим. На мгновение Странник даже глянул на собственную руку, и ему показалось, что от его мизинца, завихряясь петельками, к руке Предвестника тянется тоненькая красная ниточка, поблёскивающая в остаточных лучах закатного солнца. А что, если все эти истории основаны не на пустом слове и желании обеспечить себя надеждой на жалкую толику стабильности? Что если между теми, кто предначертан друг другу судьбой, и вправду существует хоть какая-то связь, сравнимая с едва уловимой красной нитью, связывающей их? Всё же, они живут в мире, не лишённом многих вещей, изначально не поддающимся рациональному объяснению, та почему же Архонты не могли одарить их такой связью, позволяющей надеяться на незыблемую стабильность, скрывающуюся за предопределённостью судьбы. В это хотелось верить, потому что это обещало то, что, рано или поздно, они вновь будут друг у друга. Хотя разве не рвёт эту нить то, что Странник полностью стёр себя, как Скарамуччу, из этого мира? Ведь Аяксу был предначертан именно он тогдашний, а не тот, кем он стал сейчас. Об этом думать не хотелось, потому что разрушать только что появившуюся надежду было горько, да и смысла в этом не было: и так разрушится сама, когда придёт время. И именно поэтому, дабы прогнать непрошенные мысли - все непрошенные мысли: и тёплую надежду, и горькое разочарование в ней -, юноша чуть морщится, помотав головой, чем вызывает удивлённое беспокойство со стороны рыжего: — Чай не понравился? — чай? Странник даже не успел заметить, что им его принесли и что он даже, к собственному удивлению, успел его попробовать. Молчание в ответ. Банально не хочется отвечать ничего ему, потому что каждое лишнее сказанное слово всё глубже затягивало в пучину воспоминаний и надежд, отравляющих сознание и разум. — Если составишь компанию позже, могу угостить чем-то покрепче, — Предвестник усмехается и заставляет этим брюнета недовольно глянуть на того именно так, как было присуще Скарамучче, и, лишь только на мгновение, обладателю этого сурового взгляда кажется, что в чужой душе что-то ёкнуло, что-то неосознанно отозвалось на этот взгляд. Только вот сказать точно, правда ли что-то было нельзя: всё-таки, залезть в чужую голову, как могли некоторые из бывших его коллег, он был не способен, — Мне в первый раз он тоже не понравился. Потом распробовал только. Чайльд пожимает плечами. Этот дурацкий, имеющий длинную историю, которую он, конечно, не запомнил, чай ему и правда не понравился, по крайней мере, изначально. Сейчас он и не знал, какого его отношение к этому напитку. Просто как-то так сложилось, что образы в голове выстроили ассоциативный ряд, в котором комфорт и спокойствие были связаны с его состоянием через этот чай и встречи с консультантом похоронного бюро Вань Шен. А ему, после утомляющего рабочего дня, возьни с бумагой и такого странного и настораживающего знакомства с новым компаньоном Итэра, спокойствие было чертовски необходимо. — Я, пожалуй, откажусь от твоего “покрепче”, — как-то слишком уж грубо бросает Странник, добавляя такое же грубое, но не по интонации, а по своему смыслу, хоть и прикрывая какой-никакой, но отговоркой, “Я паршиво себя чувствую, так что, продолжайте вечер без меня”. Он поднимается и правда уходит, даже несмотря на то, что Итэр пытается остудить его пыл и просит остаться. Всё-таки, это не был жест попыток вызвать внимания к своей персоне и требования просить остаться, это было серьёзное нежелание находиться как в кругу людей, так и, в особенности, в компании Тартальи, стоящее рядом с потребностью разобраться в собственных мыслях. А подобные разбирательства всё-таки лучше было проводить наедине с самим собой, а не в окружении людей.