Бури минувшего будущего

Иллюзия стабильности - на то и иллюзия, чтоб разрушать ожидания, не оправдывая их. “Горькая правда куда лучше сладкой лжи” - внушала одна из многочисленных снежнийских пословиц, и Чайльд в который раз убеждался, что это и правда так. Иллюзия стабильности, которую он сам же создал для себя, заполнив внезапно образовавшуюся пустоту в груди, осыпалась стеклянной крошкой, покрываясь всё более и более широко расползающимися трещинами с каждой ссорой, грозясь вот-вот окончательно распасться на острые осколки.    Чайльд снова, уже в который раз за последнее время, хлопает дверью, только больше злясь от того, как же чертовски спокоен консультант, словно не пытающийся ничего предпринять относительно бушующего юношеского негодования.    Чайльд снова уходит из города, дабы побыть в одиночестве, наедине со своими мыслями. Снова поднимается на Гору Тяньхэн, ждёт возможности оказаться погружённым во всепоглощающую естественную тишину этого места и слиться рыжей макушкой с таким же рыжим закатным солнцем. Но вместо всего этого лицезреет ярко выделяющиеся на фоне неба, окрашенного в тёплые, красно-оранжевые тона, и развивающиеся на ветру тёмные волосы юноши, усевшегося на траве и, кажется, не обратившего на него внимания.     Чайльд впервые за сегодняшний день, да и вообще за последнее время удивляется. Это было его место. Что-то вроде собственной обители, где он мог побыть наедине со своими мыслями и с самим собой, как минимум потому, что даже местные жители-любители горных прогулок и приключений редко заглядывали сюда, что уж там говорить о приезжих путешественниках. Но Предвестнику не казалось: его новый знакомый и впрямь сидел на траве близко к горному обрыву, перебирая пальцами короткие зелёные травинки.    — Не ожидал увидеть здесь хоть кого-нибудь, — и в воздухе повисает несказанное “а тем более, тебя”.    Странник дёргается, резко распахивает до того умиротворённо закрытые глаза и тут же проклинает себя за то, что всё-таки пришёл сюда, за то, что поддался неимоверно глупому порыву вспомнить прошлое и пришёл сюда с той же целью, что и Тарталья: разобраться в себе, даже и забыв, что первый раз сюда его привёл именно рыжий.     Он помнит, как тот привёл его сюда. Помнит, как сказал о том, что думается здесь как-то по-особенному, как-то легко. Помнит, как раз за разом они приходили сюда вместе и как знали, где, в случае ссоры или практически любой другой произошедшей неприятности искать друг друга. Эта гора не была его местом - и не важно: Аякса или Скарамуччи - она была их местом.    — Я тоже, — коротко. Странник поднимается, с некоторым дискомфортом опускает взгляд вниз, словно пытаясь найти в траве что-то за что можно было бы уцепиться взглядом в поисках собственного спасения из нынешнего положения.  — Ты... — Предвестник не успевает закончить вопроса, который пытался построить на инстинктивном подборе слов, потому что брюнет, прочувствовав всю ту чёртовую неловкость, что повисла сейчас между ними, тут же перебивает его, на этот самый вопрос отвечая. И, на мгновение позволяя себе окунуться в размышления, юноша понимает: скажи ему ещё год назад, что они, в будущем, с Аяксом будут настолько неловко молчать, он бы не поверил, так ещё и послал бы куда подальше. Но сейчас это и вправду было так.     Чёртова судьба, которая везде и во всём наводит свои, абсолютно безумные порядки.    — Просто решил пройтись в горах и полюбоваться пейзажем. Не более.    Ложь, кажется, впервые ощущалась для Странника настолько мерзко и противно. Она липким смоляным месивом касалась рук, липла к груди и закупоривала дыхательные пути, не давая даже нормально вдохнуть.   Юноша невольно приложил руку к шее, инстинктивно ощутив то, что его душат. Тарталья изогнул бровь в непонимании.    — Волк всегда чует другого волка, даже если тот упрятан в овечью шкуру, — после короткого, но кажущегося вечностью молчания произносит Аякс, и только тогда его собеседник чувствует то, что было непривычным для него даже раньше: он серьёзен, и кажется даже, что чересчур.  С потрескавшихся губ пропадает улыбка, а взгляд и без того не имеющих блеска глаз словно затягивается пеленой.  “А лжец всегда чует лжеца, сколько бы слов тот ни сказал”, - одними только губами заканчивает фразу брюнет. Он помнил эти слова. Они раз за разом циркулировали среди Предвестников, да и в общем-то среди всех служащих Фатуи, причём уже настолько, как казалось, давно, что вспомнить, кто же на самом деле был автором этого выражения, было невозможно.  — Ты что-то сказал? — и снова острый слух его не подводит, но хотя бы на этот раз - что несказанно радует собеседника - Предвестник не смог разобрать сказанное.  — Это ветер, тебе показалось, — оправдание самое наиглупейшее из возможных, но, к превеликому удивлению, оно и вправду работает.    Серьёзность никуда не пропадает, но Тарталья всё-таки усаживается на траву чуть поодаль от того места, где совсем недавно сидел новый компаньон Итэра, и следом за этим укладывает на согнутую в колене ногу - руки, а на них склоняет голову, вглядываясь в закатное солнце и щурясь от его лучей, но всё равно не переставая вглядываться в горящее яркими красками небо.    — Здесь по-особенному думается, — задумчиво изрекает Тарталья, и брюнет готов поклясться: в прошлый раз, случившийся словно в прошлой жизни, он говорил это абсолютно так же. И от этого вновь накатывает то неприятное ощущение, которое кололо тонкими иглами дискомфорта под рёбрами во время их с Предвестником “первой” встречи пару дней назад.  — И над чем ты здесь думаешь? — чёрт с ним. Он отпускает поводья разумности, позволяя себе делать то, чего хочется даже не принадлежащему ему сердцу.    Странник садится рядом - но не слишком близко, словно опасаясь его - переводит взгляд на небо, так же, как и юноша, жмурится солнечным лучам. Оба смотрят на солнце, словно пытаясь в нём найти ответы на собственные вопросы. Оба сморят на солнце, словно ожидая, что оно сможет заменить то, чего им обоим не хватает.    — О несправедливой любви, — делает паузу и в груди собеседника начинают копошиться в мерзкой возне ни то остатки того, что должно было быть бабочками в животе, ни то чёртовы бесы, — Вот вроде бы и ты любишь, и тебя любят, вроде даже всё именно так, как нужно, а ощущается, как... — слова не подбираются и складывается ощущение, что выразить в них необходимое совершенно невозможно. Мгновение молчания, нагнетающего неизвестностью, тянется вечность, плавно переходя в ещё одно, а за ним ещё и ещё, обжигая мерзким чувством тревоги, — как что-то не то. Что-то неродное.    Странник не знает, о ком он. Предположений абсолютно нет, как минимум потому, что этого Чайльда, в жизни которого Скарамуччи никогда не существовало, он, как бы ни было больно то признавать, не знает. А потому он лишь сжимает губы в тонкую полоску, оставаясь не в силах ответить на чужие слова хоть что-нибудь. Хотя едва ли какой-либо ответ вообще был нужен.    Он не знает, но неосознанно убеждает себя в том, что причина этого “неродного” ему известна: неродное, потому что не с ним. Потому что его родного, пропавшего из чужой жизни, заменить кем-то другим, пытаясь вставить угловатую фигуру в круглое отверстие, невозможно.    — Иногда “родное” совсем близко. Просто мы этого не видим в упор, — чересчур мягко и нежно для говорящего, но он лишь пожимает плечами, словно говорит что-то совсем незначительное.    Только вот с этими словами брюнет решает окончательно: он хочет всё вернуть. И неважно, чего ему это будет стоить. Он хочет, что б он и Аякс снова могли иметь чёртовое, пресловутое “мы”.