Бури минувшего будущего

Сумерки постепенно затягивали небо, уже начинающее терять яркие закатные краски, от чего, наконец-то, к огромному счастью Странника, можно было более не щуриться. Приятный же морской бриз легко колыхал уже и без того растрепавшиеся за день волосы и чуть освежал приятным солоноватым бризом, запах моря в котором чувствовался ещё более отчётливо, чем в Гавани. Ждать рыжего практически не пришлось, и это для юноши было удивительным. По всей видимости - это - единственный вывод, объясняющий подобное, который он мог сделать на этот счёт -, уже “надрессированный” тем, кто являлся его, как он выразился в “первую” встречу, “личными делами” в Ли Юэ и о ком он тосковал тогда на Горе Тяньхэн. — Вечер, море, уединённое место и скалы. Ты собрался меня убить здесь? — не без доли иронии спрашивает брюнет, скрестив на груди руки, как только Тарталья оказывается в достаточной близости для того, чтоб с ним можно было хоть как-то вести диалог. Всё же в любой шутке всегда остаётся хоть и совсем не значительная, но присутствующая толика правды. Так и было здесь: по своей сути происходящее, то, что собирался сделать не только Странник, всё, что он делает, и последствия этого всецело осознающий, но и Аякс, который, по всей видимости, не до конца понимал, во что самостоятельно ввязался (впрочем, как и всегда - невольно хотелось добавить в сознании), - самое настоящее обречение их обоих на верную, чересчур скорую гибель. Но разве они не на то и Предвестники (хоть один из них уже и сложил эти самые полномочия и как будто бы таковым никогда и не являлся), чтоб играть со смертью в кости и идти на чёртов, может и неоправданный, риск? — Если только убить тебя своим очарованием, — он разводит руки в шутливом жесте, говорит это с яркой смешинкой в голосе, тянет легко и непринуждённо. И, чёрт возьми, это - вероятно, худший подкат, который Странник слышал за всю свою жизнь, но он не может не повестись на него, не усмехнуться глухо и не улыбнуться после этого мягко, потому что это -, милостивые Архонты, Чайльд Тарталья со своими глазами, более глубокими, чем все бездонные озёра Снежной, дурацкими, вечно растрёпанными рыжими волосами, глупой, неловкой улыбкой и бросающимися в глаза точками веснушек по всему лицу. — С таким оружием тебе придётся затратить очень много времени, — язвит, выделяя слова голосом для пущей убедительности, хотя на самом деле и знает, что он уже поражён, уже лежит в чужих ногах. Да, конечно, первый шаг сделал не он, но разве во всех нудных пособиях военного ремесла не говорится о том, что выигранная битва не значит выигранной войны? — Спорим? — а Предвестник не сдаётся, ухмыляется, словно прячет в рукаве не один и не два козыря, и протягивает руку, предлагая заключить условную сделку, как будто бы он был движим не только собственной азартностью, но и более спокойной и вразумительной любовью к контрактам, которая каким-то образом передалась ему от Чжун Ли. — Спорим. Странник отвечает бойко и резко. Показывает всем своим естеством, что знает, что не проиграет, хотя на самом деле уверен в целиком и полностью обратном. Ни в этой битве, ни в этой войне выиграть он не мог, как минимум, потому что он уже был влюблён, уже знал Аякса, уже знал, каково это быть рядом с ним и просыпаться вместе по утрам, знал и мечтал ощутить снова. На мгновение, пожимая руки, они оказываются слишком близко (хотя едва ли после всего, что происходило между ними когда-то, после всего, что начинало происходить сейчас, могло бы быть “слишком” близко), и Тарталья точно уверен, что в этот момент ощутил нечто подобное тому, что ощущает при использовании глаза порчи. И чувство одновременно слишком приятное и слишком мерзкое, выворачивающее тебя изнутри, но, как будто бы при этом ты сам просишь о том, чтоб это случилось. Это “слишком близко” кажется чертовски подходящим для поцелуя, чертовски, но его не происходит, а за то время, что Предвестник пребывает в некоторой прострации, он успевает пропустить момент, когда оторвавшийся от земли и оказавшийся сзади брюнет кладёт руку ему на плечо, а после, перемещая её на макушку, взъерошивает волосы. — Если бы я был с оружием, ты бы уже умер, — издевается, зная, что заденет этим Чайльда за живое сейчас, заставив ярче среагировать. — Мёртвые не умирают, а ты и так сразил меня своей красотой, — он подмигивает глупо, улыбается во все тридцать два зуба и словно не задумывается даже о том, с кем находится сейчас, и с кем вообще-то уже довольно давно делит квартиру, и кого, казалось бы, впускает в своё сердце. — Не забывайся, — довольно резко, и с одной стороны кажется, что это начинает раздражать, а с другой глупые, но от того только более милые фразочки юноши хочется слушать, не останавливаясь. — У меня от тебя голова кругом, как тут не забываться, — пожимает плечами и, обернувшись, еле держится, чтоб не положить широкие ладони с грубоватой от стрельбы и работы кожей на чужие щёки, вглядываясь в лиловые глаза, мило обрамлённые чуть хмурящимися бровями. — Мне уже надоели твои идиотские подкаты, которые даже нормальным флиртом не назовёшь. — А разве не в них суть происходящего? — если быть точнее: этого чёртового состязания и войны, в которой не могло быть выигравших, а были лишь только двое проигравших, просто каждый по-своему. — В чём угодно, но не в них. — Мне ты казался мягче, — усмешка окрашивает губы язвительностью. Мгновение, за ним ещё одно и Странник опускается на землю, сглотнув ком, подступивший к горлу, и чуть сильнее нахмурив брови, но довольно быстро это самое, состояние, сгустившее тучи тяжёлых мыслей в голове, отгоняет, просто поднимая теперь едкий с искрами чего-то неописуемого взгляд на Аякса. — А я решил прекратить тебя баловать своей мягкостью, — брюнет пожимает плечами и, в момент замешательства подхватив чужую руку, тянет за собой ближе к морю, к скалам, к уединению. Они говорят. Практически весь вечер говорят, и уже далеко не так язвительно, как в самом начале встречи. Медленными, аккуратными шагами заново пробираются друг к другу в душу, изучая, но пока что не решаясь наводить свои собственные порядки. Некогда Предвестник снова слышит то, что уже слышал, при этом открывая для себя новые детали: это Тарталья так изменился за время его отсутствия или же пропажа Скарамуччи переписала его прошлое и добавила новые оттенки в общую картину его характера? - он был не уверен в том, как всё было на самом деле; тот же целиком и полностью открывает для себя гран чужого характера и поведения, обрамлённых восхитительной рамкой нежного смеха и мягкой улыбки, так ему не свойственных. Тёплый взгляд, причём, что самое удивительное, обоюдно, ласкает кожу так же, как это делали бы солнечные лучи, и словно обнимает, легко прижимая голову к груди, скрывая ото всех бед и тяжб. — Дай руку, — коротко, большего и не надо, чтоб широкая ладонь с длинными пальцами оказалась протянута навстречу, — и закрой глаза, — уже что-то более необычное, но Чайльд всё равно слушается, закрывая глаза лишь ненадолго, потому что он порывается их открыть, как только чувствует что-то прохладное и всё ещё влажное, словно только что вынутое из воды, касается руки, но не успевает до того, как сидящий напротив закрывает его ладонь. И, как только более маленькая и изящная ручка прекращает держать его собственную, юноша раскрывает ладонь, с по-глупому довольной улыбкой рассматривая лежащую на ней отливающую голубым перламутром ракушку. — Мне показалось, — а как же хотелось сказать “я знаю”, потому что он правда знал, — что тебе должно понравиться. — Понравилось, — а Аякс расплывается в улыбке и почему-то, к собственному величайшему удивлению, чувствует то родное, чего ему не хватало. И пускай где-то в глубине сознания он готов бить себя хлыстами за то, что позволяет себе это в своём-то положении, отказываться от этого ощущения он не хочет. Да даже если бы и хотел, то не смог бы. Ещё мгновение и рыжий поднимается, предварительно спрятав подаренную ракушку в карман, уже сейчас зная, что всегда будет держать её рядом, настолько родной она ему казалось, а после, быстро подвернув серую ткань брюк так, чтоб они доходили лишь только до колена, заходит в воду, рукой показывая Страннику идти за ним. — Я не полезу туда! — и он действительно удивлён. Конечно, этот парнишка был непредсказуемой рыжей катастрофой, но он ведь уже научился предполагать хоть какие-то возможные варианты его действий, и этого среди них не было. Чего некогда Предвестник ожидал ещё меньше, так это того, что его после его отказа присоединяться к ночным купаниям обольют не ледяной, конечно, но прохладной водой. Ну уж нет, этого он терпеть не собирается. Хочет сразиться? Пускай. И именно поэтому юноша всё-таки заходит в воду, сначала так же, как и тот до этого, обливая Чайльда, а после, воспользовавшись его своеобразным негодованием, толкая его в воду и совершая шутливые, даже не в пол, а в четверть (или менее) силы, попытки утопить того. Они возятся в воде, поочерёдно макая друг друга в неё, как малые дети, минут так с пятнадцать. И то ли от этой самой возни и активного движения, то ли от чего-то ещё, вода перестаёт казаться такой холодной - или им просто не до этого, и их мысли заняты чем-то более важным? А после оказываются близко. Слишком, чёрт возьми, заманчиво близко. Странник держаться не может. Он плавится от того, как эмоции, в которых тоска смешивается с желанием, обжигает грудь, проходится языком в коротком движении по губам, потому что это же самое ощущение заставляет чувствовать нестерпимую жажду, а после целует. Чёрт возьми целует, сдаваясь окончательно и даже не думая о том, какие у этого могут быть последствия. Секунда. Две. Три. Тарталья отвечает. Он отвечает на поцелуй, уже зная, что завтра должен будет заглаживать вину за проступок, о котором тот даже не узнает, перед консультантом очередным небольшим презентом, но не позволяя себе ни единой возможности размышлять об этом сейчас. Этот поцелуй кажется одновременно слишком нежным и слишком жарким, а об юноши просто задыхаются в нём, при этом не желая разрывать. Они насквозь мокрые, начинающие физически замерзать, но головой не ощущающие этого, но, Архонты, какие же они сейчас счастливые.