NGC 1271

Когда средь угольев утра ты станешь мне чужой, Когда я стану и тебе чужим, моя душа: Держись за воздух ледяной, за воздух острый и стальной, Он между нами стал стеной, осталось лишь дышать.

— «Прощай», Мельница

      Чем для вас были глаза цвета расплавленного золота? Глаза, пронзающие своей силой все ваше существо; властный взгляд, способный опустить на колени без какого-либо приказа; драгоценный омут в обрамлении коричневых ресниц, оценивающий то с презрением, то со скукой, желающий стряхнуть вас, словно грязь с ботинка.        Для Дайнслейфа эти глаза были всем. Она была всем, и воспоминания о ней были тем бесконечно малым, что от него осталось.       О, конечно, в его сердце продолжала расцветать мысль. Мысль, что могла позволить обнажить меч и сражаться. Мысль о «Грешниках». Она, словно гончая разрыва, впивалась в него своей пастью и заставляла истекать кровью без надежды на спасение. Она была уроборосом — змеей, прикусившей хвост; циклом, из которого не существовало выхода. Эта мысль была такой многоликой, такой всепоглощающей и большой, что Дайнслейф чувствовал, как внутри разрывается что-то горькое, способное застилать разум гневом и сбивать с пути за одинокой яркой звездой в ночном небе.       И если принцесса Бездны была звездой, Сумеречный меч мог оставаться лишь дырой в пространстве и времени, стягиваемой в небытие собственной гравитацией. Он тенью следовал за ней: безмолвный и такой же одинокий, искренне нуждающийся в ее теплом свете, в прикосновении к его темноте — холодной и безгранично больной, словно открывшаяся рана.       Но был ли свет этой звезды теплым? Грела ли она? Дайнслейф не знал, память его канула в небытие. Он не мог вновь приблизиться к Люмин: теперь она не терпела долгих разговоров и чьего-то присутствия рядом. Она оставалась одинока многие световые года, и он мог только лишь наблюдать издалека, мог смотреть, как она становится сверхновой, как тратит последнее топливо, последние искры жизни, чтобы взорваться… Чтобы стать такой же пустой черной дырой.       Дайнслейф был ее отражением — не близнецом, но тем, кто разделил ее путешествие по Тейвату. Все их раны, оставленные долгим странствием, были идентичны, вся недосказанность вилась внутри симметричными шипами, а воспоминания о фейерверках в прохладной летней ночи вблизи Ли Юэ отдавали запахом пороха и влаги. Суждено ли ее золотым глазам было померкнуть так же, как его? Только время могло приоткрыть завесу тайны. Оно было их судьбой и их проклятьем.       Услышав приближающиеся шаги, Дайнслейф поджал губы. Он стоял посреди большого каменного зала, что мог обрушиться в любую секунду, если бы не внепространственные чары, наложенные на каждую мельчайшую частицу этих старинных помещений. Вокруг витала пыль, а на лестницах и перегородках, на статуях без голов и резных стенах умными пауками была сплетена кружевная паутина. Не иронично ли это? Увидеть в подобном месте скопление обыкновенных черных членистоногих пауков с длинными тонкими ногами. Они, как и Орден Бездны, появлялись на каждом шагу.       — Я знал, что встречусь с тобой лишь в том случае, если попаду в эту ловушку.       — Ты поставил на кон собственную безопасность и сохранность глаза, — послышался женский голос. Он был настолько звучен и приятен слуху, насколько строг и безжалостен. — Весьма рискованный ход, Дайнслейф, но сдается мне, это я оказалась в ловушке Сумеречного меча.       Чем для вас были глаза цвета расплавленного золота? Они были единственными. Единственными во всей вселенной: в Бездне и под куполом неба, в хаосе и в сингулярности.       — Ты пришла одна? — спросил он, заглядывая в чужие радужки, которые так долго считал самыми прекрасными в вечности. — Где твои последователи?       — Если Сумеречный меч готов к битве, никакая армия не поможет, — ответила она. Ее лицо оставалось непроницаемо серьезным. — Поэтому я решила встретиться с тобой в одиночку.       Дайнслейф видел, как где-то на глубине, в маленьком осколке ее души теплится сострадание, как ее рука со всей стойкостью и быстротой направляет на него изящный меч, чтобы не передумать, чтобы уверить себя в том, что она сможет нанести ему удар. Удар жестокий и самый болезненный, от которого он всегда был не защищен. Просто не мог быть.       И никто из них не подразумевал меч, как орудие для нанесения подобной раны.       — Я знаю, тебе есть что мне рассказать, — продолжала Люмин. — Но сначала тебе придется одержать надо мной победу.       Из ее уст это ложилось на плечи приговором. Она знала, что была единственной. Единственной, кто мог коснуться его души, разбередить рукой разбившиеся песочные часы и доставить ему как можно больше мучений. И ее тонкие пальцы начинали перебираться от одного его осколка, полного любви и безысходности, к другому, несущему воспоминания об их путешествии.       Он был клинком, а она — его хозяином, его кузнецом, его создателем… Его погибелью. И как же оружие могло восстать против своего творца?       Дайнслейф сжал руку в кулак. Глаза его мелко забегали в поисках ответа, которого еще не существовало, которого может и вовсе не найтись. Он не хотел приносить боль и страдание своей звезде: последней, единственной. Той, в которую безнадежно влюблен.       Той, чей меч орудовал со страстью тяжелобольного существа, готовящегося к скорой погибели и ищущего смерти в руках у судьбы среди необъятной темной материи, у которой не было ни начала, ни конца.       Лязг старых клинков звучал плачем, реквиемом по давней светлой мечте. Он, словно эфемерная фея, метался, ударяясь о стены, в поисках своего последнего пристанища — колыбели, спрятанной в сингулярности, где всех страждущих ожидал вечный покой.       Отчего только черные дыры так отчаянно держались за шанс избежать своего элизиума, а угасающие звезды — эти сверхновые — стремились к нему?       Чем для вас были глаза цвета расплавленного золота? Они были голой правдой. Они горели страданием тысячи солнц, погасших многие века назад, но еще отражающихся на полотне времени за далекими световыми годами в искаженной материи.       И он был тем, кто сделал их такими. Он был тем, кто так долго лишал их истины, заставляя умирать от безысходности до мгновения, пока их свет не озарил всю галактику. Он был тем, кто, безмолвно следуя, подвел ее ко взрыву.       Раздался звон клинка, отброшенного на гладкий камень. Изящный союзник, так складно лежащий в руке Люмин, покинул ее, будучи не в силах противостоять Сумеречному мечу.        Дайнслейф проиграл. Изначально. Заведомо. Проиграл при любом предложенном теорией вероятности исходе. Он разрушил свою звезду, позволив ей прикоснуться к вечности, и теперь настал его черед опуститься перед ней на колени.       Холодный пол окрасили капли горячей крови. Они, словно внетейватская темная материя, вобрали в себя мельчайшие частицы пыли, создавая скопления, из которых на доли секунды образовались новые галактики, ожидавшие своего конца в свертывании белка.       — Я устал быть судьей и мучителем себе самому, — прошептал он. — Осуди меня.       — Ты ранен, — равнодушно констатировала Люмин. — Ты ранил себя сам.       Золотые радужки не дрогнули, но в их звездном сиянии Дайнслейф различал ужас прошлого — воспоминания о том, как в огне умирали вселенные на Мировом древе; прошлого за пределами того, что он видел своими глазами.       Ее тонкое бледное лицо вдруг померкло, стало пепельно-серым, как чахлая роза Фонтейна.       Словно бы в бреду он чувствовал несмелое прикосновение подушечек ее пальцев, очерчивающих его лицо, будто бы выбирая место для путешествия по звездной карте.       — Хочешь, чтобы я почувствовала себя жестокой?       Нутро Дайнслейфа давно выгнило, давно заимело такую большую плотность, что он не мог желать ей подобного настолько рьяно, насколько сотни лет назад. Его тело было проклято, его разум — почти полностью поддался эрозии.       Он был сравни антиматерии, судьба которой венчалась в прахе, в бесцельном следовании за сесилией в звездном небе; за подделкой, только издалека похожей на интейват.       — Я покажу тебе, насколько жестока на самом деле.        Люмин склонилась к нему, и пряди ее волос упали на его лоб сродни колющемуся ветру на равнинах Монштада.              Ее обветренные губы были лекарством от яда глаз, а их касание — ожог на теле, клеймо, которое призраком будет преследовать все световые года блуждания по необъятной пустоте.       Сознание Дайнслейфа помутнилось от боли, от ненависти… И еще от безусловной любви.       Она обжигала его, разъедала плоть до язв и завязывала в груди тысячи гнилых узлов.       Чем для вас были глаза цвета расплавленного золота? Они были воспоминанием. Божественным откровением Квантового древа.       Они были напоминанием о безграничном тепле; об узких женских плечах, что держат на себе непосильный груз памяти бесконечного множества миров; о звезде, под холодным светом которой каждому найдется свое место.       Даже ему.