Отмеченные страхом

В бане, пока никто не видит, я натираю опухший палец мазями, а вечером, когда меня уже нарядили в белый костюм и увенчали мою голову височными подвесками, я затягиваю ногу травами и бинтами так туго, что боюсь повредить целые пальцы. Я представляю, как буду танцевать перед всем племенем и перед ваской, что узнаёт ещё один наш обычай. Думаю о том, что мама решила, что это достойная цена её помощи и жизни Илина, и забываю подумать о том, как поступила бы сама. Я не знаю куда Илин мог убежать и тем более, что его на это сподвигло. А всё потому что Цеферра всегда была ближе Илину. Рождённые в один год, они росли вместе, разделённые кратким промежутком времени, начавшимся, когда девочку стали обучать владению оружием, и закончившимся, когда я распрощалась с чёрными волосами и обрела на плечах клеймо духа. Тогда то Цеферра и поселилась в нашем доме. Сильная, храбрая, стойкая, она затмила меня во всём. И сейчас я боюсь и одновременно надеюсь, что она могла последовать за братом, желая вернуть его самостоятельно. Возможно встретив её, он бы развернул свои ноги и вернулся бы. Я выдыхаю и натягиваю чешки. Сердце стучит о корсет из рёбер, будто подгоняя меня, поскорее занять своё место у жаркого костра. В отсутствие Цеферры я сажусь рядом с мамой на каменную лавку, а укротительница духов, как почётная гостья, садится по мою правую руку, туда, где обычно сидит Илин, оскверняя этим мой праздник. При этом, она становится собранием живого интереса к нашему быту. Рассматривает всё, куда могут добраться её глаза, а я в свою очередь рассматриваю её. В нашей одежде, с тугими косами, напоминающими канаты, васка кажется мне глупой овцой, нацепившей шкуру волка. Я смотрю на неё слишком долго. Дольше, чем если бы я хотела, чтобы она не заметила моего колючего взгляда. Её глаза как две медовые бочки, смотрят неосознанно и я надеюсь, что её успели хорошенько напоить, прежде чем пускать на праздник. Я замечаю, что её шея перевязана кожанным медальоном, чтобы скрыть её рану. Для всех она стала бы знаком того, что в неё можно бросать камни и рвать волосы. Мне интересно, кто это придумал. Если мама, то понятно откуда она взяла это украшение, а если это придумала васка, то следует спросить, где она его взяла. Он мне не знаком, так что украсть из моего дома она не могла. Мою голову посещает репейничатая мысль, верить в которую глупо. Не может же быть, что этот медальон её Чушь. Но есть ли в этой деревне кто-то, кто дал бы ей что-то кроме пинка? Разве что Цеферра, но спросить её я пока не могу. Приходится только поджать губы и думать о чем нибудь, не связанном с белой свиньёй. -Могу ли я задать вопрос принцессе? -говорит Манон на общем и я жалею, что не прихватила с собой змеиной настойки, потому что она обращается ко мне, будто я её землячка. -Не называй меня так. Мой голос смешивается со звоном систров и я не уверенна, что меня услышали, пока она не подаёт голос. -Вы все здесь - седые.Все, кроме вождя и вашей сестры. И ваши дети... Почти все они черноволосы, - она ждёт, что я сама разовью тему, но всё, что есть в моей голове, это мысли о том, что как только Илин найдётся, я перережу ей горло. -Почему? -Не твоё дело, -рычу я на своём, а дальше говорю так, чтобы она меня поняла, -Уверена, что вам не составит труда спросить об этом у духов. -Спрашивала. Но те, кого я держу при себе не знают, а ваши пока не явились на мой зов. Ещё бы, - думаю я, а затем приглушенно спрашиваю, так чтобы ничьи уши, кроме ушей Манон, не поймали мои слова. -Если местные духи не отвечают вам, то как вы собрались искать моего брата? -Уверяю вас, это не станет проблемой. Со дня на день... -Со дня на день?! Понимаешь ли ты, что каждая секунда промедления может стоить ему жизни? Я поражена её безмятежностью, потому что Илин мой изнеженный брат, никогда не знавший ни голода, ни холода, ни врагов. Укротительница духов молчит, покрывая мою голову мраком. Её лицо ужасно в своей отстраненности и я отворачиваюсь, пытаясь направить всё своё внимание на звучание колокольчиков и нежных юношах, что в танце выбивают неглубокий ров вокруг костра. Браслеты на их тонких щиколотках, Манон поправляет косу, звон, острые палки, обвернуты лентами ударяются о землю в едином ритме, светлая шея наклоняется и шепчет. -Если госпожа не намеревается угрожать мне ножом, я бы хотела спросить ещё кое-что. Я не смотрю на неё, но её запаха хватает, чтобы я перестала следить за сюжетом танца. -Мой нож всегда со мной. Она кивает, сжимая край лавки, становясь похожей на хищную птицу. Она будто бы ищет опору своему убеждению, что при всех я не стану на неё нападать. При том, что её смерти будут рады все, кроме вождя и Цеферры. -Вы так долго пробыли за пределами леса. Вам удавалось провести своё путешествие без стычек с людьми с материка или королевства? Почему то мне кажется, что солдаты императора были настроенны агресивней, чем те, кто живёт с вами бок о бок. Она избегает шёпота и многие, даже те, кто говорит только на языке племени бросают на неё косые взгляды, впиваясь в её кожу клещами. -Кто вам сказал сколько я провела мне дома? Первые секунды она ошеломленно молчит, а затем растягивает губы в улыбке, наклоняя голову в своей птичьей манере. -Госпожа так подозрительна, -я не повторяю вопрос, жду, награждая её скользящим взглядом,-Ваша сестра сказала, -отвечает она обречённо. Мы замолкаем с окончанием танца, потому что настала следующая часть ритуала. Она прекращает улыбаться, когда я встаю под стук барабанов и переступаю ров. Левая нога отзывается болью, но я хорошо помню, что это знак того, что жизнь ещё плещется во мне, так же, как мёд в роге вождя. Я окружена светлыми глазами. В моей голове они звенят так же, как систры и обжигают меня как костёр. Стоит мне поднять руки и начать кружиться у огня, молодые женщины встают со своих мест и, сев на колени перед рвом, разрезают ладони, пуская кровь по земле. Барабаны становятся громче вместе с голосами соплеменников и эта песня сводит меня с ума. Изо всех сил, я стараюсь не наступать на мизинец, но каждый шаг приходится именно на него. И тогда я пою, заглушая всхлипы. Наша песня о Великой Богине Фауте, что однажды подарила нас лесу. О её бесконечной любви и бесконечной жестокости. Мы поём об отвратительном демоне Рааше и о том, как он хотел оставить нас с васками. О духах, что приняли нас за своих детей и которым мы должны, пока последняя женщина нашего племени не перестанет дышать. Я пою о них, пока мои дары, добытые за пределами леса вешают и закапывают за воротами. После женщин к рву вновь подходят юноши и льют кровь животных из деревянных чаш, что сожгут, как только я выйду из круга, а пепел разнесут по округе. Наконец верхушки деревьев колыхаются ветром, а огонь пускает на нас искры. Знак того, что духи приняли дары. Я наполняю металическим запахом грудь и замираю, как только все звуки смолкают. Теперь меня можно назвать по-настоящему вернувшейся. Я выхожу из круга и все срываются со своих мест, обнимая и тиская моё тело. Они находятся в своём праве, а я на грани того, чтобы убежать зализывать раны, когда кто-то из них случайно наступает на мою ногу и я готова его проклясть. Распахиваю глаза и встречаюсь взглядом с укротительницей духов. Она смотрит на нас пораженно, так, как и должны смотреть люди с материка на дикарей, в независимости от того подданные они императора или короля. И в тоже время, вижу, с каким удовольствием на неё смотрит мама, понимая, что после возвращения Илина васку не ждёт ничего кроме смерти. Когда я вырываюсь из радостных объятий, мне приходится вернуться на своё место, под шатер из кроны дерева и отдаться страху. Если мой палец ещё не был сломан, то теперь я знаю точно, что легче его просто отрубить. Возможно моё увечье всего лишь проверка Богини, а возможно духи больше не хотят меня отпускать. С нетерпением я дождалась окончания праздника и распрощавшись с мутными лицами и выслушав невнятные поздравления, я побрела в сторону дома и не справилась, упав за высоким деревом. Змеиная пасть! Я тут же стянула с себя всё, разметав бинты у корней, и схватилась за опухший палец, проскулив что-то невразумительное. -Чёртов рыцарь, чертовы васки! Моя рука потянулась за ножом, когда тусклый свет от факелов загородила тень, а по траве прошлись шумные стопы. -Пошла прочь! -воскликнула я, не поняв на каком языке, -Кто тебе разрешил шляться по деревне?! Манон стояла, возвышаясь надо мной идолом. Мне тут же захотелось встать, разорвав контакт снизу - вверх, но она сама присела на корточки, поравнявшись со мной взглядами. -Ваше отношение ко мне скачет по хлеще молодых кентавров, -она закусила губу опустив взгляд на, налитую кровью, ногу, -Сначала вы угрожаете мне ножом, выгоняя спать на сырую землю, затем танцуете для меня чудесный танец, превозмогая боль, а вот теперь вы снова смотрите на меня как на тварь, недостойную жизни. Какая проницательность, -думаю я, удивляясь тому, что она согласилась обменять свою жизнь на золото. -Я танцевала не для тебя. -Ваша мать сказала обратное. Не удивляйтесь так. Говорить со мной - значит проявлять гостеприимство. А оно - такая же плата за мои услуги. Я хмурюсь, вновь опускаясь взглядом к её шее. -Откуда у тебя амулет? - спрашиваю, отвлекаясь от холодного пота, что льется по спине. Услышав меня, она замирает поражённая, а затем улыбается. Так ехидно, будто в неё вселился Рааш. Её палец прижимается к губам и она тихо шепчет. -Секрет. Если госпожа хочет его раскрыть, пусть сделает это сама. Уверенна, это вам не составит большого труда. Я не успеваю ответить, потому что из-за её спины выглядывает тусклый свет. Он льётся голубоватой речушкой и следит за направлением её руки, а касается она... -Не нужно. Духи не станут меня лечить. -Вы просто не знаете моих. Они настоящие душки, если хорошо попросить.