Я расскажу тебе сказку...

      Рина пробуждается от беспокойного сна и, не открыв ещё глаза, ощущает тёплый мягкий плед, укрывающий ее. Может быть, всё это ей приснилось? Может быть, Кëнсу и не пропадал вовсе? Сейчас она откроет глаза, позовёт сына, а он зайдёт к ней и повалится рядом, обвивая её всеми конечностями. А она встанет, и они вместе пойдут пить чай.       Пожалуйста! Пусть так всё и будет!       Но реальность Рины никогда её не щадила. Не щадит её и сейчас. С чего бы? Потому что она прямо сейчас смотрит в серый потолок, а за окном не высотки, а частного дома уже в ночи, в тусклом свете фонарей виднеются кроны деревьев. Это определённо не её дом. Не их с Кëнсу дом. А раз она не дома, значит и Кëнсу нет.       Рина снова прикрывает глаза, а из уголков катятся слезы по вискам и исчезают в волосах. Последнее, что она помнит - это как Хосок протягивает ей стакан с наполовину заполненной огненной жидкостью, и как она выпивает её, обжигая все внутренности. А потом сквозь туман помнит тихий разговор малого и Хосока, затем невесомость в теплоте рук и груди и лифт.       Сколько она находится в бессознательном состоянии? Сколько времени уже её сын находится у такого же чудовища, от которого она избавилась в прошлом? Где Кëнсу? Ему страшно? Он голодный? Он сейчас отчаянно зовёт маму и папу? Не понимает, почему они не забирают его? Он ещё в Корее, или его увезли в Японию?       Где Хосок?       С последним вопросом, Рина поворачивает голову и смотрит на приоткрытую тёмно-серую дверь. Встаёт и замечает чёрное шёлковое постельное бельё. Здесь всё в стиле Чона - чёрное и серое. Она тихонько сползает с кровати и смотрит на свою обувь, что стоит в стороне у изножья. Встаёт и проходит мимо, так и не обувшись, к двери. Рина слышит внизу приглушённые голоса. Среди них она различает знакомые и поджимает губы. Мелькает мысль о том, почему она не позвонила или не поехала к Юнги, как и бычно, а поехала сразу к Хосоку. Конечно, она знает ответ, но сейчас углубляться в это нет ни сил, ни времени.       Голоса внизу обсуждают что-то тихо, будто не в полный голос. Она различает все, и всех знает, кроме одного. Один голос ей не знаком. Но что здесь делает Ким Намджун, голос которого прямо сейчас говорит, что нельзя совершать необдуманные действия, она не понимает. Когда Рина спускается уже по ступеням, она замирает, услышав голос Хосока.       - Мне плевать на то, что будет потом, Намджун! Срать я хотел на ту безопасность, о которой ты твердишь! Какой-то больной ублюдок похитил моего сына! Моего! Сына! Нашего! Сына! И я не оставлю ни единой живой твари на этой земле, кто принимал в этом участие! И мне плевать на то, что ценой может стать моя жизнь!       Рина при этих словах прикрывает рот ладонью и сводит брови. Как Чон смог узнать?       - Хос, пойми ты, что здесь не только ты готов отдать жизнь за то, чтобы вернуть Кëнсу, - встревает Тэхён. - И мы говорим о том, что после этого дерьма и твой сын, и Рина, и ты заслуживаете нормальной, наконец спокойной жизни! Ты им вместо отца и любимого собираешься труп свой отдать?!       Рина вздрагивает после последних слов. Всё, что было сказано до этого её ввергало в шок, но последние слова напрочь смели все вопросы о том, откуда Хосок все знает и вселили ужас. Она моргает пару раз, ладонями проводит по уже жгущим от слез глазам и щекам и шагает вниз.       Хосок прикрывает веки и опускает голову вниз. Одетый все в те же чёрные брюки и рубашку с закатанными рукавами, он выдыхает, ставя руки на пояс.       - Больше всего на свете я хочу стать отцом Кëнсу и любимым Рины, Тэ, - отвечает хрипло Чон, не меняя позы. - Только, кажется второе я уже проебал. Но сына я должен ей вернуть. Неважно, какова будет цена.       Образовавшуюся тишину Хосок замечает не сразу. Кажется, что в гостиной остался он один. А когда замечает и поднимает голову, наблюдает замершие лица всех присутствующих. И они все смотрят куда-то за его спину. Чон не успевает обернуться, как чувствует чужое прикосновение холодной ладони между лопаток, что вмиг пускает обжигающий заряд по всему позвоночнику, напрягая все мышцы.       Рина смотрит из-за плеча Хосока на Юнги, что сидит напротив в кресле, сжимая ладонь Чимина, расположившегося на подлокотнике рядом с ним. Поджимает губы и тянет их уголок чуть вверх, еле заметно кивая.       - Парни, пойдёмте перекурим, - обращается он ко всем, кроме Хосока, глядя на нее и так же коротко кивнув в ответ.       Хосок медленно поворачивается лицом к Рине после того, как последний из гостей, Тэхён, выходит из дома и закрывает за собой дверь. Он так не хочет разрывать физический контакт с ней, но рука со спины соскальзывает, а он не может набраться смелости протянуть свою к ней. Не имеет права. Не смеет. Упустил шанс. Хосок не может даже поднять глаза и заглянуть в её. Лишь мысль о том, что Рина прибежала сразу к нему даёт надежду, очень маленькую, еле живую, но всё же, что всё ещё можно спасти. Что его поступки, из-за которых его самого воротит от себя же, можно ещё загладить. Он бы всю оставшуюся жизнь заглаживал. Каждый день, каждый час своей жизни стремился бы дарить тепло и любовь. Огородил бы собой от всех тревог. Любил бы каждую секунду, как в последнюю. Всю свою жизнь, всего себя бы положил на алтарь... семьи.       - Рина, - тихим уставшим голосом, не поднимая взгляда, - я даю слово, что верну тебе сына, что скоро снова его обнимешь.       Хосок сжимает пальцы в кулак, еле держится, чтобы не коснуться ими так близко стоящую Рину. Так хочется! Так сильно, что дыхание сбивается.       - Я знаю, - отвечает она так же тихо, оглаживая нежным взглядом любимые черты напротив. - Но мне нужно ещё одно твоё слово.        Хосок, наконец, поднимает голову и смотрит в глаза, молча клянётся, что любое её желание он не раздумывая исполнит. Всё, чего только пожелает. Рина, глядя в ответ, чувствует, как внутри разливается тепло, оттесняя и начиная борьбу за её душу с вечной, непроглядной мерзлотой, которая воцарилась там на долгие годы. И прямо сейчас она даёт слово самой себе, что эту борьбу и она сама поддержит. Не позволит больше сомнениям и страху взять верх. Она больше не прольёт ни единой слезы, пребывая в жалости к самой себе и к утерянным годам. Где-то там, на другой стороне находится их сын и ведёт свою борьбу на выживание за возможность вернуться к семье и наконец жить в счастливой, полноценной - она знает это. Знает своего сына. Знает сына Чон Хосока. Поэтому и она, находясь здесь, будет бороться за это счастье вместе с любимым.       - Дай мне такое же крепкое слово, что в конце я смогу обнять и тебя тоже, - в Хосока глазах она видит сначала ступор, замешательство, а затем зарождающийся, слабый, но блеск, - целого и невредимого.       - Рина? - Хосоку кажется, что послышалось. Что сознание играет с ним жестокую игру, подбрасывая то, чего хочется. Но глаза напротив - они так смотрят. Как никогда до этого. Даже в самые лучшие времена. Они гладят, взглядом касаются и ласкают.       Рина чуть тянет уголок губ вверх и касается его щеки ладонью, мягко поглаживая большим пальцем. Как же сильно она хотела это сделать. Как долго мечтала об этом. И как же невероятно это касание, что переполнено всей любовью, которую она смогла пронести через весь ад в своей жизни.       - Мне нужны вы оба, Хосок, - делает маленький шажок к нему, не оставляя между ними никакого расстояния. - Мне нужен ты и наш сын.       Мир Хосока приобретает новые оттенки, и прямо сейчас этими яркими вспышками наполняется всё его нутро, не оставляя место ни единому тёмному пятнышку. Перекрывая дыхание. Он тонет в этих сине-серых глазах, без желания выныривать и глотнуть воздуха. Сердце настолько гулко и яростно отбивает внутри, что горячие волны от этих сокращений захлестывают все потаённые уголки его потерянной когда-то души. Он нужен! Чон Хосок нужен! Черт возьми! А он так долго жил с мыслью, что нет. Совсем нет. И глаза напротив, наполненные любовью и нежностью подтверждают эти слова, не оставляя, стирая все сомнения без возможности на существование.       Чон Хосок нужен Рине так же, как их сын.       - Я тебе клянусь, Рина, - Хосок берёт её лицо в обе ладони и касается лбом её лба, заглядывая в глаза, - всё это дерьмо очень скоро закончится! И ты обнимешь нас с сыном совсем скоро. Даю слово, что тень этой ублюдской семьи навсегда оставит... нашу, детка!       - Вместе мы справимся, Хосок, - Рина накрывает своими ладони Чона. - Вместе нас никто не одолеет.       - Как и всегда?       - Уже навсегда!       - У меня есть план, - чуть отстраняется Хосок и улыбается такой любимой, настоящей улыбкой.       - Зови парней, - зеркалит улыбку напротив и садится в кресло Рина.

***

      Непрекращающийся гул, раздражающий все нервные клетки, и пульсирующая боль в затылке сопровождают возвращение сознания Кëнсу в реальность. Он морщится, ещё даже не открыв глаза, и замечает в дополнение ко всему и боль в плече, на котором он лежит. Пытается пошевелиться и сквозь сжатые губы тихо стонет. Руки связаны за спиной. Но ногами, слава Богу, он шевелит. Кëнсу открывает глаза и не понимает где он находится - вокруг только темнота, к которой он пытается привыкнуть. Парнишка чуть отталкивается ногами и переворачивается на живот, утыкаясь носом в вонючий матрас, чтобы облегчить боль в плече.       - Дерьмо, - шепчет он и шевелит пальцами. Никакой острой боли не чувствуется, значит переломов нет. И то хорошо. Он сгибает колени, упирается в матрас, приподнимается и садится на пятки. Тонкий луч света пробивается из под двери, и это помогает осмотреться. Скорее всего, это подвал, судя по влажному воздуху и сырости как воздуха, так и матраса, на котором он находится. Выдыхает и старается вспомнить хоть что-нибудь. Перед тем, как его вырубили он успел расслышать, как один из людей, что его схватили у офиса отца, говорил по телефону. Отчитывался о выполненном задании "господину ... Танако".       - Старый идиот, - усмехается Кëнсу и дёргает уголком губ. - Считай часы, придурок.       Единственное, о чем переживает сейчас Кëнсу, так это о том, что мама, наверное, извелась вся, когда он не явился домой в обещанное время. Но он уверен, что она первым делом сообщит об этом отцу. А вместе они снова приобретут силы, и никакой старик им не станет помехой на пути к нему.       - Прости, мам, - шепчет он в темноту, поднимая голову вверх. Это первый раз, когда он не сдержал данного слова.       Через некоторое время, он слышит глухие шаги и приближающиеся голоса, а ещё через несколько секунд дверь открывается и в проёме появляется знакомый силуэт.       - Проснулся, ВНУЧОК? - Танако издаёт противный смешок и приближается к Кëнсу с руками в карманах.       - Проснулся, ДЕДУШКА, - отвечает так же Кëнсу, глядя на смазанное в тусклом свете лицо старика. - Соскучился? Так позвонил бы, попросил навестить тебя, я бы приехал сам. Зачем же в твои то годы так утруждать себя?       - Наглость и необоснованная смелость у вас, Чонов, видимо в крови! - Танако сжимает челюсть, и Кëнсу уверен, что сейчас в его глазах плещется ярость. Но он так же знает, что старик его не тронет. Ведь он нужен для чего-то, раз не убил сразу.       - Да уж, - наигранно выдыхает Кëнсу, - гены никуда не деть. Ты ведь об этом не по наслышке знаешь.       Танако подрывается к Кëнсу и замахивается одной рукой, другой хватая за грудки.       - Не выводи меня, выблядок! Прострелить тебе голову мне не стоит ничего! - Старик плюётся в ярости выкрикивая последние слова, отчего Кëнсу морщится и тянет голову в сторону.       - Хотел бы прострелить мне голову, уже сделал бы. Так что, давай без громких речей и твоих вонючих слюней, - отвечает парень спокойно и смотрит в упор в глаза. - И советую тебе воспользоваться этими руками в последние часы по максимуму чем-то полезным. Делай всё, что можешь! Потому что их ты лишишься в первую очередь. Ведь моему отцу от тебя ничего не нужно, в отличие от тебя! - Танако смотрит на парня, и на секунду Кëнсу кажется, что в его глазах замешательство, что вызывает усмешку. - Мне в туалет бы пойти, ДЕДУШКА, - склоняет голову к плечу, когда тот отпускает его, и смотрит хлопая глазками.       - Ходи под себя, выродок, - бросает Танако презрительно, оглядев парня, и направляется к двери.       -Обычно я это делал на имени твоего выродка! Жаль не на настоящей могиле! - Бросает Кëнсу уже в закрывающуюся дверь, которая застывает на секунду, а потом хлопается, отдаваясь эхом в помещении. - Старый упырь! Я, мать вашу, Чон Кëнсу. Сын Чон Хосока!       Кëнсу чувствует, как волна гнева, ненависти и ярости поднимается и захлестывает его изнутри на этого старика и на всё, что связано с ним. Он бы, наверное, сам лично смог бы разорвать его на куски, не боясь испачкаться его гнилью. Запугать Кëнсу им точно не удастся. Не теперь. Злит даже то, что придётся просто ждать и бездействовать. Он тяжело выдыхает и опускает голову вниз. Надо будет попросить отца, чтобы он научил всему, что необходимо для того, чтобы не быть слабой составляющей семьи, за которую звери могут дёргать. Он будет сильнее. Будет самым сильным, чтобы смог защищать сам свою семью и близких, а не наоборот. Кëнсу думает о том, что сам совершил ошибку. Не подумал. Как маленький сопливый мальчик выбежал и попался в лапы врага вместо того, чтобы включить мозги. Не смотрел по сторонам. Позволил отобрать телефон. Да черт возьми! Он даже толком драться не умеет! Нет! Определённо есть чему учиться! Только вот необходимо теперь дождаться. Просто дождаться отца.       Кëнсу не может сказать сколько ещё времени прошло к тому моменту, как дверь снова открылась и вошёл Танако. Он протянул ему трубку, и парень понял, что отец уже скоро, чему хитро и довольно улыбнулся.       - Я Чон Кëнсу. Сын Чон Хосока, - эхом летает по тёмному сырому помещению, отбиваясь от стен.

***

      Хосок закрывает дверь за друзьями и выдыхает устало, поворачиваясь к Рине. Она так же сидит в кресле, замерев взглядом на одной точке перед собой и сложив ладони между коленями. Она сейчас с сыном. В мыслях проводит ладонью по отросшим волосам и смотрит на его родинку на губе. Её любимую родинку. Мысленно говорит ему, что она рядом. Что они с папой рядом. Она знает, насколько сын обрадовался, услышав их вместе в коротком телефонном разговоре. Ни на секунду не дал усомниться в том, что не боится, а просто ждёт. Их храбрый и отважный сын, который придавал ей до сих пор силы, чтобы продолжать идти.       Рина догадалась, что Кëнсу рассказал отцу о том, что он его сын. Но Рина даже не подозревает о том, что они теперь оба знают о том ужасе, что она переживала.       - Наш сын оказался намного смелее меня, Хосок, - тихо проговаривает она, глядя всё туда же, в пустоту.       - Наш сын оказался в разы сильнее нас с тобой вместе взятых, ... Нари. - Хосок садится на столик прямо перед ней и ловит её взгляд, который она перевела на него на последнем слове.       - Я бы не справилась, сломалась, если бы не он. - Слез в глазах нет. Она обещала себе и мысленно сыну, что больше не будет оплакивать свою жизнь.       - Прости за то, что не понял сразу. Я был так глуп и слеп.       - Прости, что не смогла решиться рассказать сразу самой. Я долго собиралась, решалась, хотела рассказать. Но... Боялась. И за это тоже прости, Хося.       Чон медленно соскальзывает со стола и становится на колени перед Нари, Риной - не важно. Потому что он любит эту женщину кем бы она не была. Любит невозможно. Любит безумно. Любит отчаянно. Берёт её ладони в свои и сжимает мягко, гладит большими пальцами кожу и заглядывает в глаза.       - Ты не должна просить прощения за что бы то ни было, милая. Мне жизни не хватит вымаливать его у тебя, стирая в кровь и до костей свои колени.       - Хосок, ты, - Рина смотрит во влажные глаза и понимает, что должна всё       рассказать, но так боится сейчас. Снова боится. Она прикрывает глаза и выдыхает. Не имеет права молчать, - ты должен знать, что это ещё не всё. - Хосок сводит брови к переносице, а внутри начинает холодеть. - Я... Меня... Хосок, он... Они... Их было много...       - Шшшш, - Хосок резко поднимается, всё так же стоя на коленях, и обхватывает ладонями её лицо. Нежно проводит пальцами по щеке и прислоняется своим к её лбу, морщась от боли, что колет внутри. - Нари, родная, всё в прошлом. Не терзай себя ещё больше. Если бы ты знала, если бы я смог показать тебе, что творится у меня внутри. Если бы смог показать тебе то, что я чувствую к тебе, детка. - Он шепчет, обдавая теплом её губы, которые подрагивают от мысли, что Хосок может знать и всё остальное. - Мы обязательно поговорим обо всем. Мы будем ещё много говорить, милая. - Он открывает глаза и смотрит в её. - Но не сейчас. Сейчас необходимо постараться отдохнуть. Завтра нас ждёт тяжёлый день.       Рина кладёт свои ладони поверх его, мягко сжимает и чуть поворачивает голову, не разрывая зрительного контакта. Целует в тёплую ладонь Хосока, отчего у того всё сжимается внутри и дух перехватывает. Такие далёкие, забытые ощущения. Такие родные, по которым он истосковался до смерти.       - Спасибо, что доверилась мне, Нари.       - Спасибо, что ты снова со мной, Хося. Теперь уже с нами.       Хосок встаёт на ноги и берёт бережно на руки Рину. Она обвивает его шею руками и ни на секунду не отрывается взглядом от обволакивающей бездонной темноты его глаз. Рина уверена, точно знает, что завтра ровно к этому времени Кëнсу уже будет рядом. Хосок ведь сказал. Значит так оно и будет. И в тот момент абсолютно ничего уже не будет важным. Ни прошлое, ни будущее. Рядом с ней будут два самых любимых человека на всём свете. И это будет самым главным.       Сна нет. Рина лежит на черной шёлковой простыне прямо в одежде. А к её спине прижимается Хосок, грея прохладную кожу шеи своим горячим дыханием. Его рука покоится на её животе, мягко поглаживает пальцами. Им не нужны слова, чтобы сказать о главном. Достаточно вот такой близости, чтобы невозможно было протиснуться между ними даже воздуху. И не произнося ни слова, они поддерживают друг друга, греют душу и молча клянутся о вечном. Рина накрывает мягко его ладонь и притягивает к груди, схватив за пальцы. Чуть опускает голову и касается губами подушечек его пальцев. Хосок прижимает её к себе рукой, которая находится под её шеей, а ладонью другой накрывает её щеку. Рина осторожно переворачивается к нему лицом, не разрывая контакта. В полутьме замечает в уголках его глаз капли влаги и поджатые от боли губы. Она нежно пальцами вытирает ему слезы и касается большим пальцем нижней губы.       - У нас ещё осталось полжизни, родной, - шепчет, глядя в глаза, а "не печалься о потерянной половине" остаётся внутри.       - Мне так жаль, Нари, - на выдохе, рванно, дрожащим шёпотом. - Так жаль, милая. - Прижимается влажными губами к её лбу и уже совершенно не сдерживает слезы, содрогаясь от беззвучного рыдания. - Я не смог тебя найти, Нари. Я столько искал. Господи, родная! - Чон не может остановиться. Заикаясь, глотая отчаянный крик, он шепчет сбивчиво, не отстраняя губ от её лица. - Как же ты это всё вынесла? Как ты смогла, детка, как ты справлялась?       - Всё это прошло, милый. Всё в прошлом, - Рина проводит по лицу Хосока ладонью и заводит пальцы в волосы.       - Я клянусь, что отныне всё будет хорошо, Нари, - прикрывает глаза и мягко целует кожу на тонком запястье. - Мы заберём нашего сына и начнём новую жизнь, детка. Обещаю тебе.       Они так и встречают рассвет в объятиях друг друга, не проронив больше ни слова, ни на минуту не отрывая взгляда с лиц, по родным чертам, которых соскучились до дрожи. Каждый из них в лучах рассветного солнца улавливал для себя что-то новое: неглубокие морщинки вокруг глаз, новый лопнувший капилярчик или редкую проседь, шрамы, бледность кожи и другие мелочи. И каждый из них влюблялся по новому, но ни чуть не меньше и не менее страстно. С новыми лучами, слабо ласкающими их лица, укрепляется и уверенность в новом дне.              Зарядившись с полна друг другом, они готовы приступить к последней игре, связанной со старой жизнью. Игре, которая вернёт им сына. Афере, которую они должны провернуть идеально, без единой ошибки.       - Я приглашаю тебя и нашего сына сегодня на ужин, Нари. Я сам буду готовить, - Хосок мягко касается губами губ Рины.       - Мы впервые будем есть еду, приготовленную тобой, - прикрывает глаза и отвечает шёпотом.       - Отныне я всегда буду готовить ужины для вас, милая.       - Главное, чтобы мы были вместе все, Хося.       - Как и всегда...       - Навсегда...

***

      Кëнсу лежит на сыром матрасе, потеряв ориентир во времени. Он несколько раз забывался беспокойным коротким сном, возвращаясь в реальность от боли затекших плеч и рук. К вони в этом помещении и темноте он привык, но вот это не помогает абсолютно ничем. Голод и неудобства ему не так страшны. Он привык к таким вещам за свою жизнь. Но на пороге новой жизни оказалось тежелым испытанием то, что он сейчас вынужден находиться здесь. Кëнсу смотрит на эту ситуацию, как на последнее испытание перед долгожданным и самым желанным событием своей жизни.       Единственное, за что он держится, так это за собственный шёпот, отбивающийся от треснутых стен.       "Я Чон Кëнсу. Сын Чон Хосока."       Лязг открывающейся металлической двери слышится будто через пузырь. Он, лёжа на спине, медленно поворачивает голову и смотрит из полуоткрытых век. Сквозь пелену различает силуэт человека, который тащит за собой по полу стул, издавая неприятный и режущий слух звук. В приблизившемся человеке он узнаёт старика Танако. Он будто чуть осунулся. Плечи опущены, голова как-то висит и стоит нетвёрдо, а в руке покачивается почти пустая бутылка. Выпил? Кëнсу никак не реагирует на него. Лениво возвращает свой взор на уже различимые трещины в полумраке на потолке и скользит по ним взглядом, мысленно повторяя своё "Я Чон Кëнсу... "       - Если бы вы знали, как я вас всех ненавижу. - Тихий, но пронизанный злобой голос старика окатывает тело парня холодом, но он всё так же продолжает делать вид, что он здесь один. - Вас всех! Чонов! Весь ваш род! Даже в тебе я вижу черты твоего деда. - Кëнсу, лишь немного сводит брови к переносице, прямо, как отец. Но не смотрит на старика, что сидит недалеко в свете лампы из смежного помещения за открытой дверью. - Но ты прав в том, что Гисок был тем ещё выродком. Он был моим самым ничтожным творением за всю мою жизнь. Смехотворная замена, которая не справилась даже на сотую часть со своей ролью. Я глупо полагал, что он будет таким же, как он - мой первенец. Мой сын. Моя гордость. Моя надежда. Плод искренней любви. - Голос Танако, кажется, дрогнул на последних словах, а Кëнсу, наконец, снова поворачивает к нему голову, и видит, как тот отпивает прямо из бутылки коньяк. - Любви, которую забрал у меня твой дед. Забрал и её и сына. Мерзкий ублюдок! Как жаль, что человека можно убить только один раз. Я бы убивал его каждый день новыми способами. Мучал бы, пытал и наблюдал, как он умирает медленно в собственной луже крови! - Кëнсу слушает старика, что плюëтся ядом и ненавистью перед ним. И даже ... жалеет? Он слушает пьяную историю, которая никоем образом не касается ни его, ни отца, ни матери - парень понимает это. И по-человечески ему жаль сейчас Иошито Танако. Но это не означает, что его можно простить за ад, который пережили они, расплачиваясь за грехи родственника. - Он меня так наказал за ошибку, маленькую оплошность. Чёртов ублюдок! Забрал у меня мою семью и продал, как какую-то вещь! - Кëнсу бы, может быть, и озвучил возникающие вопросы в голове, исключительно интересуясь невинными, а может и не совсем, людьми, но собственное чувство ненависти к этому человеку перекрывает любопытство и сочувствие. Он так же молча слушает и видит в искажённых чертах лица в полумраке боль. - А я наказал в ответ, убив всё его поганое семейство. Только вот упустил одного - твоего отца. И допустил возрождение вашего рода. Когда он отнял у меня семью, я решил положить всю свою жизнь на то, чтобы отомстить. И то, что одна шлюха решила в тайне от меня сохранить ребёнка оказалось мне на руку. Только вот шлюха не могла родить нечто стоящее, чем больного на голову ублюдка. Этого я не учёл. Твой отец мне напомнил моего сына, когда я его нашёл в том детском доме. - Губы старика слабо растягиваются в пьяной улыбке, пока он смотрит в пустоту. - Жаль только, что в его жилах текла кровь, отравиашая мою жизнь. У Гисока была только одна задача - подружиться с ним и привести ко мне в клан. Но его больное сознание и глупая ревность испортила все планы. Он влюбился своей зависимостью в твою мать и начал всячески пакостить Хосоку. А нужно было всего-то привести мне его. Я хотел заменить своего сына им. - Кëнсу, услышав и, наконец, поняв в чем был смысл всего, издаёт смешок, что возвращает старика в реальность и заставляет обратить его внимание на себя. - Но сейчас я понимаю, насколько я ошибался, когда думал, что получится это сделать! - Повышает голос и оглядывает парнишку презрительно во весь рост. - И благодарность за то, что твоя мать избавила меня от ублюдка Гисока не изменит того, что я желаю стереть с лица земли вашу поганую, мерзкую кровь! - По спине Кëнсу пробегает ток от этих слов и от понимания их смысла. - И ты ошибся, маленький Чон! Мне уже не нужно ничего от твоего отца! - Танако встаёт со стула. - Завтра ты будешь наблюдать за тем, как на встрече, на которую поедут твои родители, их перестреляют на месте!       - Нет! - Кëнсу садится на матрасе и смотрит с ужасом в глазах на усмехающегося старика. И как он мог жалеть его несколькими минутами ранее? - Ты не посмеешь, старый ублюдок!       - А потом и ты присоединишься к ним! Перед смертью я очищу этот мир от всех выродков Чонов!       - Неет!!! Нет, мать твою! Ты не сделаешь этого!!!       Отчаянный крик Кëнсу отбивается от шумно захлопнувшейся металлической двери. С глаз уже льются слезы, а он подскакивает и впервые за всё время нахождения здесь бежит на слабых, то и дело, подкашивающихся ногах к двери.       - Вернись, Танако! - Кëнсу бьёт ногами по двери, не замечая ноющую боль в них и плечах. - Откройте мне, суки! Ты не посмеешь, слышишь?! Неееет!!!       Он тяжело оседает прямо на грязный пол, опирается спиной на холодную поверхность двери и всхлипывает от отчаяния. Этого не может быть! Только не это! Ради чего, черт возьми, они столько боролись и столько пережили?! Чтобы в конце просто сдохнуть?! Кëнсу машет головой в отрицании происходящего и сильно сжимает веки. Он дышит тяжело спертым воздухом и поднимает голову к потолку, распахивая глаза.       - Нет, - шепчет тихо, обращаясь неизвестно к кому. - И это всё? - бегает взглядом во мраке. - Это всё, ради чего ты дал нам эту жизнь?! - Кричит, срывая голос в гневе. - За что?! Этого не может быть! Нет, мать вашу! Отееец!!! - Крик Кëнсу переходит в оглушающий и душераздирающий вой. Несправедливость давит на него железобетонной тяжестью, лишая возможности вдохнуть полной грудью. - Мам, - обессилившим рванным шёпотом выдыхает, валясь на пол и скручивается, поджимая ноги. - Я вас так люблю.