r/relationships: Я (24Ж) ненавижу, когда моя соседка-по-комнате-лесбиянка (24Ж) проводит время с женщинами. Я гомофобка?

Важно отметить, что Дазай не гомофобка. За 24 года своей жизни она встречала людей всех сексуальных ориентаций. Кого-то она любила, кого-то ненавидела, но не потому что они были геями — суть в том, что это никогда не имело значения для неё. По крайней мере, до тех пор, пока она однажды не приходит домой и не обнаруживает свою лесбийскую соседку по комнате с языком в чьей-то глотке. Первое, что замечает Дазай — это что-то влажное и липкое. Второе — ослепляюще-белое удушающее чувство неправильности, сжимающее грудину и стискивающее настолько сильно, что её взор краснеет. Затем что-то падает на пол, и две женщины отскакивают друг от друга, как испуганные кошки. — Дазай, ты... дома, — хрипит Чуя, одной рукой пробегая по растрёпанным волосам, а другой поправляя рубашку. — И твой милкшейк... Что случилось с твоим милкшейком? Дазай следует за взглядом Чуи вниз, где её смузи, не милкшейк, образовал грустную лужицу на ламинате. — Он упал. — Я вижу. В любом случае, что ты здесь делаешь? Я думала, у тебя встреча. — Она отменилась, — врёт Дазай. Никакой встречи не было. Она просто хотела устроить Чуе сюрприз, взяв еду и смузи, потому что та в последнее время много работает сверхурочно, а жить с Чуей, которая счастлива и удовлетворена, приятнее, чем с ворчливой и напряжённой Чуей. Однако очевидно, что Чуя была голодна по кое-чему другому. Предмет её аппетита, красотка с короткими серебристыми волосами и кучей пирсинга, откашливается, когда Чуя возвращается из кухни с бумажными полотенцами в руках. — Мне подождать в твоей комнате? — Да. Буду через секунду. — Садясь на колени, Чуя поднимает брови, глядя на Дазай, как бы спрашивая, планирует ли она помочь ей в ближайшее время. Дазай демонстративно переступает через неё. — Вау, всегда пожалуйста, сволочь! Дазай слишком... дезориентирована, чтобы ответить. То, что Чуя по девушкам — общеизвестный факт, это было первым, о чём она рассказала Дазай, когда они впервые встретились, но за весь год, что они жили в одной квартире, Дазай ни разу не видела, чтобы она была с другой девушкой. Каким-то образом Чуе всегда удавалось протащить их достаточно поздно, чтобы Дазай уже спала, и достаточно рано, чтобы она ещё не проснулась. Вероятно, быть в курсе чего-то и быть свидетелем этого — две разные вещи, потому что Дазай не предвидела, что будет так обеспокоена этим. Так возмущена. Следует укол вины. Хотя Дазай и не святая, она не гомофобка. Или она так думала. Сморщив нос, Дазай роняет пакет с едой на кухонный стол, аппетит пропал. — Прости за... ты знаешь, — бормочет Чуя, когда проносится мимо неё, выбрасывая мокрые салфетки в их мусорное ведро. — Не ожидала, что ты окажешься дома раньше шести. — А я не ожидала, что ты используешь наш диван, чтобы осквернить кого-то, — парирует Дазай до того, как успевает себя остановить. Чуя делает паузу, бросая на неё насмешливый, слегка удивлённый взгляд. — Осквернить? Серьёзно? — Наш диван? Серьёзно? Глаза Чуи сужаются. В попытке унять раздражение, Дазай отводит взгляд от её лица и перемещает вниз... где может увидеть намёк на синяк — засос! — выглядывающий из её декольте. Новая волна ужаса и потрясения накатывает внутри неё, подобно тошноте. Дазай резко разворачивается. — Мне нужно уйти. — Ха? Разве ты не сказала, что твоя встреча отменилась? — У меня назначена ещё одна! *** В конце концов, Дазай решает списать это на единичный случай. На следующей неделе она старается поговорить с каждым геем, которого знает, и с облегчением признаёт, что ни один из них не вызывает у неё такую же реакцию, как вид Чуи, целующей девушку. Когда речь о Чуе, выходящей утром из комнаты с птичьим гнездом на голове или возвращающейся домой полностью потной после пробежки, всё в порядке — Чуя сама по себе также не беспокоит Дазай, так что, должно быть, что-то было в той девушке. Может, её отношение. Нетерпение в её глазах, когда Чуя посмела помочь Дазай убрать разлитый смузи. Да, инстинкты Дазай просто пытаются предупредить её. Поэтому, когда Чуя спрашивает за завтраком: «Сегодня ночью у меня кое-кто будет. Тебе нормально?» Дазай может лишь посмеяться из-за того, насколько абсурден такой вопрос. — Почему мне должно быть не нормально? Делай всё, что хочешь, слизнячка. Я не твоя мать, или отец, или твоя.., — Дазай взмахивает рукой в её сторону, — ...девушка, или типа того. — Просто уточняю. — Уточняешь что? — Что ты не против. — Я уже сказала, что не против. — Знаю, знаю, — говорит Чуя, вставая, чтобы поставить свою тарелку в посудомоечную машину. — Ты странно вела себя в последний раз, когда я приводила кого-то, вот и всё. — Я всего лишь предпочитаю, чтобы на диване не было чужих телесных жидкостей. — Ты всё равно ненавидишь этот диван. — Он жёлтый и противный. Возражения? Вздохнув, Чуя перекидывает полотенце через плечо и оборачивается. Тем не менее, на её лице появляется странная улыбка, и как бы она ни сбивала с толку, она в то же время несправедливо обезоруживает. Дазай приходится заставлять себя выглядеть раздражённой. — Ладно, поняла. Больше никаких шалостей на диване, обещаю. — Хорошо. И всё хорошо. Настолько хорошо, что Дазай остаётся дома, чтобы проверить, насколько её это устраивает. Когда она слышит, как Чуя и её девушка болтают на кухне, она решает выйти к ним, чтобы представиться. Проблема в том, что когда она видит, как Чуя касается бедра другой девушки, её снова охватывает непреодолимое чувство неправильности. Вот так её стоваттная ухмылка превращается в едва завуалированную гримасу презрения, а её «Привет, приятно познакомиться» — в «Ого, я как-то не заметила, что сегодня Хеллоуин». В старомодной классической рубашке — с рюшами и прочим — под ещё более ужасным чёрным пальто, девушка Чуи с тем же успехом могла бы быть вампиром из восемнадцатого века. И всё же Чуя смотрит на неё так угрожающе, словно Дазай сказала незнакомке покончить с собой, вместо того, чтобы просто указать на очевидное. Бросив на неё еще один презрительный взгляд, Чуя сжимает руку девушки. — Не обращай внимания на мою соседку. Ей никогда не объясняли, что шутки должны быть смешными. — Все в порядке. Многие подшучивают над тем, как я одеваюсь. Я привыкла. — Да, ну, эти люди — просто жалкие подонки. Ты отлично выглядишь. — Чуя всегда любила изгоев, — встревает Дазай. — Ты видела нашу кошку Миетту? Уродливая малявка, правда? Это всё Чуя. Ей просто нужно было выбрать самую— — Разве у тебя нет сейчас никаких дел? — обрывает её Чуя, одаривая улыбкой, которая не очень-то добрая, да и слабо похожа на улыбку в принципе. Хорошо, что Дазай уже давно подавила свой инстинкт самосохранения. — Например? — Например, прогуляться по улице и выйти на встречное движение! — О боже. Ты, кажется, расстроена, — с преувеличенным выражением лица Дазай делает вид, что наклоняется ближе к девушке. — Проблемы с управлением гневом. Я продолжаю настаивать, чтобы она пошла на терапию, но это только сильнее злит её. Ноздри Чуи раздуваются, когда она вдыхает, прежде чем — довольно агрессивно — схватить девушку за руку и провести её мимо Дазай. Улыбка Дазай остаётся выжженной на её коже, даже когда она возвращается в свою комнату. Она не чувствует себя счастливой. Она также не чувствует той психотической искры радости, которую иногда получает, будучи грубой. Всё, что она чувствует — это удушающая тяжесть, превращающая каждый вдох в упражнение на выносливость. В этом нет смысла. Она не имеет ничего против геев, правда, но изображение Чуи и той девушки, или какой-нибудь другой, или хуже — мысль о Чуе, трахающей их, вызывает тошноту у Дазай. Это настолько глубоко, чудовищно неправильно, что ей хочется вылезти из своей кожи, просто чтобы спастись от этого. Однако, невозможным для неё становится не только сбежать от собственных мыслей, но и не прислушиваться к звукам из соседней комнаты. Начинаются они незаметно: редкие вдохи и выдохи, которые можно списать на невинный смех… пока они не перерастают в непрерывные, едва приглушенные стоны. Они проникают в мозг Дазай, продолжая эхом отдаваться в сознании ещё долго после того, как она надевает наушники с шумоподавлением. Они преследуют её даже во снах. *** Чуя не разговаривает с ней три дня после того инцидента. Когда она снова обращается к ней, мурлыча: «Эй, Дазай, я бы посоветовала сегодня вечером надеть затычки для ушей», за ней по пятам следует ещё одна девушка, и на лице Чуи расплывается зловещая улыбка, как будто она знает, что это подожжёт внутренности Дазай. В этот раз Дазай не совершает ошибку, оставаясь дома. Нет, она идёт в бар, и хотя план состоит в том, чтобы смыть свой вялый интерес за одну ночь с помощью ликёра, а также привести кого-нибудь домой, в конечном итоге она жалуется на Чую первому мужчине, который приближается к ней. Позже она ускользает, пока он моется в ванной, но, судя по тому, как долго он там находится, он, похоже, всё равно не особо хочет проводить с ней ночь. На утро Чуя приносит ей обезболивающие и усаживается рядом, напряжённость прошлого месяца вдруг забывается. Всё-таки общение только с Чуей никогда не было проблемой. Удивительно легко увлечься их взаимными подшучиваниями, и звуками фыркающего смеха Чуи, и тем, что даже их молчание интереснее, чем полноценный разговор с большинством людей. Проблема в дискомфорте, который мучает Дазай каждый раз, когда она видит Чую с кем-то ещё, — и она больше не может отрицать, что это превратилось в закономерность. По причинам, которые она не может объяснить, ей хочется сдирать с себя кожу всякий раз, когда Чуя приводит кого-то домой, и по причинам, которые она также не может объяснить, Чуя начинает делать это всё чаще и чаще, пытаясь побить какой-то мировой рекорд. В какой-то момент Дазай настолько отчаивается, что просит совета в Интернете. Конечно, она не первый и не единственный человек в мире, который когда-либо так странно относился к геям — или к одной женщине-лесбиянке в частности. Она жалеет об этом, как только начинают поступать ответы, предлагающие абсурдные идеи вроде: «А ты не думала, что могла влюбиться в свою соседку?» Дазай не влюблена в Чую. Помимо явного факта, что она к двадцати четырём годам заметила бы, если бы ей нравились девушки, она также никогда не смогла бы влюбиться в эту слизнячку. Это Чуя. Её соседка по комнате и… ну, не совсем подруга, но... её Чуя! Один раз она заставила Дазай помочь ей побрить свою задницу. Она консультирует Дазай, когда та заказывает секс-игрушки. Она писает, пока Дазай находится в душе в двух метрах от неё! Она не может нравиться Дазай ни в романтическом смысле, ни в сексуальном, не таким образом. Это невозможно. Только вот Чуя день за днём перестаёт приводить девушек домой, и вместо того, чтобы праздновать это, Дазай начинает паниковать, потому что Чуя также проводит всё меньше и меньше времени в их уголке. Несколько вечеров Дазай готовит ужин для них обеих, но в итоге ест его одна. Это может означать очень многое. Главное — она нашла себе девушку. И это плохо. Ужасно. Если Дазай с трудом выносит мысль о том, что Чуя занимается с кем-то сексом, отношения втопчут её в землю раз и навсегда. Конечно, Дазай пытается ненавязчиво спросить об этом Чую, и, будучи лгуньей, Чуя делает вид, что не знает, о чём говорит Дазай. Поэтому, когда одним вечером Дазай идёт встретиться с Одой и Анго, чтобы выпить, и по дороге её внимание привлекает яркое красное пятно на другой стороне улицы, её первая реакция — найти укрытие за уличным фонарём. Она наблюдает, как Чуя дарит поцелуй какой-то девушке с кривой платиновой челкой — глубокий, самодовольный, но ужасно нежный поцелуй, такой, от которого, как представляет Дазай, перехватывает дыхание — прежде чем провести её в здание, где находится их квартира. Значит, это любовница? Та, кто установила монополию на внимание Чуи? Та, кого Чуя прячет от Дазай? Где-то в глубине души Дазай знает, что ей не следует… И все же, её ноги начинают двигаться к тому месту, откуда она только что вышла, и она не останавливает их. — Чуя-а-а-а, — напевает она после того, как закрывает дверь. — Я дома~ ты скучала по мне? Кажется, на кухне что-то упало, после чего последовали шипящие ругательства. Затем из дверного проёма высовывается голова Чуи, удивление во взгляде маскирует её гнев. — Разве ты не должна была где-то быть сегодня вечером? — Мои подруги меня продинамили, — отвечает Дазай, самоуничижительно пожимая плечами. — Разве это не ужасно по отношению к другому человеку? Лгать и вводить в заблуждение? И ради чего? — Да, это просто, блять, ужасно. Дазай притворяется удивленной, когда она вальсирует в кухню и находит там ещё одну девушку. — Ой, у тебя гостья! Ты мне об этом не говорила. — Не думала, что это необходимо, — бормочет Чуя и просовывает голову между гостьей и Дазай. — Ацуши, это Дазай, моя соседка по комнате. Дазай, это... — Кто-то особенный для тебя? — ...Ацуши. Ацуши дарит Дазай яркую, до боли искреннюю улыбку и машет рукой. — Привет! Дазай от этого тошнит, но прежде чем она успевает даже попытаться вмешаться, Чуя уже уводит Ацуши прочь, положив по какой-то причине кровоточащую руку ей на спину. — Как насчет того, чтобы подождать в моей комнате, пока я здесь приберусь? Да, давай сделаем так. Этого явно не должно случиться. Как только Чуя заходит в ванную, Дазай хватает её кошелёк и находит Ацуши, послушно сидящую на краю кровати Чуи, сложив руки на коленях. Как мило. Ей нужно уйти. — Извини, я забыла, что должна Чуе немного денег, — говорит Дазай, протягивая ей пару купюр. — Отдай это ей, ладно? — Конечно. Сцепив руки за спиной, Дазай улыбается ей. — Та-а-ак… тебе правда нравится Чуя, да? Ты, должно быть, так открыта по поводу всей этой темы! Я рада! Она заслуживает этого! Веки Ацуши трепещут. — Темы? Какой темы? — Ну, знаешь, всей этой темы с ребёнком и вышедшим из тюрьмы мафиозным папочкой. Все бывшие девушки Чуи пугались того факта, что технически они всё ещё вместе — потому что, знаешь, он реально ненавидит измены — но Чуя говорит, что рано или поздно она его бросит, и я ей верю! — Дазай делает паузу в преувеличенных размышлениях, качая головой в разные стороны. — Хотя, я думаю, что ребёнок усложняет ситуацию… Я имею в виду, он отец, в конце концов. — Я не понимаю, — шепчет Ацуши, её глаза большие и шокированные. — У Чуи есть ребёнок? — И муж. Разве это не прекрасно? У неё есть целая семья, и ты скоро тоже будешь её частью! *** Когда Чуя выходит, Дазай бездельничает на диване, качая ногами взад и вперёд, пока играет в игру на своем телефоне, стараясь не слишком ухмыляться. — Эй. Ты случайно нигде не видела Ацуши? Я вернулась, а она просто исчезла. — Она ушла пять минут назад. — Ха? Просто так? — Знаю! Кажется, ей так хотелось убраться отсюда... Может, у неё было что-то типа прозрения. Подозрительная тишина заставляет Дазай повернуть голову. Чуя прижимает телефон к уху. Хорошо, что Дазай сказала Ацуши не брать трубку, если Чуя позвонит ей, потому что именно так она чуть не втянула своих последних пятерых любовниц в сложный, на грани опасного любовный треугольник со своим (вымышленным) отцом ребёнка слеш мужем. ...Однако Дазай не ожидала, что Чуя схватит свою куртку. — Что ты делаешь? — спрашивает Дазай, поднимаясь на ноги. Чуя бросает на неё нетерпеливый взгляд. — Очевидно, ищу её. — Зачем тебе её искать? Она очевидно не хочет здесь находиться. Научись понимать намёки, Чуя. — Я умею понимать чёртовы намёки, но я всё ещё хочу удостовериться, что она в порядке. Увидимся позже. И с этими словами Чуя уходит, а Дазай попадает в большие-большие неприятности. Поскольку вполне вероятно, что Чуя либо убьёт её, либо выгонит, как только она узнает правду, Дазай решает отметить её последний день в этой квартире — в этой жизни, разделённой с Чуей, — банкой саке и пеной для ванны. Возможно, небеса смилостивятся, и Чуя не найдёт Ацуши. Девушка была изрядно напугана, узнав о бурной личной жизни Чуи. Наверняка она не согласится просто так с ней встретиться… верно? Верно. «Неверно», думает Дазай, вяло ударяя кулаком по воде. Вселенная никогда не была настолько добра к ней. Иначе зачем бы, в конце концов, она дала ей соседку, которая не просто делает её жизнь не убогой, но и улучшает её, только для того, чтобы забрать? Ещё и по такой тупой, бессмысленной причине. Как можно питать такие отвратительные чувства к человеку, который ей так нравится? Это не имеет никакого смысла. Ничего из этого не имеет. Дазай может сказать, что сегодня ей не будет пощады, как только слышит агрессивный хлопок двери. Ох, Чуя злится. Её гнев прокатывается по квартире, как взрывная волна. — Дазай, ты, жалкая кучка дерьма! Где ты, чёрт возьми? Съёжившись, Дазай опускается ниже в ванну, желая, чтобы вода укрыла её от гнева Чуи — или просто утопила. Это бы тоже сработало. — Дазай! — Чуя стучит кулаком по двери ванной. — Я знаю, ты там. Вытаскивай свою задницу оттуда! — Я не очень хорошо себя чувствую, — Дазай хрипит, изображая тон болезненной девы. — Давай поговорим зав— Дверь распахивается, вызвав испуганный вопль Дазай. — Чуя! В теории она знала, что Чуя, обученная боевым искусствам, способна сломать дверь одной ногой. Это не делает этот опыт менее тревожным, особенно учитывая, насколько она обнажена! — Ты не можешь просто так вламываться! Я не прикрыта! — Мне плевать, — рявкает Чуя. — Ты сказала Ацуши, что у меня есть чёртов ребёнок и муж-мафиози? Серьёзно? Блять, серьёзно? В чём твоя ёбаная проблема? — Ты ворвалась сюда, пока я голая и уязвимая, — визжит в ответ Дазай. — В этом моя проблема! — Тогда оденься! — Я мокрая! Чуя бросает в неё полотенце. — Значит, вытрись, а потом.., — она угрожающе тычет пальцем в Дазай. — Потом ты наконец-то расскажешь мне, какая блядская муха тебя укусила, сумасшедшая сука, или, клянусь богом, я позвоню твоей матери и попрошу её приехать. Дазай резко вздыхает. — Ты не посмеешь. — Ты сказала моей девушке, что у меня есть папочка с прицепом, Дазай. Радуйся, что я не применяю на тебе пытки водой, потому что, поверь, у меня бы это охуеть как хорошо получилось. Кожа Дазай пульсирует от раскалённых нервов и волнения, когда она вытирается полотенцем и надевает халат. Глядя на месиво, которым стала их дверь в ванную, она кривит губы в гримасе. Чтобы починить её, потребуются время и деньги… Опять же, это будет не её проблемой, учитывая, что Чуя собирается выгнать её раз и навсегда. Найти достойное и доступное место для жизни в условиях нынешней экономики и рынка жилья хуже, чем играть в лотерею; однако это меркнет по сравнению с будущим без Чуи: без возвращения домой с запахом её одеколона, витающего повсюду, без совместного использования бутылок вина и ужасных признаний, которые заставили бы любого другого убежать без оглядки, без соревнований, делающих жизнь чуть-чуть менее серой, без катания по полу, пока голос Чуи успокаивает её… Дазай никогда не думала, что делить себя с кем-то может быть так просто. Даже её бывшим парням не удавалось заставить это ощущаться как привилегия, а не обременительная работа. И теперь она всё испортила. — Послушай, — начинает она, когда обнаруживает, что Чуя расхаживает по гостиной — но, несмотря на её намерение умолять Чую дать ей ещё один шанс, рассказав правду, правда отказывается выйти наружу. — Это было для твоего же блага. Ацуши, она пнула Миетту. Да, она просто отшвырнула её с дороги, пока ты не смотрела. Это действительно та, с кем ты хочешь встречаться? Нет, я так не думаю. Я оказала тебе услугу, спугнув её. Чуя смотрит на неё пару коротких мгновений, прежде чем криво усмехается. Если бы Дазай не знала лучше, она бы подумала, что это звучит впечатляюще. — Боже, ты просто не можешь перестать врать, да? Даже сейчас. — Я не вру, — Дазай настаивает, хотя это так, но она также не может этого объяснить. Как будто её тело запрограммировано избегать говорить правду при каких-либо обстоятельствах. Она открывает рот, и выходит только ложь. — Говоришь, виновата Ацуши? — Чуя склоняет голову набок, и в её глазах загорается искра презрения. — Хорошо, а что насчет Цуджимуры? Что в ней было такого, что ты «случайно» дала ей испорченное молоко? — Я поймала её за попыткой украсть деньги из твоего кошелька. Хочешь, чтобы в твоей постели была воровка? Подняв подбородок, Чуя делает шаг вперёд. — Что насчёт Достоевской? — Она постоянно перебивала тебя, пока ты говорила. Поверь мне, эта женщина была прогнившей до глубины души. Ещё шаг. — Чарли? — Мимоходом схватила меня за задницу. И ещё. — Акутагава? Чуя снова подходит ближе, и на этот раз спина Дазай упирается в стену. Она чувствует себя загнанной в угол, словно добыча, её тело напрягается, когда она смотрит в ответ на Чую, и всё же она физически не может признать правду, потому что правда настолько иррациональна, что не может быть настоящей. — Ты никогда не задумывалась, что проблема в тебе? Я имею в виду, я полностью за сексуальную свободу, но ты немного шлюха, Чуя. — Прекрати нести чушь и признай это уже, — требует Чуя, удерживая взгляд настолько агрессивно, что Дазай не может отвести свой. Однако она может отойти в сторону— Не разрывая зрительного контакта, Чуя кладёт руку рядом с Дазай, блокируя её путь к отступлению. Вдохнув поглубже, Дазай приоткрывает губы, пытаясь найти объяснения и оправдания, что угодно, только не правду. Единственное, что приходит ей на ум — это удушающее давление напротив рёбер, как будто они вот-вот треснут, и тогда все омерзительные чувства, гниющие внутри неё, вырвутся наружу и всё испортят. Дазай стоит там, изо всех сил пытаясь дышать, пока её лёгкие не оказываются на грани взрыва, и наконец это вырывается из неё. — Я не гомофобка! Просто что-то во мне не выносит вид тебя с другими женщинами! Выражение лица Чуи сменяется… шоком? Яростью? Отвращением? Дазай не может сказать, потому что следующее, что она знает, — это то, что Чуя начинает смеяться. Смеяться! — Почему ты смеёшься? Прекрати! — Ты думаешь, ты гомофобка? — Ну, нет. Я не ненавижу геев. Только тебя: то, что ты трахаешь женщин, заставляет меня чувствовать... чувствовать.., — Дазай замолкает, внезапно болезненно осознав, как, должно быть, звучат её слова. Как признание. — Я... запуталась. Лицо Чуи смягчается, а желудок Дазай переворачивается. Она не заслуживает её сострадания или, что еще хуже, жалости. — Это нормально — быть немного потерянной. Некоторые люди могут не осознавать свою сексуальную ориентацию намного дольше. — Но я гетеро. Честно. Я говорю так не потому, что мне стыдно или я напугана, это просто правда! У неё всегда были только парни. Она всегда интересовалась только знакомствами с мужчинами. Конечно, она находит большинство женщин более привлекательными, чем мужчины, но это не имеет к ней никакого отношения, а связано лишь с тем, что мужчинам разрешено меньше заботиться о своей внешности — и, честно говоря, женщины её иногда пугают. Они видят слишком много всего. С мужчинами Дазай может продвигаться всё дальше и дальше, ничего не раскрывая. Женщины чаще всего видят сквозь её фасад. Разговор с ними превращается в ужасающую игру в шахматы. Чуя тоже поначалу пугала Дазай — но интриговала она её намного больше. — И, давай признаем, мне опрелелённо не нравишься ты. Это ещё более нелепо. Боль, мелькнувшая на лице Чуи, заставляет монолог Дазай утихнуть. Где-то в глубине её сознания перспектива меняется и позволяет ей по-новому взглянуть на всю ситуацию, что дает ей смелость выпалить: — Но если бы ты мне нравилась, что бы ты подумала? — Ха? — нахмурив брови, Чуя качает головой. — Речь не обо мне. — Так-то о тебе. — Я знала, что я лесбиянка, с семи лет. Не у меня кризис идентичности! — Вопрос был не об этом. — Какой, нахрен, смысл спрашивать меня, когда ты в любом случае убеждена, что ты гетеро?! — Ну, может, мне нужен толчок, — шипит Дазай, и голос сдавливает её горло от той силы, которая требуется, чтобы выговорить слова. — Всю свою жизнь я думала, что я гетеро, и сейчас есть эта хрень внутри меня, и я… я чувствую, будто умираю внутри своего собственного тела каждый раз, когда вижу тебя с кем-то ещё, так что небольшая помощь была бы кстати. — У меня были чувства к тебе целый долбаный год, но, поскольку я люблю себя как личность, я игнорировала тот факт, что влюблена в свою натуральную соседку по комнате! Я смирилась с этим и наблюдала, как ты встречаешься с людьми, вместо того, чтобы приставать к ним! Или к тебе! Вот! Это тебе, блять, поможет? Дазай не двигается. Целый, мать его, год. Год. У Чуи есть к ней чувства? Были на протяжении всех их отношений? Кажется невероятным, что кто-то вроде Чуи, человечная, и лёгкая, и тёплая во всех смыслах, в отличие от Дазай, могла бы любить кого-то вроде неё. Однако она стоит здесь, задрав подбородок, словно давая Дазай возможность не поверить ей. Не в первый раз в её жизни человеческий язык подводит Дазай, но её тело на этот раз компенсирует эту слабость, пусть и осторожно. Руки Дазай поднимаются к щекам Чуи, дрожаще обхватывая их, прежде чем прижать их губы друг к другу. Она чувствует удивление Чуи напротив своих уст. Она также чувствует, как оно превращается в некое высвобождение, во что-то голодное, как только Чуя целует её в ответ. Дазай быстро оказывается прижатой к стене, её тело сжимается и раскрывается при каждом движении губ. Пока руки Чуи блуждают от шеи Дазай к её талии, её бёдрам и обратно, её поцелуи твёрды и требовательны, берут, берут, берут, пока Дазай не чувствует, что её колени вот-вот ослабнут. — Погоди, погоди, погоди.., — Чуя отстраняется, дыша так же тяжело, как и Дазай. — Это плохая идея. Ты только начала осознавать всё— — Плевать, — бормочет Дазай и тянет её обратно, но Чуя отталкивает её, кладя руку ей на грудину, фиксируя на месте. Если это должно было удержать Дазай подальше, то это приводит к обратному результату. У неё перехватывает дыхание, причём не от страха. — Дазай. — Чуя, — она наклоняет голову в сторону, и на этот раз не упускает из виду, как взгляд Чуи, на границе с собственническим, преследует это движение. Оу. — Разве есть способ выяснить, нравятся ли мне женщины, лучше, чем трахнуть одну? — Трахнуть? — Чуя подавляет смех. — Я здесь волнуюсь, чтобы не переборщить, а ты уже думаешь о сексе? — Ой, давай не будем притворяться, что ты против секса на первом свидании. — Те девушки не были новоиспечёнными лесби — а ещё это уж точно не чёртово свидание, — Чуя звучала бы более убедительно, если бы не вздохнула в тот момент, когда рот Дазай нашёл её шею. — Дазай... — Пожалуйста, Чуя, — шепчет Дазай. — Я хочу этого, хочу тебя, настолько сильно, что это сводит меня с ума... Решимость Чуи ломается с треском. Затем её губы возвращаются на губы Дазай, и вес её тела заменяет руку, которая удерживала Дазай на месте. Дазай не может не стонать, чувствуя, как грудь Чуи прижимается к ней, и не может не попытаться прижаться к ней ещё ближе — внутри неё есть эта потребность, эта ужасная, чудесная яма голода, которая грозит поглотить её целиком, если она не залезет Чуе в душу в эту же секунду. Пальцы Дазай находят талию Чуи, скользят под её топ, касаясь кожи, всё больше и больше кожи. Чуя в ответ посасывает её шею. Задыхаясь, Дазай держится за нее, как за спасательный круг, но это бесполезно. Дикое стаккато её пульса только усиливается. Каждое место, которого касается Чуя, трепещет. Её руки. Её живот. Её грудная клетка. Её грудь. Она никогда не чувствовала себя так… так головокружительно и рассеянно. Так обессиленно. Секс всегда был игрой, в которой нужно разобраться и мастерски овладеть ею. Сейчас же Дазай не играет, ею играют, а Чуя держит фигуры. Это настолько же нервирует, насколько и воодушевляет. Обычно она была бы смущена нуждающимся покачиванием своих бёдер. Теперь она больше не может вспомнить вкус унижения и стыда, её несомненное отчаяние только возбуждает её ещё сильнее. Хотя это меркнет по сравнению с жаром, который пробегает по её спине, когда рука Чуи проходит под её юбкой и, наконец, под нижним бельём, задевая её складки. — О Господи. Дазай тяжело сглатывает. — Что-то... случилось? — Ты— бля, — вместо того, чтобы говорить, Чуя поднимает те самые пальцы, которыми только что ласкала самые интимные места Дазай. Их покрывает глянцевый блеск. — По мне, это не выглядит гетеросексуально, — затем она берёт и просовывает их между губами, облизывая дочиста с непристойным гудением в глубине горла. — Даже на вкус не гетеро. — Э-э... Я полна сюрпризов? — Лучше, если ты будешь заполнена мной. Смех Дазай переходит в стон, когда Чуя возвращает свои два пальца к её вагине, и они скользят внутрь неё. Никакого сопротивления, только жалкое желание. — Согласна. Лучшая идея, которая у тебя когда-либо былаобожемой—! Чуя потирает такое чувствительное место, что Дазай дёргается, как будто её ударило током; ноги неустойчиво дрожат. — Это было хорошее «о боже мой» или плохое «о боже мой»? — Это было «о боже мой, сделай так ещё раз»! Чуя делает, повторяя движение до тех пор, пока Дазай не приходится сжимать её плечи, чтобы оставаться в вертикальном положении, всё её тело, с головы до ног, дрожит от нарастающего напряжения. — Знаешь, как много раз я представляла это? — тяжелое дыхание Чуи, призрачно струящееся по шее Дазай, зеркалит её собственное. — Скажи… — Дохрена. Тысячу. Миллион раз. — Это... много, да, — соглашается Дазай прямо перед тем, как её голос трескается, превращаясь в стон. Большой палец Чуи тяжело ложится на её клитор, массируя его твёрдыми, медленными круговыми движениями, заставляя Дазай сжимать её ещё крепче. — О боже, я так близко— — Никогда не думала, что с тобой это будет так легко, — мягко насмехается Чуя, но Дазай слишком занята тем, что трётся о её руку, чтобы обижаться. Чуя прямо сейчас могла бы назвать её как угодно: жалкой блядью, течной сукой, ошибкой эволюции человека, а Дазай бы кивала с восторженной покорностью марионетки. — Ну и кто теперь шлюха? Показательный пример: Дазай стонет и, после нескольких движений Чуи, от которых поджимаются пальцы ног, кончает. На один ослепляющий миг весь мир качнулся и замерцал, и Дазай покачивается вместе с ним, оргазм готов уничтожить её изнутри. Она стискивает, и стискивает, и стискивает Чую, и та так спокойно поддерживает её, ошеломляющее сочетание комплиментов и поощрений, что её голос становится таким же переполняющим, как и непрерывные судороги на кончиках пальцев. В тот момент, когда ноги Дазай смыкаются вокруг неё, Чуя смягчается, бормоча: — Я держу тебя. Ты в порядке. Несмотря на то, что Чуя обнимает Дазай, чтобы стабилизировать, в конечном итоге она всё равно опускается на пол, прижимаясь лбом к трясущимся коленям. — Дазай.., — Чуя касается её бедра, массирует его, сжимает. — Эй, поговори со мной. Всё хорошо? Нужно что-нибудь? — Я пытаюсь снова заставить свой мозг работать, — бормочет Дазай. — Дай мне пару секунд. К её удивлению, Чуя принимает это без каких-либо жалоб, при этом не прекращая поглаживаний, что где-то в глубине своего разодранного разума Дазай ценит. Когда Дазай удаётся поднять голову, из неё вырывается рассеянный смешок. — Твои пальцы. Они... Брови Чуи поднимаются. — Они что? — Искусные. Они возмутительно, безумно искусные. Я чувствую себя так, будто ты только что перезапустила всю мою нервную систему. — Спасибо. Я много практиковалась. Дазай одаривает её улыбкой, которая, она надеется, отражает спазм ярости, охвативший её. — Сделаю вид, что ты имеешь в виду то, что много мастурбируешь. — И это тоже. — Нет, только это. Чуя издаёт осторожный, почти что скромный хохот. — Ладно. Затем её глаза скользят ко рту Дазай, и кажется, что весь воздух из её лёгких снова вырывается наружу, сменившись жгучей потребностью… Чуя целует её. Этой потребностью, да. Дазай цепляется обеими руками, удерживая её рядом как можно дольше. Это странно. Так чертовски странно. Обычно секс заставляет её отступить, как только он заканчивается, весь этот телесный контакт, близость — это утомляет. Ей нужно немного пространства после. Личного пространства. Но сейчас сама мысль о том, чтобы остаться одной, а не с Чуей, причиняет боль. — Готова к новым оргазмам? — в итоге бормочет Чуя достаточно близко, чтобы Дазай могла ответить, прижав свои губы к её и гудя в поцелуй. Она не просто готова к большему, она хочет этого. Ей нужно это. Нужно касаться, видеть, пробовать Чую в ответ, будь проклята её неопытность. Неожиданно Чуя просовывает свои руки под неё и поднимает. Это вызывает у Дазай удивленный, хотя и не недовольный вскрик. — Моя комната, пожалуйста, и спасибо, — и когда Чуя сворачивает не туда, Дазай тянет её за мочку уха. — Алло! Я сказала: моя комната! — В моей комнате есть нужное оборудование — и отпусти меня, ты, тупица. — А ещё в твоей комнате, скорее всего, есть штук двадцать разных ЗППП, и.., — Дазай визжит, когда Чуя, сволочь, швыряет её на кровать! Однако жар, охватывающий её шею, — не только от возмущения; то, как Чуя выдерживает её взгляд, собирая свои пылающие рыжие пряди в хвост после того, как швырнула её, как будто она ничего не весит, заставляет Дазай чувствовать головокружение от возбуждения. — Ты что-то говорила? — спрашивает Чуя, заползая на кровать с нарочитой медлительностью и грацией пантеры, которая вот-вот отведает Дазай на ужин. — Твоя комната.., — голос Дазай подпрыгивает, когда руки Чуи скользят под её футболку, чтобы коснуться груди, а рот опускается, чтобы снисходительно лизнуть её сосок, — бордель. Чуя наказывает её, крутя другой сосок между её ужасно умелыми пальцами. — А мы уже установили, что ты шлюха. Так в чём проблема? Глядя на неё, Дазай тяжело вздыхает, даже не понимая, о чём им теперь спорить. Не уверена, что это вообще имеет значение. Раздвинуть ноги и приоткрыть рот для Чуи, когда та наклоняется к её губам, намного важнее. И пока Чуя целует её, дурочка, Дазай ставит перед собой задачу найти путь к её сиськам, защищённым чудесным, но непробиваемым корсетом из розового кружева. Она терпит поражение. Позорно. — Это несправедливо, — скулит Дазай, морща нос. Исчезли её юбка и нижнее бельё; тем временем Чуя всё ещё одета. — Теперь твоя очередь! — Ты терроризировала меня на протяжении последних двух месяцев. С чего бы мне париться о справедливости? — Потому что это должно помочь мне определить, привлекают ли меня женщины! — Это, — произносит Чуя и проводит подушечкой пальца по щели, взгляд прикован к Дазай, — раскрывает эту великую тайну. Опять. Даже не глядя, Дазай знает, что она влажная. Она ощущает это. Её сердце пульсирует, когда Чуя перемещает своё внимание с её лица на её вагину, беззастенчиво впитывая её вид. Есть что-то извращенно эротичное в том, чтобы быть выставленной напоказ таким образом. Дазай едва сдерживает сдавленный стон, когда Чуя ласкает её клитор. — Чёрт, я могу провести всю ночь, утопая лицом в твоей киске. — Чуя, — упрекает Дазай, хотя ей и не удаётся сдержать смех. — Что? — Ты такая.., — у Дазай перехватывает дыхание. Оставив большой палец на клиторе Дазай, оказывая нежное, но чудесное давление, Чуя движется поцелуями вверх по её телу. — Такая вульгарная. — Ты тоже не сказать, что образец приличия. — Ты та, кто непристойно трогает меня. — И я буду трогать тебя даже более непристойно, — глаза Чуи метнулись к ней, спрашивая разрешения. Сформировать вразумительный ответ, однако, довольно сложно, когда она одновременно играет с её клитором и сосками, каждое прикосновение кончика пальца и языка хуже предыдущего. — Трогать непристойно к-как? — Я могу трахнуть тебя, — демонстрируя, как это работает, Чуя погружает свои пальцы в её жар. Прерывистое дыхание срывается с губ Дазай, когда они снова задевают ту точку, которая заставляет её бёдра трястись. Чуя серьёзно слишком хороша в этом. Ни одному из всех мужчин в её жизни не удавалось заставить прелюдию ощущаться как главное действие — опять же, главного обычно тоже было недостаточно, и... Чуя двигает пальцами так внезапно, что Дазай стонет в потолок. — О боже. Что ты со мной делаешь? — Заставляю расслабиться и кайфовать, — отвечает она, добавляя третий палец. — Это не было ни расслабляюще, ни кайфово. — Разве? Потому что я могу поклясться, что почувствовала, как ты сжимаешься. Дазай игнорирует её. — Ты планируешь трахнуть меня одной из своих игрушек? Одобрительно мыча, Чуя проделывает ещё немного своей непристойной магии пальцев. Это странно приятно — лежать здесь и болтать, пока соседка Дазай по комнате слеш подруга (слеш что-то большее?) чуть ли не массирует её внутренности. — Но.., — Дазай приходится начинать предложение несколько раз, пока она, наконец, не формирует такое, которое не растворится в бессвязных стонах. — Но не что-то, что ты использовала на ком-то другом. Я не хочу быть просто одной из кучи твоих шлюх. — Хорошо, — тянет Чуя. — Ты можешь быть моей единственной шлюхой. Тяжёлые веки Дазай слегка трепещут. — Правда? Это звучит как твёрдая позиция, и Дазай хотела бы этого, да, ещё и Чуя говорит об этом так буднично. Это не может быть настолько легко. — Хочешь поговорить об этом сейчас, или чтобы я тебя трахнула? Одно из двух. — Сначала трахни, — быстро отвечает Дазай. — Остальное потом. После того, как Чуя считает её готовой, она предлагает ей варианты. — Вот эта, — Дазай указывает на приличного размера и слегка изогнутую игрушку. Она также ярко-розовая, в тон корсету Чуи. — Ты уверена, что не использовала её на ком-то другом? — Только на... то есть, да, я уверена. — Только на ком? — спрашивает Дазай с возмущённым выражением лица. Никто — значит никто. Она не хочет, чтобы чьи-либо остатки попали внутрь неё! Чуя выбирает этот момент, чтобы снять штаны и... Дазай сглатывает... нижнее бельё, и говорит: — Только на мне. Это проблема? — Это противоположность проблемы, — выдыхает Дазай, чувствуя сбой в работе своего мозга от головокружительного сочетания пресса Чуи и её проколотого пупка, её длинных красивых ног и места между ними, а также осознания того, что игрушка, которая вот-вот попадёт в Дазай, уже была в Чуе раньше. Затем она моргает. — Только если кто-то другой не использовал её, чтобы трахнуть тебя. Никто другой не использовал её на тебе?! Хвост на голове Чуи покачивается из стороны в сторону, когда она качает головой, на её лице мелькает самодовольная улыбка. — Не-а. Только я. — В таком случае без проблем. Вообще без проблем. В руках Чуи даже маневрирование сбруёй вокруг своей талии выглядит как эротика, хотя Дазай не сомневается, что это намеренно, так как она притворяется, что поднимает что-то с пола, просто чтобы продемонстрировать кожу, змеящуюся вокруг её задницы и бёдер, и подразнить Дазай. Что ж, это работает. К тому моменту, когда она забирается на кровать, Дазай чувствует себя так, словно кто-то вычерпал из её головы всё серое вещество и заменил его глупой, возбуждённой жижей. — Как ты меня хочешь? Какой ужасный вопрос. Было бы проще спросить, как Дазай только не хочет её. Когда ей не удаётся ответить, Чуя сжимает её колени, хотя и не без фырканья. — Ладно. Как тебе это обычно нравится? — Это секрет. — Серьёзно? — Может, я хочу, чтобы ты сама догадалась. Было бы немного нечестно, если бы только я совершала открытия сегодня, разве нет? — Боже, ты такая блядская заноза, — бормочет Чуя, прежде чем бесцеремонно раздвинуть коленом ноги Дазай. — Приподними бёдра. Подавив довольную улыбку, Дазай подчиняется. Чуя кладёт подушку ей под задницу, затем проходится между её бедер, при этом страпон задевает таз Дазай, вызывая лёгкую дрожь. Скоро это будет внутри неё. Чуя собирается её трахнуть. Сюрреализм. В хорошем смысле. В фантастическом смысле. — Ты не можешь попросить о чём-то как нормальный человек, тебе всегда надо сделать из этого чёртовы игры разума, ха? Дазай слишком занята, любуясь прекрасным лицом Чуи, которая глядит на неё сверху в ожидании ответа. Что-то, что Чуя не поощряет, судя по тому, как она хватает Дазай за подбородок. — Мне нужен ответ, а не мычание — и не пропадай в своей голове. — Не волнуйся так. Я уже дала тебе своё согласие, — тянет Дазай, наклоняясь к ладони Чуи. Она такая тёплая. Всё в Чуе тёплое. — Да, спасибо, но планировалось, что ты не будешь в ауте в первый раз, когда я тебя трахну. И... ох. Дазай только и успевает моргнуть, прежде чем Чуя перемещает свои пальцы в её короткие волосы и дёргает их, сильно, откидывая голову Дазай назад. Чуя глотает её вздох, целуя так, будто пытается достать до её сердца. Когда её бёдра двигаются, Дазай готовится к первому грубому толчку. Но вместо этого игрушка лишь скользит по её складкам, заставляя Дазай простонать одновременно от удивления и желания, когда та трётся о её клитор. Чуя опускает руку к бедру Дазай, толкая его дальше в сторону. Это действие сильнее раскрывает Дазай, и тем не менее, следующее покачивание бёдер Чуи всё ещё избегает её прохода. Несчастно фыркнув, Дазай изгибается — пытается, по крайней мере, — но Чуя моментально опускает её обратно. — Ты хотела, чтобы я командовала, теперь ложись обратно и позволь мне командовать. — Я не знала, что ты будешь такой.., — слово «медленной» распадается в икающем выдохе, когда Чуя легко погружает страпон внутрь неё. — Блять, — Чуя обводит кончиками пальцев её возбуждённую вагину, глядя, как игрушка скользит глубже и глубже. — Взгляни на себя. Так хорошо принимаешь. — Чуя, — выдыхает Дазай, внезапно чувствуя, что она на грани чего-то. Это не может быть оргазмом. Слишком рано. Но Чуя смотрит на неё с таким неприкрытым желанием в глазах, так трепетно касаясь её, и тот факт, что это вообще происходит, заставляет Дазай чувствовать себя в опасной близости к тому, чтобы кончить раньше времени. Затем большой палец Чуи трёт её клитор, и вздрог, вызванный этим, сдвигает страпон внутри Дазай, вырывая из неё отчаянный стон. Тяжело выдохнув, Чуя отодвигает бёдра назад, чтобы толкнуть их вперёд снова. Ленивое скольжение напротив её стенок прекрасно, но нет, этого недостаточно. Ей нужно больше. Нужно забыться. Разочарованные извивания Дазай прекращаются, когда Чуя наклоняется, чтобы захватить её губы, поглаживая щёку. Понемногу Дазай расслабляется. Они обмениваются жаркими, пылкими поцелуями в то время, как Чуя выстраивает уверенный ритм, каждый толчок заканчивается трением о её самые глубокие места, зажигая огонь, который оставляет её уязвимой и чувствительной, с жаждой большего. Это хорошо, ужасно хорошо — возможно, именно поэтому она так раздражена: это хорошо, и медленно, и основательно, и Дазай приходится терпеть каждую чудовищную секунду этого. Приглушённый смешок Чуи не помогает. — Не смейся надо мной, — полушепчет-полубормочет Дазай, угрожающе сжимая плечо Чуи. — Это не смешно. Чуя прижимает свою улыбку к ключице Дазай, затем к её левой груди. — Разве что немного. Ты такая отчаянная, что я могу чувствовать это по твоему запаху. — Чуя.., — затем, более низко, потому что Чуя одновременно подносит палец к клитору Дазай, скручивает её сосок и посасывает влажный жар её рта. — Чуя! Чуя откидывается назад с волчьим блеском в глазах. — Да? — Ты ведёшь себя грубо. Грубо и... и злобно. И по-садистски. Ты садистка? Ты наслаждаешься страданиями людей? — Я наслаждаюсь твоими страданиями, да, — бесстыдно признаёт Чуя. Но до того, как Дазай успевает пожаловаться, Чуя хватает её бёдра и опускает на свой страпон. — А ещё я наслаждаюсь твоими стонами. Звук, который вырывается из Дазай, когда Чуя повторяет движение, действительно очень похож на стон. Не то что бы Дазай есть дело до этого. Пока Чуя продолжает делать то, что делает, сохраняет грубый и быстрый темп, Дазай готова унижаться, сколько Чуя хочет. — Но больше всего я хочу снова увидеть, как ты кончаешь.., — пригвоздив бёдра Дазай к кровати, она перемещает свой вес на них и отодвигает назад собственные бёдра. Она останавливается, будто убеждаясь, что растяжка комфортна для Дазай. Только после этого она заканчивает предложение, — так что давай заставим тебя кончить снова. Несмотря на то, что Дазай просила об этом, даже умоляла, она не готова. Вообще нет. Потому что Чуя начинает трахать её так яростно, что кровать бьётся о стену, и тем не менее, это не самая громкая вещь в комнате. Нет, звуки, которые Дазай издаёт, пока Чуя врезается в неё снова и снова, скорее всего, доставят им неприятности с соседями, но Дазай по-прежнему всё равно. Её возбуждение, нарастающее с бешеной скоростью, обостряется, когда Чуя начинает потирать её клитор. Выгибаясь, Дазай безуспешно пытается ногами прижать страпон к себе, чтобы высвободить удовольствие, грозящее разорвать её на части, но это лишь позволяет Чуе проскользнуть глубже, заставляя Дазай всхлипнуть. Не обращая внимания, Чуя трахает её глубже, жёстче, массирует её клитор, как будто Дазай не вопит под ней, словно маньячка. Когда знакомое давление начинает набухать внутри неё, Дазай в первый раз за сегодня чувствует вспышку реального страха. — Чуя, я— Стой, стой, стой— Тем не менее, в тот момент, когда Чуя замедляется, Дазай стонет и сильнее мотает головой. — Нет, не останавливайся! Я просто— о боже, я сейчас— — Кончишь? Ты близко? — возобновляя жёсткий темп, Чуя мнёт её кожу. — Поняла тебя. Просто отпусти. Всё в порядке. Ты можешь отпустить. Хватаясь за простынь, как за спасательный круг, Дазай сжимается вокруг неё, безутешная от желания кончить, но в то же время в ужасе от мысли отпустить себя и излиться во всей своей обнажённой и отвратительной красе. Безжалостный хлопок страпона Чуи не оставляет ей возможности освободиться. Это просто толкает её дальше, и дальше, и дальше— Пока она не достигает своего пика, забрызгивая всю игрушку. — Блять, да, вот так, — бормочет Чуя и массирует клитор Дазай, извлекая ещё больше влаги из её вагины. Дазай может слышать это, даже зажмурив глаза. — Такая хорошая девочка. Так, блять, прекрасна. Издав скулёж одновременно и шока, и облегчения, Дазай запрокидывает голову назад, когда оргазм охватывает её долгими, душераздирающими импульсами. Темп замедляется, переходя в глубокое трение, которое выжимает из Дазай последний поток жидкости, прежде чем она обмякает. Вдох за вдохом, всё потихоньку начинает успокаиваться: пульс Дазай, дикие спазмы её стенок, пальцы Чуи — всё, кроме бёдер Чуи. Ей требуются все силы, чтобы поднять голову и пожаловаться, когда она понимает, что это не Чуя пытается затрахать её до смерти, а она трётся об основание игрушки, прикреплённой к её бёдрам. В горле ком застревает, когда их взгляды встречаются. На мгновение Дазай теряет себя в возбуждении, отражённом в глазах Чуи, и, как ни странно, снова чувствует, как пульсирует её клитор. Затем Чуя резко наклоняется вперёд, и они целуются, задыхаясь друг напротив друга, хватаясь за всё, чего могут коснуться. В процессе игрушка исчезает, как и топ-корсет Чуи. Дазай наконец-то, наконец-то получает доступ к этим великолепным, тяжёлым сиськам, принадлежащим ей, издавая стон, когда посасывает, и облизывает, и кусает их. К сожалению, её попытки сделать то же самое со сбруёй претерпевают неудачу. — Чуя, помоги чуток, — Дазай скулит, безрезультатно дёргая кожаные ремни. — Как снять с тебя эту штуку?! Чуя издаёт небольшой смешок перед тем, как нежно оттолкнуть руку Дазай. — Дай-ка мне. Пальцы, мастерски сдёргивающие сбрую, трясутся, поэтому, как только игрушка оказывается снята, Дазай тянет Чую вперёд и напротив себя. Она не совсем уверена, что делает, или делают ли люди так на самом деле где-то, кроме порно, но Чуя не останавливает её и не жалуется, когда их половые губы соприкасаются. Наоборот, Чуя стонет, громко и прекрасно, возможно, это — самая прекрасная вещь, которую Дазай когда-либо слышала. — Блять, Дазай. — Тебе приятно от этого? Потому что.., — слова Дазай прерываются шумным вздохом, когда она чувствует, как влажные складки Чуи скользят и прижимаются к ней. — Мне приятно. Чуя смеётся, а затем низко стонет. — Приятно, да. Будет ещё приятнее, если я.., — ёрзая, Чуя перекидывает одну ногу через ногу Дазай и хватает другое её бедро. Следующее скольжение заставляет трястись из обеих. — Блять, да, так. Я уже так близко... — Делай всё, что хочешь, — хрипло говорит Дазай, судорожно кивая головой. — Что угодно. Толчки Чуи поначалу неприлично медленные и чувственные, создающие непристойные звуки, вынуждающие Дазай кусать собственную ладонь, чтобы сохранять самообладание. Оргазмы сделали её такой чувствительной, что каждое снисходительное прикосновение к ней вагины Чуи ощущается как мини-кульминация. Когда Чуя набирает скорость, отчаянно нуждаясь в облегчении, Дазай терпит перевозбуждение, касаясь любой части Чуи, до которой может достать. Её талия. Её грудь, колышущаяся от каждого тяжёлого вздоха. Её сгибающиеся бёдра. Картина, которая вырисовывается, когда она буквально обнимает ногу Дазай и выдвигает вперед свою вагину, завораживает больше, чем произведения искусства, висящие в Лувре. И всё же, это ничто в сравнении со стеклянным взором слепой похоти в её глазах, когда их взгляды встречаются. Дазай никогда не видела Чую в таком состоянии: в бреду, отчаянную, в шаге от того, чтобы обрушиться, схватить бедро Дазай и смотреть на неё с таким безумием, словно она хочет, чтобы Дазай наблюдала, как она кончает. Когда это случается, глаза Чуи закатываются, позвоночник выгибается, её рот открывается, и она делает серию коротких икающих вдохов. Вид этого настолько гипнотизирует, что толкает Дазай вслед за ней; не так яростно, но не менее приятно, тело содрогается в оргазме, пока они трутся друг об друга. Комната наполняется их вздохами и изнурёнными всхлипами, они пережидают афтершоки, пока первобытное удовольствие не смягчится до лёгкого гудения в животе. Каким-то образом Чуе удается переставить тяжелые ноги Дазай в более удобное положение, прежде чем она падает рядом с ней, рассеянно массируя её бедро. Дазай придвигается, желая чего-то, что она пока не может сформулировать, и издавая счастливый звук, когда Чуя перекидывает ногу через её талию и сворачивается напротив её спины. Она ощущается теплой и мягенькой. Дазай ничего не может с собой поделать и прижимается носом к её запястью. Чуя фыркает, немного ёрзает, но не говорит ей останавливаться, поэтому Дазай остаётся в этом положении, вдыхая запах секса, пота и пойманных в ловушку солнечных лучей, впитывая её свет, как растение. — Ты никогда мне не говорила, что умеешь в сквирт, — в конце концов бормочет Чуя, касаясь губами шеи Дазай. — Я много чего тебе не говорила... пока, — и раз уж она всё равно голая, она может обнажить себя ещё больше. — Это происходит не очень часто. С другими людьми — никогда. — Никогда? — Что ж, до сегодняшнего дня, очевидно, — отвечает Дазай, морща нос. Это немного смущающе, но то, как Чуя буднично гладит её бедро, словно об этом даже не стоит думать дважды, одновременно успокаивает и слегка раздражает, потому что это значит, что одна из чуиных шлюх тоже делала так с ней или так же получала подобное от неё. Дазай не может решить, какой вариант ненавидит больше. Хотя, следующие слова Чуи быстро возвращают её блуждающий разум в настоящее: — Мы поработаем с этим. И снова оно: будущее время, предполагающее, что дальше будет больше... этого, больше их. — Правда? — Если ты этого хочешь, — бормочет Чуя. — Хочу, — говорит Дазай до того, как успевает слишком глубоко подумать об этом и всё разрушить. — Я не знаю, как это всё лесбийство работает, или что оно на самом деле значит, но я хочу. Я правда хочу. Глубоко вздохнув, Чуя прижимается ближе. Дазай чувствует её улыбку напротив своей кожи. — Хорошо. Я тоже хочу этого.