Непоследняя смена

      Сразу после прощания с ребятами Антон наконец-то встретился с мамой. Она предлагала съездить куда-нибудь в кафе или вообще в ресторан, но в итоге они решили, что нет ничего вкуснее домашней маминой еды, поэтому поскорее поехали домой. Майя всё переживала, что она не успела ничего приготовить (три готовых блюда, по её скромному мнению, это «ничего»), и она плюсом ко всему заказала пиццу.       Антон долго-долго сидел с ней на кухне, пересказывал как можно подробнее, с чувством, с толком, с расстановкой. Рассказал всё, за исключением своего путешествия в четырнадцатый год, заменяя упущенную неделю легендой об изоляторе. Мама заслушивалась рассказами, заинтересовано наклоняла голову и умилялась почти всему, особенно историям с последних дней.       Антон поделился и своей идеей стать вожатым. Мама, сложив руки в замочек, с радостью одобрила его мысль, лишь добавляя, что на вожатстве он всю жизнь не протянет, а значит, было бы неплохо найти что-нибудь ещё, чем Антон сможет заниматься не только летом (а «Космос», в который он и планировал идти на работу, всё-таки летний лагерь). Недолго думая, они пришли ко мнению, что он мог бы рассмотреть поступление в педагогический вуз, отучиться на учителя и иметь подушку безопасности на весь год. Антон, впрочем, решил, что у него времени ещё ого-го, чтобы решить, куда он будет поступать.       В свою комнату Шаст зашёл с особенно трепетным волнением, вкатил чемодан и приступил к его разборке. На середине, когда он добрался до всяких памятных вещичек, типа обнимашки, нарисованных купюр из «Импер-банка», браслетиков и фенечек, Антон отвлёкся на свою коробочку воспоминаний. Она лежала в шкафу уже несколько лет, и в неё Шаст складывал всю мелочовку со смен. Закинув новые экземпляры, он стал перебирать и старые, вспоминать прошлые года с приятным осознанием: если у него всё получится (а не получиться не может, потому что даже Павел обещал ему помочь), то он вернулся домой не с последней смены. Далеко не с последней.       Ещё в коробке лежал фотоальбом, в который они с мамой вкладывали все распечатанные фотографии Антоновых отрядов, как те, что лежали в музее. Он быстро пролистал страницы, с головой окунаясь в ностальгию. По этим фоткам, заметил Антон, можно было наблюдать за его ростом, за тем, как он менялся — Шаст посмеялся, глядя на маленького и кудрявенького себя в пятнадцатом году. А в самом конце альбома, где изначально планировалось вставить фотку из его первого отряда, то есть с этого года — фотки этой не получилось, и место должно было быть пустым, — вдруг обнаружилась та самая картинка из четырнадцатого. Антон — помощник вожатых, там вон и Катька, и Димка, и Серёжка стояли, а по центру триада командира Зарецкого с Арсом. Что-то приятно кольнуло где-то внутри, и хоть Антон совершенно не понял, что она здесь делала, именно к этой фотографии он впоследствии относился с особой любовью.       На следующий день у Антона была запланирована встреча с Димкой Масленниковым, его одноклассником и дорогим другом. Он обещал рассказать про свою новую подружку взамен на подробный пересказ всех самых интересных новостей из лагеря с его — ну очень долгожданной — последней смены. Антон, уже будучи полностью уверенным в своем будущем, связанным с «Космосом», решил выпендриться и исправить его, заинтриговав: «С непоследней смены!» Там же его дёрнуло осознанием, что ему-то теперь в обязательном порядке страшный государственный экзамен сдавать, поэтому было необходимо подтянуть грамотность. Он залез в интернет с запросом «Непоследний слитно или раздельно?» и, наткнувшись на пояснение «в значении важный — слитно», решил, что это как раз то, что ему нужно. Смена-то ещё какая важная была! Ну и, конечно, далеко не последняя.       Дима в свою очередь рассказал про некоторую Клавдию из параллельного класса, которая с этого года будет учиться вместе с ними, потому что часть ребят отсеялась по колледжам, а оставшихся объединили в несколько десятых классов. Вот они и будут учиться вместе.       Антон решил, что хочет быть учителем информатики, только вот к экзаменам готовиться начал совсем не сразу: первое полугодие десятого класса пропинал всё, что можно и нельзя, а во втором всё собирался-собирался, но так и не дошёл до этого. Поэтому ему пришлось чуть поднапрячься в следующем году, чтобы с неплохим результатом в двести пятьдесят два балла поступить на бюджет в педагогический университет в центре города.       Первые два учебных года прошли так быстро, что Антон не заметил течения времени. Он вполне заинтересованно относился к учёбе, старался не пропускать пары и на первом курсе даже получал стипендию. На втором его позвали участвовать в КВН за университет и успеваемость немного понизилась, однако Антон продолжал быть любимчиком преподавателей, поэтому рвать жопу за зачёты ему не пришлось. Особенно ему нравилось, когда их отправляли в школы наблюдать за работой учителей. Антон ездил прям в свою же, к знакомым учителям, которые приветливо махали рукой, завидев вчерашнего ученика, сегодняшнего студента. Вместе с ним школу навещала девочка из ранее параллельного класса, но сейчас его однокурсница. Она, отучившись здесь одиннадцать лет, планировала вернуться к родным кабинетам и коридорам. И Антона очень умиляло сравнивать её с собой: ведь он, проведя отнюдь не одно лето в «Космосе», поступил точно так же, вернувшись к родным корпусам и улицам. Говорят, что некоторым ребятам вся эта школьная тематика во время обучения становится так близка сердцу, что попрощаться с ней после выпускного не получается, поэтому они становятся учителями и возвращаются. Вот, Антон подумал, так и с лагерем: есть такие, которые приедут и уедут — они даже не заметят, что произошло, а сразу после смены забудут, как оно было, — а есть другие. Они приедут раз, приедут два, приедут три, отдохнут, повеселятся и запомнят навсегда, приедут в качестве техсостава, помоют посуду и подметут дороги, а потом приедут и сами будут колдовать, превращать детские три недели лета в отдельную маленькую жизнь. Не отпускает это всё, не отпускает.       Третий курс прошёл словно на совершенно другой планете. Антон не раз вёл уроки самостоятельно, проникся школьной атмосферой и, пока не знакомый со всеми подводными камнями преподавания, с радостью смотрел на возможность стать учителем. Но со второго полугодия все неожиданно заговорили о летней практике. Тут-то Антон вспомнил о своём первоначальном плане и со сладким предвкушением ждал список мест, сотрудничавших с университетом и принимавших студентов на практику.       По весне к ним стали приглашать разных лекторов и людей, непосредственно связанных с лагерями. И директоров, и вожатых, которые в этой теме не один год, чтобы они примерно ввели студентов в курс дела, что от них будет требоваться на практике.       «Сегодня лекцию проведёт старший вожатый ДОЛ «Космос», прошу относиться с уважением! Вопросы по теме задаём, не стесняемся, что-то своё предлагаем, о себе заявляем. Может быть, кто-то из вас попадёт на практику в «Космос». Ведите себя ХОРОШО, всех люблю!» — написала куратор Антоновой группы числа этак двадцатого марта. Шаст тогда ехал в универ на автобусе, стоя где-то между низенькой и пухленькой бабушкой и девушкой в наушниках, с крашеными волосами и кучей значков на сумке. Антон, к слову ко всему, всю дорогу пытался разглядеть среди них каких-то знакомых персонажей, но, возможно, его утренний и невыспавшийся вид позволил девушке думать, что смотрел он с осуждением. Может быть, поэтому она вылезла из полного автобуса уже на следующей остановке. Антону, впрочем, до неё уже не было дела, он представлял, как будет улыбаться, увидев за кафедрой Павла… ну или Стаса, но в таком случае, улыбаясь, он будет пытаться не засмеяться.       — Здравствуйте-здравствуйте, меня зовут Попов Арсений Сергеевич, и вот уже два года я старший вожатый детского оздоровительного лагеря «Космос».       Антон не понимал, у него галлюцинации или как. Обычно он сидел не очень далеко от преподавателей, где-то в центре аудитории, но сейчас он пожалел, что не пересел поближе. Арсений-Арсений-Арсений, это действительно был Арсений! Тот самый, который доверился Антону в четырнадцатом; тот самый, в которого был влюблён Антон в двадцать четвёртом. Арсений, которому Шаст рассказал о своей мечте и который в ответ прошептал: «Всё впереди, я в тебя верю!»       Арсений за четыре года совсем не изменился, как показалось Антону сначала: всё такой же обворожительный и такой весь из себя классный. Приглядевшись немного лучше, Шаст заметил, что у него и волосы стали волнистыми, и сам он как будто стал ощущаться мягче, хоть и вместе с тем — взрослее и строже. Арсений позволял себе колко отвечать на вопросы студентов с очевиднейшей иронией, в той же манере комментировать всё, что происходило на лекции. Где в этой каменной статуе Антон разглядел мягкость, он и сам объяснить не мог, но она казалась чем-то из разряда само собой разумеющегося.       Как бы куратор не пыталась расшевелить группу, сегодня они были обречены. Обычно все вопросы скидывали на Антона, он отвечал у них за коммуникации со всякими лекторами и преподавателями — а Шаст сам по себе поссыкивал, другое дело, когда вместе с ним кто-то был и ситуацию легко перевести в шутку. А сейчас это не просто лектор, а Арсений! О-хо-хо, Арсений, которого, чтобы позвать на медляк, Антон собирался с мыслями полдискотеки. Он и сейчас сидел и трясся, не в силах подумать о чём-то другом, кроме тех глупых воспоминаний со смены. На что он надеялся, уже четыре года спустя, Антон искренне не понимал. Правильно, что Арсений отказал, Шаст ему за это очень благодарен.       В конце лекции, которую Антон, к его же удивлению, прослушал, вспоминая всякие разные моменты с Арсением, он додумался, что видео с песней Кати Лель вожатый так и не отправил. И не то чтобы Антон очень желал снова окунаться в мечтания об Арсе, но после лекции он подошёл к нему на негнувшихся ногах, потому что хотел… попросить скинуть то видео, да. Ну и узнать, как дела.       — Арсений Сергеевич, извините, — Антон вклинился между ним и дверным проходом из аудитории, когда все студенты поторопились уйти, а лектор задержался у кафедры. — Как дела у вас? Как жизнь молодая?       — Антон? — Арсений распахнул глаза, ахнув. — А я всё думал, ты, не ты… — Антон, справедливости ради, за эти четыре года тоже изменился. Подрос, поэтому теперь был даже выше Арсения, состриг кудрявое месиво и отращивал ёжика. Подростковая припухлость прошла, а сам Антон чуть поднабрал вес — не то чтобы до этого он был дрыщом, но тонким его теперь точно не назвать.       — Это, я надеюсь, комплимент? — улыбнулся он.       — Естественно, — Арсений, до этого напряжённо схватившийся за папку с разными листочками, отпустил её, заметно переходя в более дружелюбный настрой. — Ты, я смотрю, от своей цели не отступил.       В мгновение стало так легко, будто и не было этих нескольких лет, только теперь Антон наконец-то чувствовал себя на равных с Арсением, без самого глупого в мире статуса «вожатый — ребёнок».       — Не отступил, — Антон беззастенчиво стал рассматривать его вблизи, улыбаясь чему-то у себя на уме. — А ты мне видео с дискотеки так и не отправил.       — Какое? — силясь вспомнить, Арсений нахмурился, и Антон заметил, что это ничуть не испортило его вид. — А-а-а! Ты там Мой мармеладный поёшь, понял! Это моё любимое видео с той смены.       — А много у тебя других смен было? В плане…       Они так заболтались, что не заметили, как подошли к выходу из университета. Арсений попросил охранника открыть ему проход, а Антон, приложив карту-проходку к турникету, покинул здание вслед за ним. Пока Шаст не знал, чего ему хотелось от этой встречи и куда он идёт — за Арсением. Он не выглядел так, будто ему неприятна компания Антона, и в это искренне хотелось верить.       — Ну как, много, немного… — оттянул Арсений, возможно, желая замять тему. Он легонько пнул лежавший под ногами камешек, обращая внимание Антона на землю. — Каждое лето по три смены. Нет, не каждое, в двадцать третьем и двадцать четвёртом я только на двух был… А в двадцать пятом на второй и третьей… Короче, предостаточно у меня смен было, — закашлявшись, Арсений понадеялся, что Антону не захочется считать, сколько раз он вожатствовал в «Космосе», — чтобы до старшего вожатого повысили.       — С ума сойти, — Антон почесал короткий ёжик на голове, а затем спрятал руки в карманах ветровки. Ну да, конечно, у нас марток — надень сто порток, — а тут ветровка тонкая. Ещё и нараспашку. — И тебе не надоело вот так? Это же, наверное, гиперстрессово…       — А Павлу не надоело лет пятнадцать там быть? И то, это только то, что я застал — и всегда он старший вожатый. А до этого же был обычным, с детьми по лагерю бегал и квесты лепил, и ничего страшного! До сих пор он приезжает, навещает. Гостинцы привозит педсоставу.       — Очуметь можно, — Антон машинально повернул туда же, что и Арсений, игнорируя автобусную остановку в другой стороне. — Эд, когда был старшим вожатым на самоуправлении, вообще ничем не занимался, просто ходил и делал вид, что дофига важный.       — Вот и Павел так, — подмигнул Арсений. Он специально притормозил, чтобы посмотреть, как поведёт себя Антон, и, когда Шаст остановился рядом с ним, Арсений припал спиной к стене здания. — Хотя он, правда, был важным, а вот Стас… О, Дарину со второго отряда помнишь? Она теперь тоже старшая, вместо Стасяна как раз. Шеминова на Шеминову поменяли, ничего не изменилось. Ты, кстати, ни с кем из ребят не общаешься?       — Да как-то нет… — Арсений оторвался от стены, продолжая испытывать Антона на верность, и он, конечно, пошёл следом. — Хотя вот с Эдом иногда списываемся, Егорка наш зазвездился сильно, он же музыкант теперь у нас.       — Слышал, слышал его, — усмехнулся Арсений. — Пусть занимается, если ему нравится.       — Андрей, помнишь, с Маринкой мутил? — Антон, не обращая ни на что внимания, поднялся по ступенькам и прошёл внутрь помещения, ещё и дверь Арсению придерживая. Тот кивком поблагодарил его, улыбаясь: Антон даже в кафе заглянул, следуя по пятам проводника. — Он сейчас себе новую нашёл, теперь у него Мария! Была Марина, теперь Мария…       — А ты со мной и тут сидеть будешь? — оглядываясь в поисках свободного столика, поинтересовался Арсений.       — Ой, — Антон чуть не подпрыгнул на месте, — извини. Я пойду, да, извини, — направляясь к выходу из кафе. Хорошо, что он не успел пройти далеко в зал.       — Стоять, — незнакомо строго остановил Арсений, — да сиди, чего уж тут. Посидим, повспоминаем.       Сказать, что Антону было неловко сидеть напротив Арсения в кафе и если не смотреть, то боковым зрением всё равно замечать, как он ел какое-то пирожное, запивая кофе, не сказать ничего. За каждым своим действием Шаст замечал какое-то смущение, ему казалось, что он делал абсолютно всё неправильно: и чай пил не так, и купленный им тарт ел слишком быстро, и выглядел неряшливо — и Арсений за всем этим следил и мысленно презирал его. Конечно, ведь он-то делал все эти базовые вещи с особой красотой, по-своему правильно и изящно, и это искусство таким, как Антон, уж точно не понять.       Арсений, впрочем, взглянул на Антона всего раз, и ему уж точно не было дела до того, оттопыривал ли он мизинец и прилипли ли к губе крошки. Всё остальное время он меланхолично смотрел в окно, словно представлял себя главным героем фильма: идёт дождь, он, весь такой уникальный и не понятый миром, грустит себе о чём-то… Только вот дождь не шёл, наоборот, припекало первое весеннее солнце. Арсений, предложивший «повспоминать», вот уже и не силился отыскать в памяти их поистине легендарную смену, и Антон всё боялся нарушить это интимное молчание, но уже не мог не сказать ничего.       — Как дела-то у… тебя? Вас? — Антона переклинило после затянувшейся тишины, и «ты» показалось слишком фамильярным для нынешнего положения дел. Пришлось уточнить.       — Шаст, ну какое «Вас» — не ты ли стал звать меня Арсом, не?       — Я просто подумал…       — Плохо подумал, давай официоз этот оставим на всякие лекции, если меня к вам ещё раз позовут, а так никакого «Вы», — причитал Арс. Антон примерно под конец его речи понял, что откровенно пялился всё это время (он ни о чём не жалел). — Дела хорошо у меня. Сижу вот, день рождения в хорошей компании отмечаю.       — У тебя день рождения?! — Антон чуть не пролил на себя чай. Он почему-то вообще никогда не задумывался о днях рождениях друзей из лагерей, если, конечно, они не выпадали прямо на смену. А тут не абы кто, не просто друг из лагеря, а Арс! — Секунду!       Антон подорвался с места действительно всего за одно мгновение, Арсений и глазом не успел моргнуть. Реакция на сегодняшний праздник его рассмешила, он сам не знал, отчего ему так хотелось улыбаться и поделиться чем-то ещё, шокировать снова, только бы вновь увидеть это искреннее удивление. Смятение, испытываемое Антоном несколькими минутами раньше, когда они молчали, его тревога, вспоминаемая Арсением из четырнадцатого года, и скрытая печаль от полученного отказа во время медляка — это всё не то, не его. Его — это положительные эмоции, и Арсений очень сожалел, что, возможно, несколькими годами ранее ранил его чуть сильнее, чем мог представить. Сейчас хотелось извиниться, но сказать прямо, как Антон, он не мог, быть может, не умел. Ему бы через действия, через внимание, обходными путями, но не прямым «прости», уже не приобретающим такое важное значение, как когда-то, однако по-прежнему недосказанным, недообсуженным. Им теперь это обсуждать и обсуждать, Антон, спасибо, всё-таки уже не шестнадцатилетный подросток, и Арсений позволил себе копнуть немного глубже в фантазиях об их взаимоотношениях. До теоретических отношений.       Антон, к слову ко всему, вернулся за столик с кусочком муссового торта, который поставил перед Арсением. Он поздравил его с праздником, произнеся импровизационную речь, возможно, даже слишком торжественную, потом несложными математическими вычислениями выяснил, что Арсению двадцать восемь, удивился, подумал-подумал, но так ничего и не сказал. Арс во время поздравления долго смеялся и потом пожалел, что не снимал на видео, чтобы грустными вечерами пересматривать. Тут же он вспомнил про видео с дискотеки, которое Антон ждал четыре года, и попросил напомнить про него вечером, чтобы он смог перекинуть его откуда-то с компьютера.       Туда-сюда и выяснилось, что Арсений на самом деле не так уж и далеко жил. Он рассказал, что относительно недавно переехал сюда — в паре районов от Антона, — и слово за слово на ближайшие выходные назначилась новая встреча.       Где-то с середины апреля студентов отправили на курсы непосредственно в те места, в которых у них будет проходить практика. Грубо говоря, за месяц они освоили всё то, что было необходимо для работы в конкретных лагерях, а уже в мае они приступили к подготовке к смене: продумывали мероприятия, концерты, масштабные квесты… В это же время их распределяли по отрядам, не особо обращая внимание на пожелания, как показалось Антону: он просился на отряд постарше, а попал на седьмой, почти на самый младший. Впрочем, его то совершенно не расстроило, особенно когда он узнал, кто у него в напарниках.       — Олеся?!       — Анто-о-он! — она с разбегу запрыгнула на него, обнимая. — Ты какими судьбами?       — Да вот, не отпускает оно что-то, — Антон стёр невидимую слезу.       Третьей в их команде оказалась однокурсница Олеси, Оля Парфенюк. Антон скомкано поздоровался с ней, предполагая, что у них ещё будет время познакомиться поближе, когда они начнут подготавливать корпус к заезду детей.       Корпус седьмого отряда, «Дева», встретил трёх практикантов — новоиспечённых учителей и вожатых — тоской и одиночеством. Свет выключен, шторы закрыты — всё указывало на то, что здесь долго никого не было и прошло около девяти месяцев с прошлой смены. Им предстояло навести здесь идеальную чистоту и подготовить всё к приезду ребят, хотя голые стены в холле, на которых под конец смены обычно не остаётся места из-за разных плакатов, трекеров и прочего, порядочно нервировали. Антону уже не терпелось поскорее начать это всё! Собирать отряд в холле, ходить на кружки и секции, готовиться к концертам и кричать по утрам название и девиз отряда — всё то, чего ему так не хватало на протяжении четырёх лет без лагерей.       Ещё одним невероятным бонусом к ожиданию смены оказалось напоминание, что в старших вожатых будет один его дорогой друг. И Антону было ну очень интересно наконец-то посмотреть на всё то, что они готовили не одну неделю, в действии. Казалось, что они готовы на всё сто — заряжены, замотивированы и в целом в полной боевой готовности.       Один момент, однако, его по-прежнему волновал, периодически всплывал в мыслях, и скоро думать об этом Антону надоело. Поэтому где-то за пару дней до начала смены (хоть к теме лагеря оно и не относилось), у Шаста в истории поиска появился забавный вопрос: «Нормально ли начинать отношения, когда одному 20, а другому 28?»

***

      Антон в невероятном предвкушении. Ещё пару минут назад он с другими вожатыми танцевал флешмобы на лестнице театра, у которого традиционно происходит общий сбор и все усаживаются в автобусы, а теперь он стоял в стороне вместе с Олей, державшей табличку с номером их отряда, и, достав список ребят, устроил перекличку. Дети уже толпились вокруг них, неподалёку на всё смотрели их родители, и Антон чувствовал огромную ответственность за абсолютно всё и в большей степени — за свою первую вожатскую смену.       — Балканский Андрей здесь? — едва улыбнувшись, прокричал он. Мальчик из толпы пробубнил что-то похожее на «да».       — Безруков Пётр?… Грозова Катерина?… Оль, — сказал он между перечислением детей чуть тише, — у нас точно всё в порядке с отрядом? Грушевский…       — Отряд назовём литературчиками, — засмеялась напарница.       — Зефирова Софья?… Печоркин Григорий?… Ага, Расколов Родион? Росткова Наталья? Собакин Герасим?…       Мальчик, на самом деле бывший Собачкиным, поправлять Антона не стал, а словно воды в рот набрал или и вовсе был немым. Справедливости ради, он и услышал своё имя не сразу, будто глуховатость тоже присутствовала.       Антон с Олей усадили детей в автобус, провели инструктаж, и тогда они тронулись с места. Ребята махали родителям руками, те прощались в ответ, а вожатые, переглянувшись, пожелали друг другу удачи. Олеся ждала седьмой отряд в лагере.       «Космос» тоже был в нетерпении перед началом смены.       Здесь, на территории лагеря, все нервничали не меньше практикантов: так переживается перед каждой сменой, будто бы по щелчку пальца ровно за день начинается не пойми что и всех разом хватает какая-то лихорадка паники. Арсений тревожился, пожалуй, больше всех. Это не первая смена, когда он старший вожатый, но первая, когда вместе с ним в этих лагерных делах болтался Антон. Арс отчего-то переживал за него, а вдруг не понравится, а вдруг он не захочет приезжать работать снова после практики?…       Арсений, признаться честно, уже предвкушал, как он будет ходить по лагерю, весь такой важный, напыщенный павлин, пересечётся с одним из младших отрядов, бросит загадочный взгляд на их вожатого и пойдёт себе дальше. Маленькие ребята точно не поймут, почему он затормозит, когда они прокричат ему: «Здравствуйте!», не поймут, почему он ответит не сразу, зато Антон должен понять. Не зря же они всё это время до смены встречались стабильно пару раз в неделю, гуляли, что-то обсуждали…       А ещё Арсений переживал, потому что ему впервые доверили встречать ту категорию детей, которые добирались своим ходом: родители решили довезти самостоятельно. У них заезд по плану немного раньше, чтобы всех успели отправить по корпусам до того, как приедет вереница автобусов. И вот Арсений встречал их, консультировал, находил в списках имя ребёнка и приставлял к нему сопровождающего до домика. Он не понаслышке знал, что в одиннадцать утра у них основной наплыв, в то время как к десяти приезжали лишь единицы. Итак, этих единиц он и координировал.       На территорию КПП зашёл молодой человек, гордо державший спину прямо, и поначалу задирал нос, но, когда маленький мальчик дёрнул его за руку и что-то неловко пропищал, он наклонился к нему и с особым вниманием выслушал новую порцию «мне страшно».       — Лучик мой, — ласково полупрошептал парень, — всё будет хорошо. Сейчас тебе дядя-вожатый всё расскажет, — он выпрямился и потрепал мальчика по светлым волосам. Арсений улыбнулся им, показательно перелистывая список туда-сюда.       — Подскажите, пожалуйста, свои имя и фамилию, — показывая всем своим видом, что мальчишке бояться нечего.       — Евгений Зарецкий.

***

      Безнаказанность в семье вполне обеспеченного сноба, сидевшего на пригретом месте директора лагеря, процветала всегда. Мать двоих детей после рождения дочери улетела в другую страну в командировку и так и не вернулась, а отец ничем не мог помочь, кроме вседозволенности. Вот и получилось, что всё должно быть лишь по желанию пока ещё маленьких Игоря и Юли, а Михаил Олегович в основном не обращал внимание на то, чем они занимались.       Думал ли Игорь о случившемся в четырнадцатом году или нет, в целом, не столь важно. Самое главное, что те ужасные события совсем никак не отразились на его жизни, а папочка легко замял всё, обеспечив пострадавшему лечение в самом престижном месте и ещё сверху докинув его родителям. Игорь продолжал жить свою лучшую жизнь, не оборачиваясь назад и совершенно не заботясь о том, что он творил.       Игорь ходил в школу, крутил романы с одноклассницами и каждый день становился интрижкой для новой девушки — и всё это при условии, что была одна единственная, которая попала к нему в сердце раз и навсегда. Именно с ней заговорить не получалось, с ней было по-другому. Она, по всем канонам такая правильная, никак не могла обратить внимание на безрассудочного одноклассника, у которого невесть что в голове.       Всё поменялось на выпускном. Пронесённый алкоголь вскружил голову не только оторвам и первым любителям выпить, но и ребятам с чуть меньшим опытом в этом деле. Игорь вообще не помнил, остался ли в снятом загородном доме хоть кто-то трезвый или нет, зато отчётливо помнил, как жарко его мечта целовала повсюду, в какие позы изгибалась и как сладко кричала от удовольствия.       После той ночи у них что-то да закрутилось. Свидания, рестораны, встречи у кого-то дома наедине — Игорь чувствовал себя невероятно счастливым, когда она была рядом. Всё было словно в сказке, правда, обречённой на плохой финал. Она, счастливая донельзя оттого, что поступила в академию её мечты, узнала, что их первая ночь не прошла даром. Она долго кричала и плакала, выгоняла Игоря из своей квартиры и умоляла его оставить её. Зарецкий не видел в этом проблемы: он о детях не задумывался никогда, но в любом случае считал, что это хорошо. Она не была согласна и настаивала на аборте.       К сожалению или к счастью, родители мечты отговорили её и она родила здорового мальчика. Сразу после того, как на выписке из роддома ребёнок попал в руки к Игорю, она скрылась со всех радаров, заблокировала Зарецкого везде, где только могла, и лишила его права на вторую попытку.       Так Игорь остался один вместе с маленьким Женей. Малыш, по правде говоря, с первых дней жизни был похож на отца как две капли воды, как говорится, мамины гены даже не старались. Игорь, потерявший смысл жизни вместе с ней, вдруг обрёл что-то большее, чем ему хотелось.       Однако, по правде говоря, она никогда не любила его и не смогла бы полюбить. Как потом шутливо вспоминала Юля, помогавшая с воспитанием малыша: парень, что отрицал любовь к своему полу, не получил (и теперь навряд ли получит) этой любви ни от своего пола, ни от противоположного.

***

      Арсений замер в немой панике. Игорь это тот самый Игорь, а Зарецкий Евгений Игоревич это его сын. Сын, которого привезли в лагерь, в «Космос», именно на ту самую смену, где Арсений позволил себе познакомиться с Антоном ближе прежнего. И этот маленький Женя стоял немного позади своего папки, как будто прятался за его ногами, пока Арсений искал для него сопровождающего.       — Во-о-от, — натянул улыбку он, когда к ним подошла девушка в форме педсостава, — это Алина, и она отведёт тебя в твой отряд. Восьмой. Отряд, — немного закашлявшись, прерывисто проговорил Арсений. Женя вылез из-за папки, вцепился в огромный чемодан и пошёл за провожатой (которая, между прочим, в итоге везла чемодан сама), на прощание помахав папе. Игорь улыбнулся ему в ответ и ещё долго стоял на месте, следя, куда вели его сына.       Арсений тоже всё стоял, смотря по сторонам, но только бы не на Игоря. Хотелось, чтобы он поскорее ушёл, сел в свою супер крутую машину и умчался восвояси, но только бы не делил с ним один квадратный метр. Игорь, очевидно, этого желания не чувствовал, хотя напряжение между ними казалось почти осязаемым.       Когда Женя вместе с провожатой скрылись во «Льве», Игорь кивнул своим мыслям и уже собрался уходить, но зачем-то уже в который раз бросил взгляд на бейджик старшего вожатого.       — Арсений, — несмело обратился он, словно его кто-то заставлял.       — А?       — Извини, — на выдохе, — я был не прав. Я очень… сожалею о сделанном, — пробормотал он неожиданно скромно и смиренно.       Арсений, облегчённо вздохнув, кивнул, представив совсем другое. Игорь протянул ему руку, и Арс, пару секунд помедлив, пожал её, склоняя голову.       Зарецкий сразу после этого ушёл с чувством выполненного долга. Гештальт закрыл, и больше никакие навязчивые мысли, прививаемые ему Юлей, вспомнившей Антона, не должны его касаться. Извиниться Зарецкий извинился, а насколько искренне он сожалел, Игорь, пожалуй, и сам не знал. Наверное, ничуть не искренне, ему вообще всё равно на это, и он ни за что не признает, что был не прав. Единственная причина, почему он сделал это, — та фраза, о которой сестра припоминала каждый день, когда узнала, что племянник поедет в «Космос».       Парень, отрицавший любовь к своему полу, не получил этой любви ни от своего, ни от противоположного.       Арсений почувствовал эту неискренность ещё до того, как Игорь стал об этом размышлять.

***

      — Добрый вечер, «Космос»! — прокричали Арсений и Дарина со сцены. Антон смотрел на это с противоположной стороны от нового первого отряда — ребята оттуда уже не казались такими взрослыми, как Шаст ощущал себя, когда сам был первым — вместе с седьмыми. Младший отряд — не приговор, поэтому он позволил себе отработать первую вожатскую смену на все сто и уже на второй день от её начала стал самой настоящей легендой своего отряда. Ребята даже хотели назваться в его честь, но Антон сказал, что пока не был достоин такого.       — Товарищ старший вожатый, — на сцену поднялся Андрей Штильц. Арсений расплылся в улыбке, смотря то на командира, то на их вожатого, — седьмой отряд на торжественную линейку, посвящённую открытию первой лагерной смены две тысячи двадцать восьмого года, в количестве двадцати одного человека и трёх вожатых построен. Разрешите сдать рапорт.       — Разрешаю!       — Наш отряд!       — Классики!       — Наш девиз!       — Я не Пушкин, не Толстой,       Я и ты — отряд седьмой!       Разрисуем асфальт мелом       И пойдём играть все смело!       Арсений улыбнулся, дослушав окончание рапорта, а потом ещё долго-долго улыбался, то и дело поглядывая на Антона.       — Ну молодцы, ну придумали! — говорил он вечером, посетив корпус седьмого отряда. Ребята, завидев старшего вожатого, тут же вынырнули из своих комнат и принялись делать вид активной деятельности. Похвала Арсения им пришлась очень кстати: малышня ещё какое-то время побегала за ним, мельтеша перед глазами и навязчиво что-то спрашивая.       — Арсений, а вам сколько лет? А у вас есть жена? А дети? — слышался детский визг.       — Тихо-тихо, мне сорок восемь, и у меня трое детей.       — Правда? А Антон нам сказал, что у него тоже трое детей! А ещё… А Антон… А потом…! А вы знали, что Антон старше вас? Ему шестьдесят семь!       — Не знал, не знал, — Арсений покачал головой, делая задумчивый вид. — Пойду-ка я узнаю у него самого об этом.       От ребят старший вожатый отошёл с каким-то огорчённым лицом, как им показалось, поэтому, когда Арсений скрылся за дверью мужской вожатской, они ещё какое-то время перешёптывались о том, что их любимого Антона будут ругать, и пытались подслушать разговоры за стенкой.       Антон и Арсений, между тем, всего лишь мило общались. Арс шуточно поругал за беспорядок в вожатской, Шаст сказал, что у них в двадцать четвёртом — закатив глаза — и похуже было. Антон облокотился на шкаф, неловко показывая ему свои тутошние хоромы и как он обустроился, делясь впечатлениями от начала смены. Всё он рассказывал с такими горящими глазами, каких Арсений, по его мнению, никогда-никогда не видел. Хотя, признаться честно, на Антона он смотрел с таким воодушевлением и вдохновением, что его глаза наверняка были такие же сияющие.       На дискотеке уже на следующий день, после концерта, к которому Антон с седьмым отрядом готовился чуть ли не как к полёту в космос (они переворошили все вожатские и костюмерные в поисках фраков для изображения маленьких писателей-классиков), Шаст тоже провёл достаточно много времени вместе с Арсением. Он шутливо, как бы напоминая о своём провале несколько лет назад, пригласил Арса на медляк, но тот снова отказался — так же в шутку, как и всё это было затеяно. После этого получилась неловкая минутка флирта, в которую они начали лепетать друг другу самые отвратительные подкаты. Антон в конце концов признался, что спрашивал в интернете об их разнице: там было написано что-то про то, что они всё ещё на разных жизненных этапах, «старшему» уже хочется спокойствия и постоянства, а «младшему» — покорять мир и быть невероятно активным. Арсений, пародируя Антона, закатил глаза и сказал, что они ещё посмотрят, кому там хочется активности — сразу после этого старший вожатый растворился в толпе и уже через пару секунд отжигал едва ли не круче всех присутствовавших на дискотеке.       Планёрки Антону не очень понравились, потому что именно во время общего сбора на него накатывала сонливость. Впрочем, обычно сразу после разбора полётов, когда все вожатые торопились по корпусам, Арсений немного задерживался, будил задремавшего Антона и доводил до «Девы» (хотя ему было не по пути). Арс пересказывал последние пять минут планёрки, добросовестно пропущенные Шастом, и этого как раз хватало, чтобы дойти до корпуса седьмого отряда. В «Деве» Арсений старался не мелькать, а то «Классики» уже как будто что-то заподозрили, но ночью все тихо и мирно спали, поэтому Арс, ничуть не переживая, оставался с Антоном в вожатской ещё на какое-то время, пока тот готовился ко сну. Шаст, видя, как старший вожатый уставал, всё предлагал ему занять вторую кровать и спать вместе с ним, как бы многосмысленно это не звучало, но Арсений был непреклонен, поэтому, уложив Антона спать — «Чё ты ко мне как к маленькому относишься?! Не надо мне тут это…», — уходил в «Рак», неизменный корпус педсостава.       Часто они пересекались в течение смены, о чём-то шептались, и, казалось, что седьмой отряд уже всё прекрасно понимал — понимал лучше, чем они сами. Они никуда не торопились, но оба чувствовали, что хотелось всего и побыстрее, но первый шаг делать никто не решался. Антон тогда обращался к Олесе с вопросами, и она ему всё объясняла. Как оказалось, она до сих пор была вместе с Зайцем и за всё это время ни разу не усомнилась в их отношениях, поэтому по праву считала себя профессиональным лав-коучем.       Между тем, когда очередь идти на планёрку была не за Антоном, так ещё и совпадала смена Дарины в практике ораторского мастерства на публику в виде сонных вожатых, Арс посещал «Деву» всё равно. Антону даже в какой-то момент начало казаться, что Арсения в его жизни слишком много — он же, однако, был совершенно не против, поэтому с радостью принимал его в вожатской, стараясь заставить чайник работать как можно тише. Арсений приносил к чаю шоколадные вафли.       — Арс, а вот я давно спросить хотел, — между словом добавил Антон. — Ты не обращал внимания на мальчика из восьмого? Белобрысенький такой, крохотный совсем.       — Обращал, ну? Я его встречал, он своим ходом добирался, — Арсений в лунном свете казался Антону чем-то слишком личным и интимным. Особенно когда он в своей графской манере попивал чай.       — Он на Игоря похож очень, нет такого ощущения? — задумался Антон, откусывая вафлю. — Извини, что снова ворошу это! Просто… он вроде такой весь застенчивый, нигде слова лишнего не скажет, но я прям вижу Игоря в его движениях, во взгляде. Я чё упоротый?       — Так это ж сын его, — Арсений пожал плечами, а Антон чуть не выплюнул на него отпитый чай. — Зарецкие, да, они все одной породы. По действиям узнаются.       — Друг познаётся в беде, а Зарецкие — в «Космосе», — с максимально умным видом прошептал Антон.       — Не имей сто рублей, а имей… сто Зарецких? — Арсений и сам не понял, чего ляпнул, но Антон засмеялся чуть ли не во весь голос.       — Это я с радостью! Ответят за все свои нехорошие деяния, — голосом диктора отметил Шаст.       — Не-не, ты пока своё желание попридержи, — «Арсений, уже пора бы замолчать, — думал он, — мы тонем!».       Они вернулись к теме их общих неприятелей, устроили шуточный психологический анализ всех Зарецких. Антон, в школе очень не любивший литературу, а тут уже в который раз встречаясь с ней, решил придумать смысл фамилии, чтобы она получилась говорящей. Вместе с Арсением, однако, они додумались только до значения «за рекой» — будто бы за гранью чего-то адекватного. Арс сказал, что не быть им литераторами, и обозвал Зарецких тварями дрожащими. Антон шутку понял только потому, что смотрел видео в ТикТоке про краткое содержание.       В середине смены проходил традиционный вожатский концерт. В этом году постановка была по «Сказке о потерянном времени», и вожатые времени зря не теряли. Антон очень долго прыскал в кулак, когда Арсению досталась роль одного из старикашек, который это самое время пытался отнять. Сам по себе концерт прошёл великолепно — как будто могло быть по-другому.       Сразу после выступления вожатский состав стал готовиться к ночному дозору, и Антон только тогда узнал, что никаких унитазов-бутылок никогда не было и до них едва касались фигурками из пенопласта. Откуда возникли унитазы-бутылки Шаст уже не помнил. Между прочим сам Антон на эту ночь стал оборотнем и ходил в жарком костюме волка с собиравшем всю грязь хвостом и ушами едва ли не больше головы. Ему нравилось дурачиться, он изображал собаку, вертевшуюся во все стороны, пытался почесать за ухом и лаял на всех проходивших мимо (и это только на репетиции). Арсению всю эту красоту удалось запечатлеть, поэтому он ещё какое-то время шантажировал Антона кадрами не то квадробера, не то другой неведомой зверушки.       Для чего Арсений снимал всякую ерунду, Антон тоже понял только в течение смены. Вместе с вожатыми в конце они собирали видео минут на пять с самыми интересными кадрами, копировали его на флешку и куда-то прятали её. Позже выяснилось, что она хранилась в кабинете Михаила Олеговича, которого слёзно умоляли ни за что не смотреть её содержимое.       На одном из видео с этой флешки педсоставом, который на одной из планёрок решил выборочно пересмотреть кадры со старых смен, встретился концерт Антона Лель. После него Шаста весь педсостав стал звать Мармеладным, и дети, слышавшие это днём, всё никак не могли понять, почему Антон Мармеладный. Решили, что это потому что он очень сладкий — в самом лучшем смысле, который в это слово могли заложить дети десяти лет.       Смена потихоньку подходила к концу, и Антону не верилось в это от слова совсем. Три недели в качестве вожатого оказались гораздо более выматывающими, чем детские, однако он не менее заряжен и готов разорвать всех на линейке закрытия.       «Классики» смену не выиграли, и если ребята, пока не особо вникшие в соперничество отрядов, совсем не расстроились, то их вожатые, делавшие всё, чтобы прийти к победе, немного разочаровались. Перед концертом в честь закрытия Арсений тихонько подошёл к Антону:       — Ну чего ты, Мармеладный, сильно обидно? — ласково шептал он, надеясь, что никто не обратит на них внимания. Клуб только начинал наполняться, и ещё не все отряды успели дойти до своих мест.       — Да есть момент, — признался Антон без капли стеснения. — Хотелось, конечно… Но девочки даже больше расстроились, Олеся чуть не расплакалась.       — Не расплакалась в итоге? — Антон помахал головой. — Это хорошо, эмоции надо уметь контролировать. Вы же должны подавать пример детям, а не они вам — своим оптимизмом.       — Ты меня как будто отчитываешь, — констатировал Антон, Арсений никак не отреагировал. — Просто жаль немного… Хотелось на первой рабочей смене сразу выиграть…       — Я тебе по секрету расскажу, новенькие никогда не выигрывают, — хихикнул Арсений прям на ухо. Антон сделал шаг назад, удивлённо глядя на Арса; он, взмахнув ресницами, кокетливо прикрыл глаза и опёрся на спинку скамейки рядом с Шастом. Антон тогда же резко выпрямился, словно стал каменной стеной для него одного, для Арсения. — Мы специально это делаем, проверяем на стрессоустойчивость, так сказать. Все хотят победить на первой смене.       — Получается, вы оцениваете необъективно?!       — Нет, восьмой отряд всё равно был лучше, — подмигнул Арсений, скрываясь среди кучи народа. Это он так Антона на ревность выводил! Антон уже давно понял, что конкретно для Арса седьмые были вне конкуренции.       Вожатые уже поднялись на сцену, принимаясь танцевать флешмобы. Антон поспешил туда же — хотелось занять вакантное место рядом с Арсением. И всё же эти движения настолько породнились, что даже пусть музыки не будет — он станцует всё наизусть. Во время подготовки, где они тусовались в мае, их обучали двум притопам трём прихлопам, и это была любимая часть Антона.       На концерте седьмой отряд показал небольшую сценку, далеко не идеальную, конечно, было к чему стремиться, но напарницы Антона прослезились, да и сам он смотрел на одном дыхании. Вожатые «Классиков», так же как и «Империи» в двадцать четвёртом году, подготовили для них небольшой видео-ролик с воспоминаниями со смены. Они успели обняться раз десять за сегодняшний день, но, только стоя на сцене, пока его обнимали маленькие ребята, Антон понял, что не хотел вместе с практикой для университета заканчивать свой путь в «Космосе». Слишком глубоко это место запало в душу.       После концерта девочки отвели седьмой отряд в корпус, чтобы они успели собраться на дискотеку, а Антон остался в клубе и помог всё отключить и убраться в зале. Нельзя утверждать, что это произошло только потому, что его попросил Арсений, однако это определённо сыграло свою роль.       Когда Антон возвращался на малую территорию, солнце уже почти село за горизонт и разгорелась заря. Подул несильный ветерок, приятно будоражащий перед дискотекой. Надо было поторопиться, чтобы успеть на раздачу обнимашек для отряда… Проходя мимо админского корпуса, Антону показалось, что у старой столовой отшивался кто-то слишком маленький для теха и в целом не похожий на педсостав — наоборот, крохотный. Это определённо был кто-то из детей, и Антон не мог оставить это так. Он поторопился подойти к малышу, и вблизи узнал в нём маленького Женю из восьмого отряда.       — Что случилось, малёк? — Антон присел на корточки, делаясь с ним одного роста. Женя выглядел очень испуганно и почти плакал.       — Я… я… отвлёкся, — рукой вытирая подтекавшие сопли, — и не понял, куда ушёл мой отряд…       — И потерялся? — Шаст склонил голову, и маленький Женя коротко угукнул. — Не переживай, — Антон костяшкой смахнул выступившую слёзку, — пойдём, я тебя отведу.       Антон встал с колен и протянул ему руку. Женя, ещё раз шмыгнув носиком, внимательно посмотрел на него, особое внимание уделяя вожатскому галстуку, а потом вложил свою крохотную ручку в Антоновскую. Шаст повёл его ко «Льву». Они вышли на открытую территорию, где кроме забора ничего не мешало рассмотреть чудесный вид на небо («Империя» именно здесь и планировала встречать рассвет), и Женя остановился на пару секунд, чтобы посмотреть. Вечерняя заря окрасила все красно-жёлтыми оттенками, а лучи уже скрывшегося солнца отражались от облаков, золотой окантовкой пронизывая всё вокруг. Антон остановился вместе с Женей. В голове тут же заиграла неувядаемая классика, и в сознании Шаста что-то щёлкнуло.

На заре голоса зовут меня,

На заре небеса зовут меня…

      Антон взглянул на маленького Женю, коротко улыбавшегося небу, светившегося непонятно отчего: от солнца или чего-то ещё. Улыбавшегося так, как не мог никто другой. Никто из семейки Зарецких.       Что-то ёкнуло внутри Антона. Он улыбнулся своим мыслям о том, что семья Зарецких не обречена на злодейства, и сказал маленькому Жене, что им уже пора. Они ведь не хотят опоздать на дискотеку?       Флирт между Арсением и Антоном с каждым днём обрастал новыми формами, и под конец смены они спокойно касались друг друга в рамках допустимого, конечно. Взяться за руки, прям сплести пальцы, правда, всё ещё казалось чем-то слишком, но утыкаться друг другу в плечи, заходясь в приступе смеха, или хвататься за чужой локоть было уже чем-то из разряда обыденности. На последней дискотеке они, естественно, завязали друг другу ниточки-обнимашки, а потом всё время провели где-то рядом. На одном из медляков в сторонке они шуточно крутили какие-то пируэты-менуэты, а Арсений даже пару раз прокрутился под рукой Антона.       Уезжать со смены не было грустно как минимум потому, что в какой-то момент на вчерашней дискотеке они оба вышли из ангара и, пока Арсений обменивался ниточками с командиром второго отряда, Антон неподалёку «восстанавливал» социальную батарейку короткими видосиками. В одном из них попалась фраза: «Любой конец — это хорошее начало». И Шаст совершенно не переживал за то, что ему придётся попрощаться с «Космосом», потому что уже в июле он вновь откроет свои двери перед теми, кто готов окунуться в лагерную атмосферу.       Антон и Арсений виделись практически ежедневно, ведь если они не гуляли где-то по городу, то виделись на подготовке ко второй смене. Павел, как и обещал Антону, помог в его устройстве, поэтому Шаст почти не запаривался со всякими бумажками, чтобы его приняли в лагерь официально — на работу, а не на какую-то глупую практику. Для этого ему, плюсом ко всему, в очередной раз надо было пройти медосмотр, и Арсений оказался обречён бегать по разным корпусам поликлиники вместе с Антоном. Ну просто потому что, видите ли, ему одному скучно. А Арсению не скучно сидеть и ждать его в коридоре?!       Антон припоминал, что за всю жизнь на вторую смену попал, может быть, только один раз, в основном отдавая предпочтения первой. Получалось так, что контингент июньской смены отличался от июльской, а тот, в свою очередь, от августовской — и так по кругу, каждый месяц приезжали дети, уже вникшие в приколы на той или иной смене.       В июле, например, «Космос» отмечал Новый год, поэтому добротные три дня смены были выделены под ряд событий в честь этого: новогодние квесты, за ними был вожатский концерт, приуроченный к тематике «года», а потом и общелагерная ярмарка, на которой можно было зарабатывать жетоны и обменивать их на разные вкусности. Ко всему требовалась тщательная подготовка.       Антону за пару недель между сменами казалось, что он набрал «сто тысяч часов» в клубе, где они репетировали все постановки. Уходил оттуда он очень уставшим, однако до корпуса его по обычаю провожал Арсений. В свободное от репетиций время Антон и сам бегал за ним, пару раз даже вышел на утреннюю пробежку по лагерю (то есть бегал в прямом смысле), но на этом ограничился. Зато неизменными оставались их полуночные встречи — смена уже началась, и Антону достался четвёртый отряд; вне планёрок Арсений посещал их «Стрельца» и они долго-долго болтали. Шаст всё ругал его, потому что он не выспался из-за их разговоров, но Арс, смеясь, отвечал, что не он после пожеланий доброй ночи ещё пару часов лежал и смотрел в потолок.       На третьем отряде была Олеся, и Антон продолжал держаться за неё как за спасательный круг среди кучи вожатых, не первый год работающих в лагере. Они постоянно где-то пересекались, особенно у столовой, и тогда в обязательном порядке обнимались вне зависимости от того, виделись они сегодня или нет. Антон проводил аналогии со сценками приветствия и прощания, разыгрываемыми Арсением и Серёжей в двадцать четвёртом — у них с Олесей уже даже своё особое приветствие появилось! Четвёртый и третий отряды где-то на середине первой недели стабильно пару раз в день интересовались, встречались ли они или нет. Антона вопросы немного обижали, особенно ему было грустно за Олесю, обрётшую своё счастье вместе с Зайцем, но она улыбалась на каждое уточнение об их отношениях и спокойно это принимала. Слухи о том, что они вместе, дошли, конечно, и до Арсения, однако он тоже реагировал совершенно расслаблено. Когда Антон понял, что это норма и что переживал понапрасну, он и сам стал относиться к этому гораздо легче. А там и слухи, пускаемые отрядами, потихоньку забылись, развеялись, словно когда-то легенда о погибшем мальчике — раз и будто бы ничего не было.       Напарники Антона — а в этот раз это были парень и девушка — в какой-то момент поняли, что Арсений захаживал к ним отнюдь не потому, что проверял корпус, и Шаст поделился небольшим фрагментом их истории. Они отнеслись с пониманием, даже слишком большим пониманием, поэтому неведомым образом организовали им встречу после двенадцати где-то за неделю до конца смены, клялись, что вдвоём уследят за спящим отрядом, а оттого ни Антон, ни Арсений за детей могли не переживать. В полпервого ночи старший вожатый, не до конца уверенный в надёжности плана, ждал у «Стрельца».       Они гуляли по ночному «Космосу», глупо шутили, тихо смеялись и делились чем-то настолько сокровенным, что казалось слишком даже для стен корпусов — все тайны и секреты оставались между ними и лагерем, верно хранящим молчание об их истории, длящейся, пожалуй, уже больше десяти лет точно. С две тысячи четырнадцатого. А ещё держались за руки.       — Сбылась мечта? — усмехнулся Арсений, когда Антон сжал его руку крепче и сам повёл их вперёд.       — Ну почти, — он ущипнул Арса в бок, а тот, не ожидая, негромко пискнул. — Но я думаю, что всё впереди.       — Это здорово, — Шаст кивнул, расплываясь в улыбке, и повернулся на Арсения. Он продолжил: — Здорово, когда мечты сбываются.       — Арс, а ты о чём мечтаешь? — именно в этот момент Антон поймал себя на мысли, что Арсений очень целовательный, и его всего захотелось расцеловать. Шаст же решил, что на сегодня им хватит шагов к совместному будущему.       — Я… я хотел бы написать книгу, — Антону показалось, что у Арсения в глазах загорелись тысячи звёздочек, однако прозвучало это настолько неожиданно, что Шаст сначала даже засмеялся. — Нет, правда! Я не так давно задумался, что мне очень хочется оставить что-то после себя… Пройдёт какое-то количество лет, я умру, а что от меня останется миру?       Антон промолчал, начав размышлять о словах Арса.       — Сейчас сложно пробиться куда-то, только если есть связи…       — Я могу тебе как-то помочь?       — Только оказывая моральную поддержку, наверное, — Арсений уложил голову на плечо Антона. Они тогда уже стояли рядом с корпусом четвёртого отряда и планировали расходиться. — Ну и, если я осмелюсь взяться за это, слушать обо всех моих переживаниях… Если всё получится, будет здорово…       — Не «если», а когда, Арс. Всё получится, я в тебя верю.       Они обнялись на прощание и разошлись по корпусам. «Рак» и «Стрелец» были соседними корпусами, поэтому ровно в эту же ночь выяснилось, что окна из Антоновой вожатской выходили на ту же сторону, что и окна из комнаты старших вожатых.       Перед вожатским концертом педсостав затеял шалость: кому-то одному достаётся монетка, которую он должен незаметно передать другому, пока они стоят на сцене. Проигрывает тот, кто не успеет передать несчастные пять рублей по окончании спектакля, и он же выполняет желание, задуманное всеми остальными педагогами.       Антон был в шаге от поражения, когда в последний момент вспомнил про поклон. На нём они по традиции взялись за руки, и Шаст, воспользовавшись моментом, передал монетку Арсению, который теперь был обречён на провал. Следующую утреннюю линейку по желанию педсостава старший вожатый провёл в надувном костюме динозавра.       В общем, для Антона на этой смене открылся ещё один небольшой секрет вожатства: вожатые — это такие же дети, сэкономившие на путёвке.       На последней дискотеке они вновь постоянно были где-то рядом, ни на секунду не покидали общее поле зрения. И даже была ещё одна попытка на медляк, уже чуть более осмысленная, но всё такая же шутливая, теперь, правда, не в углу ангара, а прямо в центре зала, куда их вывел Антон, когда все начали расступаться, оставляя место для парочек.       «Для парочек…»       Между второй и третьей сменой мало что поменялось: Антон продолжал посещать вожатские сборы, где обдумывался план действий на август, хихикал там с Олесей, а потом всё то, что было пропущено, узнавал у Арсения. Он периодически захаживал к ним на тусовки, делал вид, что очень важный и занятой, а потом возвращался домой вместе с Антоном, смеясь на всю улицу и то и дело хватая его за руку. После июльской смены их пока ещё не отношения вышли на новый уровень: открылись прелести тактильности — а они оба оказались очень тактильными, — поэтому при любой возможности рука Арсения наблюдалась в руке Антона.       Арс знал, что Шаст был по уши влюблён в него, как в свою очередь Антон знал о взаимных чувствах Арсения. После признания — которое как таковое было сделано только из формальности; они и так всё прекрасно видели и понимали — им стало гораздо легче. Уж точно ничего не мешало им недосказанностью, не повисало напряжением, поэтому Арс и Антон открыли для себя дверь в какой-то конфетно-букетный период. Шаст постоянно таскал всякие сладости (часто — вафли с какао из ВкусВилла) на те встречи, куда приходил Арсений — он, между прочим, был против таких трат на себя и особенно возмущался, потому что вроде как следил за питанием (сладости — это, конечно, хорошо, но не в таких количествах, каких ему приносил Антон). Пару раз он пытался заказать на адрес Арсения букеты, но тот каким-то неведомым образом узнавал об этом, поэтому умолял перестать тратить на себя и без того не шибко большую зарплату вожатого. Тогда Антон взял быка за рога и лично передал букет Арсению в руки. Сказать, что Арс был рад, всё равно, что не сказать ничего. Он повозмущался для проформы, а потом уткнулся в букет пионов и всё свидание проходил так.       Антон был счастлив видеть Арсения радостным, но ещё сильнее воодушевляло то, как за эти несколько лет изменилось отношение общества к таким, как они. Стало чем-то в порядке вещей встречать на улице держащихся за руки парней или целующихся — отнюдь не по дружбе — девушек, и Антон с Арсением смогли почувствовать себя свободными от всяких предрассудков, общественного мнения и периодически всплывающего в воспоминаниях командира «Комсомольцев».       Что в дальнейшем случилось с Игорем и всеми Зарецкими (за исключением главы семейства, которого они периодически видели в лагере) в целом Антон и Арсений не знали. Шаст, однако, рассказал про то, как помог маленькому Жене и как он не похож на всю остальную семейку.       — Остаётся надеяться, что Женя станет новой «эпохой» в истории Зарецких, — предположил Арсений, — а наши с ними судьбы закончат то и дело переплетаться. А то мы всё попадаемся и попадаемся на них…       На третьей летней смене Антону достался второй отряд, и он с самого первого дня почувствовал невероятно большие шансы на победу. Конкуренция между ними и первыми была бешеной, и Арсений отмечал, что Антону придётся очень постараться, чтобы взойти на пьедестал, потому что соперники ну прям на уровне «Империи».       Шаст вновь получил в напарницы Олесю, чему был несказанно рад, а третьим вместе с ними был паренёк, очень похожий на Гороха. Антон и Олеся из-за этого пару раз машинально обращались к нему по «прозвищу», а тот обижался, не понимая причём тут он и горох.       В этом месяце Антон запарился больше всего: у него с одной стороны отряд, который уверенно шагал к победе, а с другой личная жизнь и уже маячащие на горизонте отношения с парнем его мечты. Арсений всё прекрасно понимал и видел, как носился Антон и пытался ухватиться за хвост удачи, поэтому предлагал отложить всё «личное» на потом и заниматься только вожатством, но Шаст утверждал, что его более чем устраивал такой темп жизни, хоть и заматывался раза в два сильнее, чем на прошлых сменах.       Ночные рандеву продолжались, пусть не каждый день, но раза три, а то и четыре за смену они прогулялись по лагерю после полуночи. Антон признавался, что, как бы ему ни нравилось ходить по «Космосу» наедине с Арсением, он чувствовал себя преступником, оставляя отряд без одного из вожатых. И Арс его в этом поддержал, называя если не преступником, то штрафником точно. Вожатый всегда должен быть рядом с детьми, даже пусть они видят уже десятый сон.       На третьей смене педсостав затеял новую игру — киллер. Всем раздавали бумажки с именами других вожатых — это была цель. Как только киллер и его цель оставались наедине, происходило «убийство», и жертва передавала свою бумажку с новой задачей. Побеждал тот, кто остался последним выжившим.       Антону уже пару раз удалось поймать своих жертв и заставить их выбыть из игры. В вожатском чате вёлся счёт проигравших, и Шаст считал своим главным конкурентом неожиданно приехавшего работать сюда Журавля — он занимал роль художественного руководителя. Дима обещал, что перебьёт всех, и постоянно шутил, что его следующая цель — Антон. Шаст старался не оставаться с ним наедине, когда сам охотился на вожатую пятого отряда.       А Дима мелькал рядом постоянно. Он, как худрук, имел чуть менее нагруженное расписание, поэтому почти свободно гулял в течение дня по лагерю, преследуя Антона. Главным условием «убийства» было отсутствие свидетелей в лице игроков, а дети, которые не были в курсе вожатской шалости, таковыми не считались. Тогда Антон понял, что ему, дошедшему до финала, в котором осталось лишь пять игроков, необходимо ходить рядом с кем-то, чтобы смерти не произошло.       Арсений вроде бы уже выбыл из игры, Антон, честно, не особо следил за игровым чатом в последнее время. Он знал точно, что в лидерах кроме него значились Журавлёв и кто-то из кружководов, а в остальном он бдительность потерял. Антон попросил Арсения ходить рядом с ним, чтобы охотившиеся на него киллеры не смогли совершить ничего нехорошего.       Второй отряд тогда шёл из столовой на тихий час, августовское солнце припекало, поэтому Антон торопил всех в прохладный корпус. Его напарник остался в столовой, чтобы убрать за отрядом, а Олеся повела в медпункт тех, у кого неожиданно что-то заболело. Шаст остался один с частью отряда и понял, что с каждым шагом к корпусу он все ближе к выбыванию — Дима оттуда и шёл. Арсений появился из ниоткуда, затесался ко второму отряду, поэтому при встрече с Журавлём ничего, кроме пожелания тому приятного аппетита (а он только шёл на обед) не произошло. После того как они разминулись, Арсений нагнал Антона. Второй отряд уже более чем привык к тому, что старший вожатый постоянно тусовался где-то рядом, они даже заметили закономерность: есть Антон — есть Арсений и, соответственно, без одного второго тоже не было. Отряд был в хороших отношениях со старшим вожатым (по крайней мере с одним — с Дариной было трудно поладить даже педсоставу), поэтому постоянно упрашивал его сделать их победителями на смене. Арсений уже изведанным путём нервировал Антона: говорил, что первые старались лучше и что им бы поднажать. Второй отряд совсем не расслаблялся.       Так вот когда Арсений оказался рядом с Антоном, Шаст даже сначала не обратил на него внимания. Он повернулся в его сторону, только когда почувствовал, как кто-то хлопнул его по плечу.       — Мармеладный, убит, — хитро улыбнулся Арсений, в излюбленной манере прикрывая глаза.       — Да ладно, — вопросительно выдохнул Антон с ноткой огорчения, — ты ещё играешь, что ли?       — Ага, — Арсений схватил его за локоть, на секунду утыкаясь в плечо. Он в какой-то момент стал настолько тактильным, что позволял себе такого рода касания даже при других. Они уже и не особо скрывали, что между ними что-то да есть, это, по крайней мере, и так было видно всем. Достаточно обратить внимание на взгляды… Но напрямую они никому ничего не говорили. А если и прятались, то только от Михаила Олеговича, решили, что он к таким новостям ещё не был готов. — Давай сюда бумажку.       — Вот подстава! — Антон протянул ему скомканный кусок бумаги, и Арсений сразу его развернул. Старший вожатый, узнав свою следующую цель, скептично глянул на пристыженного Антона.       — Серьёзно?! Журавль? — Антон поджал губы, кивая. — А чего ты его сторонился несколько дней, если он твоя цель?       — Так я думал, что я у него! Я не хотел рисковать!       — И чего? Вы бы остались тогда вдвоём, и ты бы тоже не смог рискнуть?       — Вот это драма, — прокомментировала девочка из второго отряда, шедшая ровно за ними.

***

      Смена уже приближалась к концу, и Антон загрустил: вместе с тем, он понимал, грядёт сентябрь и новый учебный год. И некоторые однокурсники уже нашли себе места в школах, а Антон кроме лагеря ничем за лето и не занимался. Его в целом всё более чем устраивало.       Учителя, решил он, нужны всегда, поэтому место себе он обязательно найдёт. К слову ко всему, Арсений на одной из ночных прогулок — предпоследней — рассказал, что в течение учебного года занимается репетиторством и получает за это копеечку. Рассказал, чтобы Антон подумал об этом же, если совсем не получится со школой.       А ещё Арс поделился очень важным для себя событием: он решился и начал писать ту самую книгу. До этого он долго и упорно старался продумать всё до мелочей, расписывал планы и схемы, а теперь наконец-то взялся за текст. За предыдущую ночь он набросал несколько абзацев первой главы, но уже был очень воодушевлён и вдохновлён, и ему не терпелось вернуться домой со смены, чтобы посвятить писательству не полчаса, а день… неделю…       Антон его в этом очень поддерживал, хотя пока понятия не имел, что же за книга писалась и какие планы и схемы имел в виду Арсений. Он спрашивал, но Арс отмахивался, смущался и говорил, что, пока всё это дело ещё не представляло собой чего-то цельного, ему стыдно лишний раз грузить Антона информацией. Шаст ущипнул его за бок:       — Какое «грузить»? Ало-о-о, мне очень интересно, Арс! Я с радостью слушаю всё, что ты рассказываешь, а тут — книга! Это же очень классно, я о-о-очень хочу знать всё! — Антон обнял его сзади, немного навалившись сверху. Арсений аккуратно уложил руки поверх его и прикрыл глаза — не сучливо, как он любил это делать, а расслаблено, умиротворённо. — Я буду главным фанатом!       — Давай тогда немного позже об этом? Я расскажу… обязательно. Но не в лагере, ха-ха…       — Что же там такое, что не в лагере надо рассказывать? — прыснул Антон. — Арсе-ений!       — Да не в том смысле! В каком бы ты ни подумал. Просто здесь некогда, не-ког-да, — Арсений сложил руки на груди. — Спи иди уже, а то завтра опять будешь жаловаться, что не высыпаешься.       — Бе-бе-бе, — Антон показал ему язык.       — Я сейчас откушу его тебе.       — И тебе сладких снов!       — Только попробуй опоздать на утреннюю линейку, — Арсений отправил ему воздушный поцелуй и, не дождавшись, пока Антон скроется в корпусе, пошёл к себе в «Рак».       В игре вожатых, между прочим, победил кто-то из кружководов.       На линейке закрытия последней смены двадцать восьмого года Антон переживал едва ли не сильнее, чем в двадцать четвёртом. Олеся рядом с ним вообще почти дрожала, а их напарник погрыз себе все ногти, нервничая. Отряд переживал тоже: конкуренция первых и вторых — извечная дилемма, но в этом году, Антон верил, что они достойны стать лидерами. Всю смену второй отряд пахал, с попеременным успехом они занимали первые места на конкурсах и сражались со старшими не на жизнь, а на смерть. Поэтому, когда Дарина со сцены произнесла заветное: «Отряд номер два!» — радостный визг поднялся над «Космосом» и не стихал ещё пару минут. Антон и Олеся видели в них себя несколько лет назад и радовались вместе с ними — возможно, даже больше, ведь это их новая победа на этап выше, чем когда-то. Теперь это победа и среди вожатых, и Шаст был невероятно горд нести это звание, во-первых, в свой первый рабочий год, а во-вторых, весь следующий год до новых смен. О-о-о, а он уже планировал следующее лето!       — Ну что, сбылась мечта? — прокричал ему на ухо Арсений на дискотеке. Они заняли свой любимый угол в ангаре и, обнявшись, кружились в медленном танце.       — Ты про какую? — Антон сжал крепче руки на талии Арсения, будто бы это поможет быть ещё ближе, соединиться в одно целое и скрыться в тени угла от чужих взглядов. «Ещё ближе» уже было некуда, а что касалось взглядов — они надеялись, что никому до их угла дела не было.       — Ну как, про победу на смене, — Арсений встал на носочки, чтобы Антон его лучше слышал.       — А-а-а, сбылась! — Шаст улыбнулся, хотя Арсений уже навряд ли то увидел. — Я подумал, ты про медляк с тобой.       — А ты об этом тоже мечтал?       — Ну конечно!       Арсений расслаблено положил голову к нему на плечо, и оставшиеся пару минут медляка они шатались так. Под конец песни Антону, неотрывно смотревшему на Арсения глазами-сердечками, пришла в голову идея. Он, подумав, что лучше попробовать и пожалеть, чем не попробовать и пожалеть, неловко взял Арсения за подбородок и, наклонившись над ним, поцеловал. И как бы то ни было, но Арс вновь поднялся на носочки, чтобы Антону не приходилось горбиться, и ответил.       Возможно, сегодня сбылось ещё на одну мечту больше.       А после возвращения из лагеря, теперь уже окончательного на этот год, они, руководствуясь тем же правилом, решили попробовать. Антон нашёл себе место в школе, где теперь преподавал информатику в старших классах, Арсений основательно взялся за свою книгу, всё-таки осмелившись поделиться с Мармеладным — а он продолжал периодически звать Антона именно так, и только от него это прозвище вызывало мурашки — основной идеей. Шаст был в восторге от услышанного и клялся, что такое не могло не зайти — это будущий мировой бестселлер! Арсению было очень лестно слушать похвалу, однако поддержка Антона невероятно мотивировала его и не давала опускать руки.       А самое главное, что они решили попробовать, поэтому с этого момента двигались уже вместе, каждое двадцать восьмое число отмечая новый месяц их отношений.       Вот прям отношений.