С тобой

Дориан стоял, опёршись на края раковины, и сверлил взглядом своё отражение в зеркале. Взлохмаченные, ещё влажные после душа волосы, тёмные круги под глазами от постоянного недосыпа и душевного опустошения. Заострившиеся плечи и ключицы, которые сейчас не скрывала одежда, он часто недоедал или пропускал приёмы пищи вовсе, потому что долг звал: двадцать четыре часа в сутки, в режиме нон-стоп. Да и нервное напряжение сказывалось и накладывало свой отпечаток. Было жалко себя, и Дориан не узнавал этот пустой, усталый и совершенно растерянный взгляд. Будто кто-то открыл кран с силами, и теперь внутри не осталось ни капли. И это было правдой. У Дориана уже не осталось ни моральных, ни физических сил бороться с тем, что было сильнее его, с тем, чего он попросту не понимал, в чём барахтался, как в болоте и медленно шёл ко дну, а ведь должен был спасать. Снова. - Прости меня, Лео, - едва слышно прошептал Дориан. – Я никудышный брат. Я слабак… - он опустил голову и сжал края раковины до побелевших костяшек. Слабак. Всего одно слово и в нём вся суть. Он не справлялся со свалившейся на них бедой. Не справлялся настолько катастрофически, что вовсе не хотелось выходить из этой комнаты-бункера в реальный мир: лечь в ванну и утопиться. Все его жизнерадостность, оптимизм и энтузиазм были лишь показной игрой для одного зрителя, для двух и больше, когда к ним приходили друзья. Он ведь должен быть сильным, должен, чёрт побери! Но он не мог. Всем сердцем Дориан верил, что сумеет справиться и поднять Леона, как тот когда-то поднял его. Потом просто верил в то, что всё образуется. А теперь оставалось только справляться безо всяких высокопарных философских речей и прочей ерунды. Сжимая кулаки и стискивая зубы, задыхаясь от понимания того, что никудышный из тебя герой, спаситель и просто помощник. И ведь Дориан знал это, успел убедиться на собственном опыте дрянных поступков, что в одиночку он не справляется с проблемами близнеца. Он может справиться с проблемами всего мира, перевернуть его с ног на голову, но только вместе с ним, Леоном. А без него он был слаб и потерян. Но Дориан упрямо верил в то, что сумеет исправиться и на этот раз не подведёт брата, второй шанс ведь никогда не даётся просто так. Но второй шанс был дан, а измениться Дориан не сумел. Он всё так же метался из стороны в сторону, пытался делать всё, из чего в результате получалось ничего, и только на словах всё было хорошо. А на деле под рёбрами жизнь уже рыла могилу. Для них обоих, что страшнее всего, ведь если он не сумеет вытащить близнеца, то и никто не сможет, и они затеряются во тьме, за которой следует небытиё. «Леон, Господи, как же ты справлялся с этим? – мысль вместе с судорожным, задушенным всхлипом. – Если бы ты только мог рассказать мне об этом, научить… Я не могу без твоего примера. Я не могу без твоего плеча…». Дориан обнял себя за плечи и сел на пол рядом с умывальником, подобрал колени к груди. Потерянный и разбитый, пережёванный обстоятельствами, которые были сильнее него. Не плохой и не хороший, просто маленький мальчик в теле взрослого мужчины, привыкший к тому, что рядом всегда есть сильный старший брат. Брат, который убережёт от всех бед и трудностей, разделит их с ним и они сразу станут незначительными. Так было с самых первых лет жизни, и не нужно было ни о чём волноваться: можно было капризно дуть губки или победно смотреть на обидчика, который, понятное дело, не в силах выстоять против двоих. Можно было делать всё, что угодно, даже самому нарываться на неприятности – что Дориан нередко и делал, потому что рядом тот, кто всегда поддержит, пусть даже в ущерб себе. Тот, кто будет рвать за тебя горло криками и без раздумий кидаться в драку. Старший брат, брат-близнец. И двенадцать минут разницы не могут ничего значить. Но на самом деле они значили больше, чем можно было себе представить. Дориан всегда был слабее и чувствительнее, даже в чём-то нежнее. Потому что он – младший. Это его роль, вплетённая в материю души, и другого от него никто не требовал. Другого быть попросту не могло. Они ведь две половинки, идеально дополняющие друг друга, отражающие друг друга миллионами оттенков и полутонов. Неделимые. А теперь все оттенки смазались, краски высохли и цвета стали серыми. Теперь не было обмена энергией и подпитки друг другом – даже вечный двигатель может сломаться – только холодная стена меж ними и ощущение собственного бессилия. А сил действительно не было. Они иссякли ещё тогда, когда Леон был в коме. Потом один за другим теряли свой заряд запасные генераторы, работающие на чистой надежде, светлом желании помочь близнецу восстановиться и гнусном чувстве вины, и вот сейчас совсем ничего не осталось. Дориан не знал, откуда брал силы: высасывал их из собственной крови, выжимал душу на алтарь необходимости хотя бы делать вид, что он знает, что делает, и у него хватит сил для того, чтобы пройти этот путь до конца. О том же, чтобы не казаться сильным, а быть им, уже даже речи не шло. Продержаться бы ещё один день, не сойти с ума от безысходности и не показать Леону собственной слабости и никчемности. А ведь на самом деле хотелось упасть перед близнецом на колени, обхватить за ноги и плакать навзрыд о том, что не может без его плеча. Леон держался когда-то долгие восемь месяцев, а теперь не прошло и месяца с тех пор, как они вернулись домой, а Дориан уже чувствовал себя так, будто вот-вот развалится на части. Он уже ощущал, как разваливается. Но нужно было продолжать жить во что бы то ни стало. Жить, держаться и бороться. И пусть это будет последним свершением в жизни, но он должен выстоять до конца. Дориан твердил себе это, убеждал, а у самого по щекам катились слёзы. Он уже не мог заставить себя поверить в то, что он справится, и что у него хватит сил. Их было попросту неоткуда выжимать. И Дориан клял себя за это и ругал последними словами, но всё чаще в те моменты, когда становилось особенно сложно и непонятно, он задумывался о том, чтобы принять что-то расслабляющие, придающее сил. Помнил же, где покупать. «Я слабый, Лео, прости меня, - мысленно произносил Дориан, уткнувшись лицом в колени, дрожа не то от холода, не то от накатывающей истерики. – Я не умею быть сильным без тебя. Я вообще никогда не умел быть сильным. Я умею только бесконечно трепать языком, а когда доходит до дела, бегу к тебе. А теперь ты мне не поможешь. И я боюсь, что просто не выдержу и подведу тебя. Я вены хочу вскрыть… - он всхлипнул и растёр слёзы по щеке, - настолько мне страшно и тяжело. Мне стыдно за то, что я такой слабак и трус, но я ничего не могу с собой поделать. У меня совсем не осталось сил, Леон. Я растерян и напуган без тебя, хоть и с тобой…». Из-за своих тщательно давимых рыданий и надрывных мыслей Дориан не заметил, как приоткрылась дверь. Леон замер, смотря через узкий проём на такого разбитого, вздрагивающего от слёз близнеца. Взгляд его мрачнел с каждой секундой, с каждым задушенным всхлипом младшего, брови сдвинулись к переносице, выдавая ту тяжесть, что была на душе. Отвести глаза было слишком тяжело, хоть смотреть на это было попросту невыносимо. Вот он, Дориан, тот, кто, как заводная игрушка, прыгал вокруг него и тянул наверх, кто не унывал, был и золушкой, и шутом, и рукой, что не позволит упасть. Вот и сняты маски, и его солнечный, уверенный во всём самом лучшем близнец сидел на полу, забившись под раковину, и давился слезами, не зная того, что за ним наблюдают, и потому не пряча себя за улыбкой. Так и оставшись незамеченным, Леон тихо закрыл дверь и ушёл. До слуха донёсся лёгкий щелчок, пробившийся через пелену всхлипов, и Дориан вскинул голову, вмиг перестав плакать, широко распахнутыми глазами смотря на дверь. Послышалось или нет, но всё, перерыв окончен, хватит себя жалеть и сопли распускать. Умывшись ледяной водой, чтобы стереть следы душевной слабости, Дориан надел футболку и пошёл к Леону. - Леон, ты заходил ко мне в ванную? – спокойно поинтересовался он, зайдя в комнату. Леон оторвался от ноутбука и поднял к младшему взгляд. - Нет, не заходил. А что? - Ничего, - Дориан пожал плечами и тоже сел на кровать. – Просто мне показалось, что закрывалась дверь. Послышалось, наверное. - Да, наверное.