С тобой

Пой со мной, плачь со мной... Замирая, слышу голос твой. Сжимая пальцы, ты кричишь «Постой!» Нет не надо, просто уходи; Нет, не надо, за все меня прости! За все меня прости… Amatory, Слишком поздно©

Самюэль привёз Леона и Дориана в клинику, где их уже ждали Фишер и целая команда медиков во главе с доктором Вальтером. «Будто президента встречают» - пошутил Леон, увидев, сколько человек ждут его одного и собираются им заниматься. Но это была одна из последних его шуток в этот день. Продолжительное и изнурительное обследование, в котором, по сути, не было особого смысла. Всё и так было понятно из заключения докторов ещё муниципальной больницы, куда Леон поступил изначально. Но эскулапам была дана команда и они делали то, что должны были, отрабатывая свои зарплаты. Проблема Леона была даже не в переломах, как могло казаться, как он и все остальные думали. Осколки костей повредили сухожилия и нервные окончания. Это можно было исправить по факту, если бросить все силы именно на восстановление рук и их функциональности. Но реаниматологи и другие доктора, вытащившие старшего Ихтирам с того света, сделали то, что должны были сделать. Они спасали его жизнь, а руками занимались лишь в той мере, чтобы он не остался вовсе без них. Они не думали о том, насколько важны для него верхние конечности и сколько они стоят. Идеальный пример выбора по ценности, когда нет ни размышлений, что же будет потом, ни времени на это, а есть только острая необходимость заставить сердце пациента вновь биться и продолжить делать это. И докторам никто не говорил о том, что нужно уделять повышенное внимание рукам Леона. На фоне всего прочего об этом никто не задумывался. Даже Фишер не сделал этого, что было очень показательно, потому что он даже в самых сложных ситуациях умел сохранять холодный рассудок и думать об их последствиях. Проглядел. Промахи не чужды даже профессионалам. Подведя итоги обследования, доктора составили заключение, ещё раз посоветовались и огласили свой вердикт. С течением времени подвижность рук Леона будет улучшаться, но достигнет первоначального уровня едва ли. Особенно это утверждение было справедливо для пальцев и их ловкости. Леон никогда уже не сможет профессионально играть. И пусть возможность того, что это случится, эскулапы всё-таки допускали, для неё они отводили всего три процента вероятности из ста. Практически ничего. И это самый позитивный прогноз. Для Леона слова врачей прозвучали, как приговор. Мир в его глазах пошатнулся и рухнул. И мечта, дело его жизни погибло и рассыпалось прахом. Он сам убил его. И от понимания этого было хуже всего. Леон ведь понимал, что то, с чем он столкнулся сейчас, было итогом его прошлых поступков и решений. Судьба действительно взяла с него плату за все грехи и ошибки, но не жизнью, как следовало ожидать, ведь именно ею он клялся. Она поступила тоньше и изощрённее. Оставила его в живых, чтобы до конца своих дней он проживал свою вину, тем самым искупая её, и жил с пониманием того, что своими руками разрушил то, чем жил. Вот она, плата за «кайф». Наркотики стоят дорого не только в плане денег. Дориан сидел рядом с близнецом, вместе с ним выслушивал страшные слова врачей, сухие термины. И даже не смотря на него, чувствовал то же, что и он – как в груди всё холодеет и меркнет свет, как в горле встаёт болезненный ком, не позволяющий ничего сказать. Он нашёл под столом ладонь старшего и поддерживающе сжал, тот даже не ответил. Леон чувствовал тёплые пальцы близнеца, а у самого от оцепенения, охватившего тело и душу, похолодели ладони. По венам растекалось, льдинами впиваясь в сердце, то самое бессилие, с которым ничего невозможно поделать, его можно лишь смиренно принять. Фишер не присутствовал при оглашении заключения и, покинув кабинет, близнецы не остановились, чтобы поговорить с ним. Всё и так было написано на их лицах, но Рональд всё же зашёл к доктору Вальтеру, чтобы лично услышать, насколько всё плохо и есть ли у Леона шансы. Домой братья ехали в молчании, его не прерывал и Самюэль. Непривычная тишина заполняла салон автомобиля, и даже радио скорбно молчало. Когда они зашли в квартиру, Леон поднялся к себе, Дориан последовал за ним. Оставлять близнеца одного в таком состоянии было худшим вариантом, пусть даже младший не знал, что говорить. - Леон, я… - попытался он обратиться к брату, но замолк, не договорив. Было видно, что Леон его не слушает. Леон взял в руки гитару, задумчиво рассматривал её какое-то время, будто что-то решая для себя, пытаясь понять, но того, что сейчас творилось в его голове, не мог понять даже Дориан. Тень тяжких, горестных размышлений внезапно сменилась на лице старшего гримасой неподдельной боли. Замахнувшись, он со всей силы ударил гитарой об пол. Гриф отломался, треснул корпус, разорванные струны, как вырванные жилы, легли на пол. Это была не просто гитара – символ любимого дела, этот инструмент был особенно дорог сердцу Леона. Потому что он помнил ещё те времена, когда они не были знамениты, когда только мечтали о том, что однажды покорят мир и будут собирать стадионы. У него были десятки других гитар: намного новее, дороже, представительнее, но именно на этой Леон всегда сочинял музыку, именно с этой он не хотел расставаться, какой бы затёртой она ни была. И то, что теперь она была сломана, было очень символично. Он убил её так же, как и свою сбывшуюся мечту. И в ней больше не было смысла. Зачем нужен инструмент, на котором ты, калека, больше не можешь играть? Дориан вздрогнул от грохота и треска, с тревогой и испугом посмотрел на близнеца. Тот выглядел подобно грозовой туче, тяжело дышал, ладони были сжаты в кулаки. Подняв взгляд от обломков гитары к брату, старший произнёс: - Ничего не говори, прошу тебя. Он сел на кровать и обхватил голову руками, сдавливая виски, добавил: - Просто оставь меня сейчас. Дориан послушался, но не до конца. Он ничего не сказал, но и не ушёл, подошёл и сел прямо на пол, прислонившись спиной к кровати. От Леона волнами исходило почти материальное напряжение, тихая истерика, от которой душа имеет свойство сворачиваться и подыхать в муках. Казалось, он в любой момент может взорваться, нужно лишь тронуть и высвободить эту бурю. Или может развалиться на части и уже никогда не собраться. Леон в бессилии и немой злости на весь мир и самого себя сжимал кулаки до боли в пальцах. Их больше не было смысла беречь, они больше ничего не стоили. Всю сознательную жизнь он очень трепетно относился к своим рукам, ухаживал за ними. А теперь хотелось со всей силы ударить пятернёй об край тумбочки, и пусть хрупкие кости хрустят и ломаются. Одним переломом больше, одним меньше. Это уже ничего не изменит. Младший чувствовал то, что переживал в этот момент близнец, и эти жуткие, разъедающие душу эмоции заставляли съёживаться, сжиматься в комок. Дориан опасался за состояние Леона. И боялся того, что на фоне этого потрясения старший снова возьмётся за старое, чтобы убежать от гнетущей реальности, с которой просто невозможно смириться. Леон ведь так и не начал заниматься с Хеленой, их работа ограничилась телефонным обсуждением возможности консультаций. Да, прав Фишер, они безответственные. Но Леон всё тянул с реабилитацией, потому что полагал, что сможет справиться и сам, и потому что никогда не любил вмешивать посторонних в свои личные проблемы и переживания. А Дориан не проконтролировал его. Он и за собой-то не всегда мог углядеть, не говоря уже о том, чтобы присматривать за кем-то ещё. В этом было ещё одно различие между ними, потому что в Леоне в этом плане было куда больше ответственности, он бы никогда не пустил состояние близнеца на самотёк. Он с детства привык отвечать и за себя, и за того – похожего на него, как две капли воды. Медленно искры бури угасали в воздухе, замерзали вместе с огнём, который всегда горел в бойкой душе, умирали, свет в глазах мерк. Хуже этой картины сложно было что-то придумать – смотреть, как в самом дорогом тебе человеке умирает что-то невообразимо важное. Дориан придвинулся к близнецу и обнял за ноги, произнёс: - Лео, не убивайся так. Это не приговор. - Приговор. Ты сам слышал, что сказали врачи. - И что? Доктора говорили, что ни я, ни ты не выживем, но мы живы. Видишь, они могут ошибаться. Леон тяжело вздохнул, прикрыв глаза. - Ди, я не хочу это обсуждать. По крайней мере, сейчас. Не пытайся меня утешить или подбодрить. - Хорошо, сейчас не буду, - младший тоже вздохнул и отпустил брата, но не отсел от него. - Спасибо. Леон помолчал какое-то время, обдумывая что-то, и снова заговорил: - А знаешь, есть кое-что, чего я сейчас действительно хочу. Хочу покурить. Ты понимаешь, о чём я. Почему-то Дориана это совершенно не удивило и не заставило напрячься. Он просто чувствовал, что так надо. Сходил за своим телефоном и набрал нужный номер. Гори оно всё огнём. Заказ доставили быстро. Леону до последнего не верилось, что младший даже не попытается отговорить его, искал тень опасений и сомнений в его глазах. Но поняв, что тот не собирается читать ему нотации, всё-таки взял «заправленную» сигарету, подкурил и затянулся сладковатым дымом. Уже после третьего глубокого вдоха стало легче, голову заполнил лёгкий расслабляющий туман, и Леон упал спиной на кровать, снова поднёс папиросу к губам. А совсем скоро раздался щелчок зажигалки, и Дориан плюхнулся рядом с ним, точно так же затягиваясь дурманящим дымом. Старший повернул голову, вопросительно и с долей удивления смотря на близнеца. Не ожидал, что тот так просто будет лежать вместе с ним и курить дурь после всего того, что было. - Не думал, что я тоже буду? – поинтересовался младший, смотря в потолок. – Я и сам давно хотел расслабиться, но не мог себе этого позволить. А теперь… идёт оно всё к черту. Глупо было бояться, что Леон вновь обратится к наркотикам, а через какой-то час делать это вместе с ним. Но сейчас не было ни малейшего желания думать об этом, не было необходимости, если так можно сказать. Да, позволить бывшему наркоману употребить даже лёгкий наркотик – огромный риск. Но они всегда любили и умели безрассудно рисковать. И не хотелось уточнять, что этот раз – исключение. Верилось (чувствовалось), что Леон и сам это понимает. Не хотелось вообще ни о чём говорить: только лежать и курить, заполнять их маленький пошатнувшийся мирок умиротворяющим дымом. И будь что будет. Они либо преодолеют всё, либо потеряются. Вместе. Леон нашёл ладонь близнеца и сжал, безмолвно благодаря за то, что не послушался и остался. Потому что в одиночестве справиться с той новостью, которая копьём вонзилась в самое сердце, было бы минимум в два раза сложнее. «Мы справимся», - произнёс про себя Дориан, сжимая ладонь старшего в ответ, зная, что тот слышит.