С тобой

Я помню, как мы впервые собрали группу, Мы колесили всю ночь и говорили обо всём подряд. Я помню, как мы время от времени сидели, гадая, Что будет дальше. Thousand foot krutch, The last song©

Время шло, работа продолжалась, и Дориан не подвёл всех ни в первый день записи основной гитары, ни потом. Вместо одного раза в качестве поддержки Леон был с ним несколько дней: просто сидел рядом, слушал и наблюдал, как тот играет. Впоследствии он всё-таки вернулся к тренировкам, но играл теперь как-то не так, как раньше. Будто огонь внутри погас или ещё что-то. Пропал стимул и смысл собственных усилий. Его ведь есть, кому заменить, Дориан отлично справляется с этой задачей, чего и следовало ожидать. А значит, нет больше смысла биться в глухую стену собственной немощности, которая с вероятностью в девяносто семь процентов плевать хотела на его усилия. Врачи ведь не пугают, они озвучивают перспективу, которая в его случае стала приговором. Да и прогресс дальше не шёл: с медленными мелодиями он неплохо справлялся, но на быстрых, зажигательных руки слишком часто отказывали. Сам виноват. И судьба в данном случае не злодейка, она проста дала ему это понять, указала на ошибки и взяла за них справедливую плату. Даже продешевила она, если вспомнить, как он себя вёл, во что превратился, до чего опускался. Себя нужно было как-то успокаивать. Судьба ведь могла поступить с ним жестче и востребовать более серьёзную расплату за его грехи. Могла бы отнять жизнь или Дориана. Лучше уж жизнь. Или мечту, что она и сделала. Проще было сдаться и уйти на покой, попробовать найти себя в другом деле. Проще вообще никогда не прикасаться к гитаре, чем день за днём мучить и себя, и её, слышать фальшивые ноты, ощущать неловкость собственных рук и помнить, что ты когда-то это умел. Что когда-то ты этим жил и не мыслил себя без музыки: без драйва живых выступлений, тяжести гитары на плече и холодного металла струн под пальцами. Леон вроде как понимал, что нельзя сдаваться, что нужно продолжать тренироваться, не щадя себя, и, может быть, ему воздастся за усилия. И приговор эскулапов останется лишь несбывшимся прогнозом. Но почему-то не получалось. Он мог заставить себя играть, но не мог заставить верить в то, что это не зря. Даже небольшая травма может поставить крест на карьере профессионального музыканта, а его руки собирали из осколков. И фантомная боль иногда вспыхивала под кожей, не позволяя забыть о многочисленных переломах. Это как тревожная вибрация в сети нервных проводов. Боль в кости по линии разлома. Всё чаще Леон не замечал, как переставал играть и просто сидел с гитарой на коленях, наблюдая за тем, как записывается Дориан. Как он сосредоточенно хмурится, полностью погрузившись в процесс воспроизведения музыки, чтобы не Дай Бог не ошибиться и не испортить всё. Перфекционист. Леон тоже всегда был таким, только сейчас что-то изменилось. И смотря на то, как близнец играет, как всецело отдаётся этому делу, Леон испытывал гордость за него и… Второе чувство было сродни зависти. Без злости и ненависти, с щемящей лишь тоской в душе Леон завидовал тому, что Дориан играл, что он мог это делать. А он нет. А ведь всего два месяца назад младший не мог по нотам сыграть даже самую элементарную детскую песенку из трёх аккордов. И, наблюдая за ним, невольно думая так о многом, Леон понимал, что завидует близнецу ещё кое в чём. Он завидовал Дориану в том, как тот умел восстанавливаться и преодолевать себя. С детства он часто болел, причём нередко весьма тяжело, и всегда он вставал и шёл дальше, пусть даже недуг ещё не до конца отступил. Падал и вновь поднимался. Сгорал и восставал из пепла. Один раз точно восстал. И смог выйти на сцену к тысячам людей и блестяще выступить, несмотря на раздирающие его страхи и жуткие панические приступы. Это было достойно искреннего восхищения, и Леон восхищался. А сам он сгорел всего один раз, да как сгорел – просто обломал крылья, а восстановиться почему-то не мог. Выздоровел физически, а с духом было сложнее, ему не хватало воли. Между ними действительно всё было поделено не поровну, они дополняли друг друга, как две половинки. И Леону досталось физическое превосходство, а Дориан был сильнее морально. Так было всегда, если вспомнить многие жизненные ситуации. Но только сейчас Леон задумался над этим и осознал. Это не Дориан слабый, пусть он может легко скрутить его. Это он, Леон, слабак, по сравнению со своим «хилым младшим братиком». Заметив то, что старший начал опускать руки, Дориан всячески пытался подбодрить его, подтолкнуть к тому, чтобы продолжал тренироваться. Пытался и просто поговорить. А Леон вроде бы выслушивал его и даже слышал, но это ничего не меняло. Тогда Дориан решил пойти другим путём – вызвал Фишера на личную беседу и настаивал на том, чтобы в записи участвовал Леон, это бы наверняка помогло старшему воспрянуть духом. Но Рональд был категоричен – Леон не может участвовать в записи, потому что не может! Как это ни прискорбно, у него не получается играть на должном уровне. А времени на то, чтобы устраивать утешительный спектакль, у них нет. - Рональд, но почему ты не хочешь меня услышать? – говорил Дориан. – Леону это нужно, прошу, пойди мне навстречу. Он должен участвовать в записи, а не я. Голову даю на отсечение, что он справится, просто его нужно подтолкнуть к этому… - А, по-моему, это ты меня не слышишь, - отрезал Фишер, не дав подопечному договорить. – Конечно, я понимаю, что ты не хочешь этого принимать, но Леон не может играть так, как играл. И уже едва ли когда-нибудь сможет. Он переломал руки, у него повреждены сухожилия. - Рональд, просто дай ему шанс! – сорвался на крик младший Ихтирам, от слов продюсера, от того, что он не верил в Леона и не хотел позволить ему даже попробовать, хотелось и плакать, и кинуться на него с кулаками. - А что это изменит? – достаточно жёстко отрезал Фишер, должен же был кто-то сохранять холодность рассудка в данной ситуации. – Ты сам слышал, как он играет, и я тоже не раз слышал. Как бы это ни было прискорбно, но теперь его уровень – не большая сцена. Дориан сжал кулаки, сверля продюсера не моргающим взглядом. Да, он не верил в то, что на карьере близнеца отныне поставлен крест. И не поверит. Он придумает что-нибудь. Смешно и слишком самонадеянно. Но Дориан всегда был таким, он не умел сдаваться. А раз это сделал Леон, то он будет верить и бороться за них обоих. - То, что ты говоришь, неправда, - ответил Дориан; на шее дёргались жилы от того, как внутри всё клокотало, но он старался говорить спокойно. – Леон вернётся на сцену. Он сможет. Я же смог когда-то выступать, несмотря на то, что был недалёк от звания психа. - Псих, как ты выразился, выступать может, если хоть немного понимает, что происходит вокруг, а ты понимал. Но и ты бы не смог вернуться в строй, если бы тебе повредили горло и перебили голосовые связки. – Дориан рефлекторно коснулся шеи, представляя себе то, о чём говорил Фишер. – Теперь ты понимаешь, что я имею в виду? Это не я такой плохой, это физиология. И, к сожалению, исправить некоторые проблемы с ней не в силах даже самые высококвалифицированные врачи. Дориан смотрел на продюсера так, будто не понимал, о чём тот говорит, не хотел понимать и принимать это, отчаянно сочинял внутри себя тысяча и один выход из этого тупика. Мотнул головой. - Нет, Рональд, врачи нередко ошибаются в своих диагнозах и прогнозах. Леону просто нужно усиленно тренироваться и понимать, что он делает это не просто так, что это кому-то нужно, что его ждут, и что он незаменим. А он ведь незаменим. Потому что, пусть я и неплохо теперь владею гитарой, но я ни в жизни не сыграю так, как он. Это – его дело. И он должен вернуться. Позволь ему хотя бы попытаться. Ему нужна эта запись, потому что она для него будет стимулом. - Нет, Дориан, этого не будет. И давай уже заканчивать этот бессмысленный разговор. Дориан открыл рот и снова закрыл, глубоко вдохнул, давая себе время успокоиться, чтобы не сорваться на ор и трёхэтажный мат. - А если ты не позволишь ему записываться, мы сделаем это без твоего разрешения. Будем работать над музыкой вдвоём, если вдруг у Леона что-то будет не получаться. И ничего ты не сделаешь, - спокойно, твёрдо, с вскинутой головой и железобетонной уверенностью в глазах. - А как вы собираетесь записываться в обход меня? Если вы хотите работать сами по себе, то не нужно было заваривать всю эту кашу, ушли бы из группы и были сами себя хозяевами. Но вы этого не сделали, и мы всё ещё команда. И я должен следить за тем, чтобы вы делали не то, что вам в голову стукнет, а работали согласно намеченному графику и во благо группы. Дориан вскинул голову ещё сильнее, вздёргивая подбородок и с вызовом смотря продюсеру в глаза. - Во благо группы, говоришь? А что ты сделаешь, если я откажусь играть, если ты не пойдёшь нам навстречу? Просто не буду этого делать, ты ведь не заставишь меня силой. - А ты собираешься поставить мне такой ультиматум? - Допустим. - В таком случае я скажу, что это твой выбор. Хочешь выпендриваться – выпендривайся. Но я от твоих выкрутасов уже устал, у нас и так сейчас непростое время, а тут ещё и тебе очередной бес в ребро попал. Не будешь играть – не играй, пусть это попробует сделать Эван. Или сообщу лейблу, что альбома не будет. Во всяком случае, на шантаж твой я не поддамся. Делай, как знаешь. Но помни, что от твоего решения зависит судьба всей группы. Хочешь уничтожить её – валяй, упирайся и отказывайся от работы. Это твоё право. Слова продюсера опустили до невозможности, потому что он говорил правду. Сейчас действительно не время для экспериментов, сохранить бы то шаткое, что имеется. Дориан это понимал, и на душе от этого стало паршиво, потому что получалось, что он снова вёл себя как взбалмошный идиот и конченый эгоист. Нельзя таким быть, и Рональд говорил абсолютно правильные вещи. Но и отступать и признавать то, что его план ничего не стоит, Дориан не хотел. Нужно только немного подкорректировать его. Но как? - Да, Рональд, ты прав, - вздохнув, произнёс младший Ихтирам. – Я не могу загубить группу, не для этого мы столько пахали и прошли через такую кучу дерьма. Но, может быть… ты согласишься хотя бы на то, чтобы Леон помогал мне в записи? Да, ему сложно играть, но он всё равно куда лучше меня знает, что и как нужно делать. Фишер тоже тяжело вздохнул, положил парню ладонь на плечо. - Посмотрим, как будет. Может быть, Леон действительно сможет тебе в чём-то помочь. Но загадывать ничего наперёд не будем. И я тебе ничего не обещаю. Согласен с таким вариантом? – Дориан кивнул. – Я рад, что мы пришли к консенсусу. А пока нужно возвращаться к работе. Дориан снова кивнул и вернулся в основную комнату; Леон сидел на диване, скрестив руки на груди, и выглядел явно раздражённым и недовольным. Младший сел рядом с ним, тронул за руку. - Лео, что случилось? - Зачем ты цирк этот устроил? – проигнорировав вопрос, спросил старший и повернулся к близнецу, требовательно смотря ему в глаза. - Ты о чём? - О том, что я, оказывается, такой ущербный, что ты из кожи вон лезешь, чтобы подбодрить меня и выбить для меня место под солнцем. Я прав? Можешь не отвечать, я и сам знаю, что прав. Но я не ожидал от тебя вот таких вот подачек и того, что ты будешь тайком упрашивать Фишера о милости ко мне. Это унизительно. А если бы это мне было нужно, я бы поговорил с ним и сам, - Леон встал, резким движением одёрнул кофту и хотел уйти в курилку, но Дориан тоже подскочил на ноги, схватил его за руку. - Леон, при чём здесь унижения и подачки? Я просто хочу помочь тебе. Ты ведь хочешь вернуться к работе? И даже не пытайся соврать, что нет, не поверю. Вот я и подумал, что было бы здорово, если бы Фишер попросил тебя о том, чтобы ты участвовал в записи. - А смысл? – такой простой вопрос и такой страшный, выхолаживающий душу смысл. – Я не могу работать. Могу играть для себя, могу писать музыку, но не более. И не нужно пытаться привлечь меня к записи, чтобы мне было легче, спасибо я тебе за это не скажу. До этого я и сам верил, что смогу восстановиться, что рано или поздно вернусь к работе, а теперь понял, что и смысла-то особо нет стараться это сделать. Меня есть, кому заменить. Ты действительно классно справляешься с игрой, хоть и занимаешься этим без году неделю. Так что пока есть ты, я могу быть спокоен. И ты тоже не переживай за меня, да, мне трудно принять то, что моя карьера, судя по всему, окончена, но я смогу это сделать. Дориан стоял, во все глаза смотря на старшего, и даже не знал, что сказать, только ресницами хлопал. Получалось, что он сам был виновником того, что Леон опустил руки, потому что заменил его и научился играть лучше, чем он сейчас. Он отнял у Леона стимул работать над собой. А ведь казалось, что он поступает абсолютно правильно, трудится во благо их обоих, но не всегда получается так, как думалось и планировалось. К записи Дориан всё-таки вернулся, но играл как-то без души, не вдумываясь в то, что делает, и не чувствуя мелодии. Мысли были заняты совершенно другим, и на душе было тяжко; пальцы перебирали струны на автомате. Он был сам виноват в том, что сейчас так хотел исправить. Сам отнял у близнеца тот огонь, без которого исцеление точно невозможно, подменив его принятием, мыслью: «Группа не погибнет и без меня. Меня есть, кому заменить». Так отчаянно и невыносимо хотелось что-то придумать, найти выход, это желание назойливо зудело в глубине мозга и в груди. Лучше бы он, Дориан, не научился играть, потому что в таком случае это наверняка смог бы сделать Леон, он бы не подвёл всех. Но что сделано, то сделано, и времени назад не воротить. Люди слишком часто становятся заложниками и жертвами собственных решений. А Леон всё так же играл, когда они были в студии, но уже скорее сам себе. И улыбался, когда сталкивался с Дорианом взглядом. Но младший точно знал, чувствовал и видел в глубине его зрачков, что за улыбкой его кроется грусть и тоска. Это ведь невыносимо больно, когда твоя мечта сбывается у кого-то другого, пусть даже этот кто-то – часть тебя самого. Так даже больнее, потому что нет возможности уйти и не видеть этого, не бередить себе душу. Вечером после очередного рабочего дня все музыканты отправились домой к близнецам. Никто вновь полноценно не поужинал, потому крепкий алкоголь проник в кровь быстро, вскружил головы. Опьянев достаточно, чтобы бдительность разума притупилась, а решительность как-то помочь брату окрепла ещё сильнее, Дориан сказал, что приготовит чего-нибудь поесть и попросил Эвана помочь ему. Леон был занят тем, что что-то увлечённо рассказывал Леонарду, поэтому не протестовал и не пошёл вместе с ними. - Неужели ты наконец-то признал мои кулинарные способности? – с лёгкой улыбкой-ухмылкой поинтересовался Прежан, когда они зашли на кухню. – Что будем готовить? - Ничего. Я позвал тебя, потому что у меня есть к тебе одна просьба. - И что за просьба? Я уже заинтригован, потому что обычно вы с Леоном только друг к другу обращаетесь за помощью, - Эван сел за стол и подпёр голову рукой; кухня чуть плясала в глазах. - С этой просьбой я не могу обратиться к Леону, - Дориан сел рядом с другом. – Эван, сломай мне руку. У Прежана вытянулось лицо, а в глазах отразилось искреннейшее непонимание. - Это прикол такой, которого я не понимаю? – уточнил он. - Никакого прикола. Я прошу тебя абсолютно серьёзно. Сломай мне руку. Не пытайся ничего анализировать, а просто сделай это, пожалуйста, - Дориан сполз на пол, встав перед стулом на колени, и положил левую руку на сиденье так, чтобы запястье выходило за его край. – Давай. Я готов, - зажмурился, готовясь к боли. - Дориан, ты в своём уме? – воскликнул Эван. – Я не буду тебе ничего ломать! - Тише! – шикнул младший Ихтирам, приложив палец к губам. – Нельзя, чтобы Леон нас услышал. Для него и Леонарда это будет несчастным случаем – я разлил масло, поскользнулся на нём и неудачно упал. - Ты точно ненормальный, - покачал головой Прежан. – Перепил, что ли? Говорю же, мелкий, нельзя тебе пить. Какое масло? Какой перелом? Что у тебя за идеи такие странные? - Никакие не странные. Эван, так нужно, просто поверь мне. Надо сделать так, чтобы я не мог играть. А я не уверен, что смогу сломать руку самостоятельно, поэтому и прошу, чтобы ты помог мне сделать это. Просто резко и сильно надави мне на руку или ударь по ней, думаю, этого хватит, чтобы сломать кость, - Дориан вернул руку на сиденье и выжидающе посмотрел на друга. Он говорил совершенно спокойно и уверенно, давая понять, что прекрасно понимает, на что идёт. И это пугало больше всего. - Нет уж, - покачал головой Эван, - я не собираюсь тебе ничего ломать. И даже не упрашивай. - Эван, пожалуйста… - Дориан подполз к товарищу и взял за руку, умоляюще смотря в глаза. – Леонард точно не согласится на это. Вся надежда на тебя. Выпей ещё для храбрости и помоги мне. Принести коньяк? – он хотел уже уйти, но Эван остановил его и усадил на стул. - Дориан, не сходи с ума. Ты ведь сам так стремился научиться играть, чтобы нам не пришлось брать гитариста со стороны, по ночам не спал, а теперь хочешь руку сломать? Зачем? У Дориана дрогнули губы. - Так нужно. - Зачем нужно? Расскажи мне, может быть, тогда я посчитаю, что это действительно нужно сделать. - Обещаешь, что поможешь, если я расскажу? – тут же зажёгся Дориан. - Нет, не обещаю. - В таком случае, какой мне смысл рассказывать? - Эй, манипулятора не включай. Не хочешь рассказывать, не рассказывай. А я сейчас пойду и скажу Леону, чтобы присматривал за тобой, потому что тебе шальные идеи самовредительства в голову лезут. - Нет! – Дориан вцепился в плечо друга, едва не рыча. – Леон ничего не должен знать об этом, по крайней мере пока. Не смей говорить ему об этом. - Эй, полегче, - Эван несколько растерялся от такого поведения младшего товарища. – Что с тобой такое? Дориан, ты странно себя ведёшь. Я уже начинаю волноваться за тебя. - А ты не волнуйся, - Дориан отпустил его, тяжело вздохнул. – Просто я хочу помочь Леону, а для этого мне нужно, чтобы сначала ты помог мне. - Извини, но таким способом я тебе не помогу. И я не понимаю, каким образом то, что ты сломаешь себе руку, сможет помочь Леону. Подожди… - Эвана осенило, и он недоверчиво нахмурился. – Ты хочешь не мочь играть, чтобы это делал он? Чтобы он записывался? Дориан чуть пожал плечами, отведя взгляд. Это означало «Да, но я не хочу в этом признаваться». Прежан вздохнул, взял его за плечо и добавил: - Дориан, а не проще просто поговорить с ним, договориться, чтобы вы записывали музыку на двоих? - Леон больше не стремится вернуться к работе, в этом-то вся и проблема, потому что у него есть замена. И Фишер и слышать не хочет о том, чтобы привлечь его к записи. - Да уж, невесёлая какая-то картина получается… Но это всё равно не повод ломать себе что-то. Дориан вновь пожал плечами и вроде как согласился. Ещё раз попросил Эвана ничего не говорить о его экстравагантной просьбе Леону, и они вернулись к остальным. Про ужин все благополучно забыли. Эван и Леонард уехали только около часа ночи. Леон пошёл умываться, чтобы хоть немного прояснить перед сном хмельную, немного кружащуюся от выпитого голову. А Дориан поднялся к себе в спальню, не включая света, подошёл к столу, провёл по его рёбру пальцами и настороженно обернулся на дверь. Если прислушаться, можно было услышать, как шумит вода в ванной, значит, время у него ещё есть. И казалось, что темнота скроет то, что он собирался сделать. Дориан вернул взгляд к столу, отпил из так кстати прихваченного бокала и отставил его в сторону. Взялся левой рукой за ребро стола, выворачивая её внутренней стороной наружу. Вроде бы, нужно делать как-то так. Он однажды видел в фильме, как таким образом герой ломал руку. Теперь остаётся только резко и всем весом надавить на руку сверху и вбок. И по логике она должна будет сломаться. Зажмуриться, глубоко вдохнуть и резко надавить. Рука неприятно заныла, но кость явно не сломалась. Не хватило смелости, чтобы приложить всю силу, как видно, он недостаточно выпил, чтобы полностью усыпить инстинкт самосохранения. Вновь стиснув край стола, Дориан предпринял новую попытку нанести себе увечье, но и она провалилась, только боль стала сильнее, и в запястье что-то всё-таки хрустнуло, заставив инстинктивно схватиться за него. «Да что же это такое? – несвязно подумал Дориан. – Неужели сломать руку так сложно?». Осушив бокал до дна, Дориан обошёл стол и, подумав пару мгновений, замахнулся и со всей силы ударил запястьем об его ребро. - Сука… - проскулил, не сдержавшись, и согнулся, прижимая к животу пульсирующую от боли руку. - Что ты делаешь? – вопрос, фигура Леона в дверном проёме, и свет, льющийся из коридора в открытую дверь. Дориан поднял взгляд к близнецу и гулко сглотнул. Выпрямился, но пострадавшую руку продолжил зажимать, отступил назад. - Ди, ты меня слышишь? Что с тобой? – тоже проигнорировав выключатель и оставив комнату во мраке, Леон подошёл к младшему. - А что со мной? – Дориан нервно передёрнул плечами, хотел снова отойти назад, но упёрся в стол. - Я слышал, как ты ругался. Явно от боли. И видел… - старший нахмурился, пытаясь понять, что он видел, а он стал свидетелем того, что было уже после удара. – Что у тебя с рукой? – взял близнеца за запястье, осторожно осматривая руку. Стоило солгать. Но Дориан высвободил руку, потёр запястье, поморщившись, и сказал правду: - Пока ещё ничего, я её не сломал. - Пока ещё? Это что значит? - То и значит, - младший опёрся одной рукой на ребро стола. – Я сломаю руку. Раз ты потерял веру в себя и стимул к тому, чтобы восстанавливаться, потому что у тебя есть замена, замена самоустранится. - Ты из ума выжил?! – Леон тоже был изрядно пьян, потому мгновенно взорвался, услышав сумасшедший план близнеца. - Почему сразу из ума выжил?! – также криком ответил Дориан; хватило одной искры, чтобы на благодатной почве разгорелся пожар. – Фишер не желает меня слушать и позволять тебе записываться! А так у него не будет выбора! Или ты думаешь, что я не вижу, как тебе паршиво сидеть в стороне и наблюдать за тем, как я занимаюсь твоим делом?! Вижу! И раз ты сам больше не стремишься вернуться на своё место, я и тебе дам пинок! – проорал брату в лицо и снова замахнулся на стол, на этот раз намереваясь довести дело до конца. Теперь адреналина для этого точно хватит. Леон в последнюю секунду успел перехватить руки младшего, сжимая запястья так, что тот зашипел от боли в пострадавшей руке, и на глазах его выступили невольные слёзы. - Я тебе не позволю себя калечить! – зло проорал старший. - А я у тебя разрешения не спрашиваю! Отпусти, мать твою, мне больно! - А ты думаешь, что ломать руку не так больно?! Приятно?! Если так, то ты идиот! – Леон рывком развернул близнеца, оттаскивая его от злосчастного стола. Младший дёргался, но высвободиться не мог. А от боли в запястье уже хотелось выть. - А ты думаешь, что я не знаю, что такое боль?! Если так, то сам ты идиот! - Если знаешь, то какого чёрта хочешь сам себе её причинить?! Какого хрена ты с завидным постоянством с катушек слетаешь?! - Отпусти! – уже не слушая брата, выкрикнул Дориан и вслепую ударил. Леон рефлекторно отпустил его и через секунду ударил в ответ. Хотел пощёчину, а получилось кулаком. Сильно. Затуманенный алкоголем мозг не справлялся с контролем над телом. Дориан упал, ударившись об батарею. Зажал ладонью пострадавшую скулу и глаз, жмурясь, морщась. От резкой смены положения тела в пространстве голова закружилась в разы сильнее и начало мутить. У Леона внутри всё оборвалось, когда с опозданием до него дошло, что сделал. И он был не уверен в том, что младший не ударился головой; у самого из разбитого носа текла кровь, но он этого даже замечал. Упал перед близнецом на колени, осторожно отвёл руку от лица. - Ди, ты в порядке? – уже тихо, тревожным полушёпотом. Дориан несколько секунд никак не реагировал, пытаясь для самого себя понять, как он себя чувствует. Мотнул головой и снова зажмурился. - Тошнит, - ответил на выдохе. – Блять… Мне нужно в туалет, иначе я прямо здесь блевану, - поднялся на ноги, пошатнувшись, и пошёл в ванную комнату, старший помог ему до неё дойти. Когда желудок опустел и Дориан уронил голову на сиденье унитаза, переводя дыхание, Леон сел на пол рядом с ним, ненавязчиво тронул за плечо. - Нормально всё? - Бывало и лучше, - пробормотал младший, не поднимая головы. – Но жить буду. Леон вздохнул, покачав головой, и аккуратно отстранив брата от унитаза, обнял. Тот без вопросов устроил голову у него на плече. - Ты главное не делай так больше, хорошо? – попросил старший. - Больше мне пить нельзя… По крайней мере сегодня. - И это тоже. Но я имел в виду твой план сумасшедший, камикадзе ты мой доморощенный. - Ага, смертник, - фыркнул Дориан, но не отстранился и даже глаз не открыл. – Где-то я это уже слышал… - А ты не вспоминай. И от темы не уходи. Обещаешь не делать глупостей? Дориан подумал немного и ответил: - Пообещаю только в том случае, если и ты пообещаешь руки не опускать. Доктора со своими прогнозами пойдут к чёрту, я уверен в этом, ты только верь в себя и тренируйся. - Кажется, у меня нет другого выбора… - Леон чуть ухмыльнулся. – Хорошо, обещаю. Теперь твоя очередь. - Обещаю, что руки у меня останется две, - младший поднял руки, - и они будут целыми. - И про всё остальное на всякий случай тоже пообещай. А то я твою фантазию знаю… - Иди к чёрту! – резко, но совершенно беззлобно, даже смешливо. Они вернулись в спальню. Леон принёс младшему льда для запястья и, устроившись рядом, спросил: - Уверен, что тебе не нужно в больницу? - Перелома у меня явно нет, а с ушибом обращаться за медицинской помощью не обязательно. - А вдруг трещина? - Сомневаюсь. А если к утру станет хуже, тогда и поедем в больницу. Точнее, я поеду, а ты отправишься на запись, - Дориан хитро ухмыльнулся и получил слабенький подзатыльник. - Обойдёшься. Не суждено сработать твоему хитроумному плану, - старший также ухмыльнулся, но быстро посерьёзнел. – Ди, а ты головой не ударился, когда упал? И вообще… как она? Не кружится? - Кружиться она будет у тебя, если наутро у меня нальётся фингал, потому что я тебе ох как врежу за то, - отозвался Дориан и, быстро избавившись от одежды и побросав её прямо на пол, забрался под одеяло. Леон последовал его примеру и ответил: - Вот почему ты не можешь не язвить? Я же волнуюсь! И я завтра тоже «красавцем» буду, потому что ты мне кулаком прямо в нос заехал. - Ну… я могу одолжить тебе тональный крем, - протянул младший и перевернулся на бок, игриво смотря на брата. – И раз тебе это так важно – с головой у меня всё в порядке, кружится она только от алкоголя и не болит. - Это хорошо, - кивнул Леон. Помолчал пару секунд и задумчиво добавил: - А завтра она будет болеть у нас обоих… - У четверых. Они посмеялись и погасили свет.